Белый телохранитель

Император путешествует один. Ни услужливой свиты, ни ворчливых советников, ни грозной стражи он не берет с собой в повозку, где нет более никого. Только он и его верный телохранитель. Внутри повозки достаточно места для них обоих — Цзюнь У может выпрямиться во весь свой величавый рост, не задев головой потолка. Он откидывается на подушки и небрежно задергивает легкую занавесь на окне, словно облаком укрывая мир от собственного света. Испепеляющего. Одеяния императора, посланного миру Небесами, слепят белизной. Цзюнь У словно укрыт мягкой пеленой снега, увенчан тяжёлым темным золотом, алчно сверкающим от случайных бликов солнца извне. Белым-бело и облачение его телохранителя. Холодный металл наручей начищен до блеска, отражая овал маски с прорезями для глаз. Никто ни разу не видел его лица. Ещё ребенком он попал во дворец после гражданской войны, унесшей тысячи жизней. Должно быть, и семья его сгинула в огне. Цзюнь У не заменил ему семью. Он заменил ему все — кров и еду, воздух и солнечный свет, сладость первого поцелуя и первую кровь на руках. Император вдохнул жизнь в того, кто уже был мертв, но воскрес ради служения своему Владыке, подарившему ему эту маску. Она всегда при нем с тех пор. Белая, как пустой лист бумаги, смиренно ожидающий касания кисти, вольной рисовать что угодно на этой чистоте мазками вязкой черной туши. Лишь брызги крови порой вымарывают ее алыми росчерками, становясь последним, что видит в своей жизни поднявшийся против Владыки глупец. «Белое Бедствие». Цзюнь У часто слышит, как это имя шепчут за спиной его телохранителя с трепетным ужасом. Это имя ему по душе — если, конечно, её осколки ещё сохранились в нем. Белое Бедствие не знает пощады, не знает страха и сомнений, и зловоние смерти всегда окружает его. Он вскидывает голову, за мерным стуком колес заслышав что-то, чуждое природным звукам лесной тропы. Бесшумная белая тень коротко кланяется Владыке и, уловив разрешающий кивок, выскальзывает в окно повозки. Цзюнь У смыкает веки и расслабленно выдыхает, слегка приподняв уголки губ. Не меняясь в лице, он безмятежно вслушивается в сдавленные крики и хруст костей, удовлетворённо кивая на особенно благозвучный задушенный хрип. Длинные пальцы императора отстукивают по колену в такт дивной музыке чужой смерти. Лишь зловещий блеск глаз слегка портит умиротворённое выражение красивого лица, не омрачненного ни единой тревогой. Он поднимает ресницы, ощутив дуновение воздуха на своей коже. Чужая безликая маска смотрит на него белоснежной пустотой. Цзюнь У медленно поднимает ладонь, касаясь маленького алого пятнышка там, где на лице находились бы губы. Император стирает его подушечкой большого пальца и мягко велит: — Сними ее, Сяньлэ. Белое Бедствие слушается. Его пальцы ловко разбираются с завязками на затылке; ленты опадают к чужим ногам вместе с маской, открывшей чужому взгляду лицо своего обладателя. Мягкие черты дышат юностью и невинностью, несмотря на реки чужой пролитой крови. Цзюнь У нравится это в нем. «Се Лянь». Так его имя, которым он назвался, явившись во дворец. Так его имя, оставленное прежней жизни — жизни, где остались лишь пепел родных тел и зародившаяся в чистой душе жажда мести. Идеальное оружие, умоляющее только направить его. И Цзюнь У направляет умелой рукой. Он знает, против кого поднять меч и кому приставить к горлу нож. Знает, кого искусно прогнуть властью, а кого сжечь дотла, как сжег он когда-то половину своего мятежного королевства, огнем в чужих руках расчищая путь светлому будущему. Но одежды его белы, и некому упрекнуть его. Сяньлэ, его Сяньлэ — слеп; прорези в маске слишком узки, чтобы узреть истину, таяющуюся в ласковом взоре Владыки, ядом пропитавшую сам воздух, которым он дышит. Зловоние смерти