Особенности финского Рождества

      «Просыпаться» на финском – herätä. Студент из России рассказал Хёнджину значение слова, на которое herätä по звучанию очень похоже. И Хёнджин вспоминал его каждое утро, когда месил ногами снег в кромешной темноте по пути в кампус. На часах было 10 утра.       Ещё Хёнджин материл себя и свою забывчивость: если бы он скопировал проект на флешку, то сейчас лежал бы с ноутбуком в тёплой кровати. Потому что только такие дурни, как он, попрутся в универ в день самоподготовки. Хёнджин поморщился. Отмерзшие щёки и нос еле поддались этому порыву.       Студент проскрипел половину пути, когда нечто зацепило его взгляд. Рога. Они торчали из-под снега, припорошенные, едва задетые светом фонаря. Хван остановился, мелко задрожал. За семестр здесь он встречал белочек, лисиц, даже оленя – животные спокойно разгуливали в черте города. Но это были козьи рога.       Хёнджин сошёл с дорожки. Ухнул по колено. Выпустил облачко пара, подняв глаза к небу, но продолжил идти. Обладателя рогов скрывал сугроб, что намело ему под бок. «Ну что, это козлик или козлик?» – Хван расчистил снег. Плюхнулся на зад. Попытался отползти паучком на четырёх конечностях, но сапоги застряли. Снег насыпало в голенище. Хёнджин взвизгнул от обжигающего холода.       А человек – ибо это был человек – даже не шелохнулся. «Может, на маленькое Рождество перепил?» – Хёнджин перевернул его лицом вверх. Из бледных губ взлетал пар. Длинные ресницы побелели от инея, а щеки и нос выделялись опасной краснотой. «Ещё жив».       Спасать. А потом уже разбираться, почему рога и как он там оказался. Хёнджин поднял безвольное тело, обтряхнул. Взвалил на плечо. Поплёлся в общагу, вспоминая, как оказывать первую помощь при обморожении.       Найдёныш был таким мертвецки ледяным, что за дорогу снежинки не растаяли на его пепельных волосах. Он лежал под одеялом шарнирной куклой. Так неподвижно, что Хёнджин уже раз пять подносил зеркальце к его рту – проверить, дышит ли. Сделал ли он всё, что мог?       Хван придвинул икеевский стул к единственной кровати и взял чужую руку. Принялся растирать тонкие пальчики, пока они не потеплели. Хмыкнул. Приложил ладонь – его рука была длиннее на целую фалангу. Незнакомец потянулся.       Разлепил мокрые ресницы, нахмурился. Повернул голову. Хёнджин выронил его кисть. «А глаза у него скорее оленьи». Персонаж с винтажной открытки, нарисованный акварельными красками.       – Есть хочу, – прохрипел он.       Хёнджин тут же подорвался на другой конец студии. В холодильнике оказалось негусто, а драгоценные рамёны тратить не хотелось.       – Морковную запеканку будешь?       Незнакомец угукнул. Хёнджин облегчённо выдохнул: запеканку ему завернули с собой после небольшой вечеринки в честь маленького Рождества, а финская кухня иностранному студенту как-то сразу не понравилась. Короче, laatikko не спасла даже кимчи. Хозяин апартаментов поставил форму греться, а сам достал лакричный ликёр. Полез за чашкой и чуть не грохнул её. Всё из-за откровенно изучающего взгляда его гостя. Или потому что Хван посматривал на него в ответ? Да ладно. Они оба друг на друга пялились.       – Чтоб изнутри согреться.       Пить в этих целях Хёнджин тоже научился в Финляндии. Парень сел, принял чашку обеими руками. И если к рогам, что держались как родные, Хёнджин почти привык, то свисающие из-под одеяла копытца вызывали вопросы. Всё в этом незнакомце – одна большая загадка.       Он хлопнул ликёр одним глотком и даже облизнулся. «Ух ты!». Вот так вот пить горько-сладкий ликёр с жгучим перечным послевкусием Хёнджин до сих пор не умел.       – Как тебя зовут? – спросил он, как только кружка коснулась стола.       – Феликс, через «икс».       «Тоже не местный что ли?». Гость поперхнулся воздухом и постучал себя по груди.       – Я Хёнджин. Через «игрек» и «у».       Нефинское имя зашевелило извилины в голове собеседника, меж бровей пролегла складка.       – Откуда ты?       – Из Кореи.       «Только бы не спросил, из какой и ел ли я собак» – Хёнджин мысленно скрестил пальцы.       – Ко-ре-я, – проговорил Феликс.       «Видать, сильно головой ударился». Гость фыркнул. Пропищала микроволновка, и Хёнджин помчался на её требовательный зов.       – Как тебя под ёлочку принесло-то, подарок?       – Ох… – Феликс потянулся почесать затылок, шикнул. – Не помню.       И уставился на Хёнджина честными-честными глазами. «Не хочешь рассказывать – ну и не надо» – Хван прищурился, проскрипел ножом по тарелке, разделывая невиновную запеканку. Поставил блюдо перед Феликсом.       – Ой хорошо, – он уплетал морковное недоразумение так, будто только по праздникам его и ел. – Но мой прапрапрапрадедушка говорил, что нет ничего вкуснее непослушных детишек.       Хван уставился на Феликса. Тот уставился в ответ. Они единодушно лупали друг на друга глазами в немой сцене.       – Шутка.       – А-а-а… Извини, у меня тяжело с сарказмом и всем таким. Культурные различия. Феликс был больше занят едой, чем им. И Хван бесстыже его разглядывал, подперев голову рукой. Холодный, мистический, обманчиво безобидный… Герой сказки, предлагающий тебе заведомо проигрышную сделку.       – А чем ты занимаешься? Просто вид у тебя, – Хёнджин многозначительно обвёл всё, от копыт до рогов.       – Дарю подарки, с праздниками поздравляю.       «Значит, аниматор» – заключил Хёнджин. Феликс усмехнулся. Его смех походил на трель птицы.       – Забавный ты, – он метнул на Хвана взгляд исподлобья.       Лицо защипало, будто только после улицы. Попал куда нужно. Гость откинул одеяло и заозирался в поиске своих вещей.       – Уже уходишь? – Хёнджин потянулся к нему рукой, но тут же вернул обратно.       – Да, – Феликс легко процокал к вешалке и натянул белую шубу «под овчину».       Видимо, слово «спасибо» он благополучно забыл. Хван покусывал губы, не зная, чем ещё задержать его.       – Феликс… может, дашь мне контакты? Чтобы отписаться, как доберешься домой. Я буду волноваться.       – Волноваться? – он застыл, не продев руку в лямку красного рюкзака. Скосил глаза на Хёнджина. – За меня?       – Ага. Я же, вроде как, тебя спас, – он скрестил руки на груди.       – О, конечно. Записывай: Финляндия, пять девяток, Корватунтури. Это почта.       Смысл слов доходил по крупинке. Хёнджин покрутил в пальцах огрызок карандаша, не выведя и линии.       – А смс-ку ты пришлёшь голубями?       – Нет, письмом, – ответил Феликс на полном серьёзе и добавил, выглядывая из-за входной двери: – Я очень люблю бумажные письма.       Финский язык был обязателен для всех иностранных студентов. Хёнджин на него прилежно ходил, старательно пытаясь издать своим речевым аппаратом твёрдую раскатистую р. «Как хорошо, что в «Hyvää Joulua» её нет» – Хёнджин прочитал тему урока.       Роува Косунен выкатилась к доске, подпрыгивая, как мячик. Её глазки блестели, будто в термостакане был не только кофе. Ну или она закусывала конфетами с водкой.       – Здравствуйте-здравствуйте! Это последнее занятие в уходящем году, поэтому оно будет очень праздничным.       «Для Вас – в первую очередь» – Хёнджин листал учебник до нужной страницы. Что скрывать, большинству студентов непростой финский был абсолютно по боку. Его и захочешь – хрен выучишь.       На развороте урока текст обтекал весьма красноречивые картинки: старик с козьими рогами и копытами варит в котле ребёнка. Глоток застрял в горле. «Мой прапрапрапрадедушка говорил, что нет ничего вкуснее непослушных детишек…». Мороз забрался под свитер, Хван встряхнулся.       Он иногда