идёт по пятам за Се Лянем, поскольку преследует вовсе не его — а того, за кем следует он. Цзюнь У гладит его по щеке, чувствуя под пальцами не мягкость кожи, но режущую сталь; ведёт ладонью по изгибу шеи, словно по рукояти меча. Его совершенное оружие льнет пылкими губами к твердой руке, простодушно радуясь ласке. — Они все мертвы? — произносит Цзюнь У глубоким бархатным голосом, что обыкновенно читает молитвы и благословляет подданных. Сяньлэ кивает с лёгкой улыбкой на губах. — Абсолютно все, Владыка. Возница ничего не заметил. Больше никто не потревожит вас. — Нас, — поправляет Цзюнь У, и лицо юноши заливается нежно-розовым румянцем. Владыка поворачивает его пальцами за подбородок, сминая лепестки губ властным поцелуем, но сразу же отстраняется, не позволяя лишним ощущениям затуманить впечатлительный юный разум. Сяньлэ смаргивает пелену с глаз, завороженно глядя на своего покровителя с немым вопросом. Дождавшись кивка, он расцветает смущенной, но радостной улыбкой, и опускается на колени. Белое Бедствие откладывает маску, чтобы устроиться меж чужих разведенных бедер. Цзюнь У наблюдает, как пальцы Се Ляня ныряют в складки светлой ткани императорских одежд, ощупывая с робким трепетом пылающее жаром твердое возбуждение. Но наблюдает недолго. Император милостив, однако сегодня не тот день. Тяжёлая ладонь ложится на затылок юноши и резко дёргает ближе, вжимая его лицо в пах. Сяньлэ мычит удивлённо из-под нижних одежд, опаляя обнаженную кожу сбивчивым дыханием. Помедлив, он касается плоти нежными губами, целомудренно целуя крупную головку, прежде чем вобрать ртом. Цзюнь У выдыхает хрипло, запрокидывая голову. Как же хорошо. Жар чужого тесного рта постепенно продвигается дальше, заглатывая толстый длинный ствол. На глазах Се Ляня от усердия проступает пара слезинок; император благосклонно утирает их, оглаживая порозовевшие щеки. Сяньлэ втягивает их, плотно сжимая губы, и Цзюнь У стонет несдержанно, хрипло, вцепляется жестко в чужие волосы. Рука рывком развязывает тугой пучок, и тот рассыпается длинными шелковыми прядями, скрывая лицо юноши. Владыка вновь вплетает в них пальцы, наматывает, натягивает до чужого гортанного стона, вибрацией прокатившегося по члену в узком глотке. Цзюнь У стонет в ответ, выплёвывая ругательство; мягкие черты его, будто излучающие свет, вдруг ожесточаются. Нахмуренные брови, прикушенная нижняя губа, испарина на лбу и дикий жаждущий взгляд. Цзюнь У ведёт, и контроль его под угрозой. Белое Бедствие отсасывает ему, владея своим горлом столь же виртуозно, сколь обычно перерезает чужое. Прикрыв глаза, Се Лянь с упоением насаживается ртом быстрей и быстрей, и даже тряска повозки по неровной дороге не мешает ему ласкать своего Владыку с неповторимой аккуратностью, ни разу не задев кожу зубами. Он доводит Цзюнь У до разрядки, удерживая сильными ладонями вздрагивающие от наслаждения бедра и осушая его глоток за глотком. Отстранившись, Сяньлэ улыбается раскрасневшимися губами, в краях которых виднеются подтеки чужого семени. Цзюнь У собирает их горячим сильным языком, толкаясь его кончиком поочередно в каждый уголок и выбивая из чужого тела сладкую утомленную дрожь. Оправив слои белоснежных и совсем немного примятых одежд, он позволяет Се Ляню лечь головой на императорские колени. Тот выдыхает благодарно и закрывает глаза, устраиваясь удобней. По-детски укладывая ладонь под щеку, Белое Бедствие жмурится от удовольствия, чувствуя, как Цзюнь У гладит его по макушке и перебирает распущенные по плечам волосы. — Отдыхай, Сяньлэ, — говорит Цзюнь У, и нечто похожее на тепло проскальзывает в его ровном тоне. — Набирайся сил. Его совершенное оружие нуждается в отдыхе — ведь оно охраняет не только его тело, но и осколки раздробленной когда-то на части души.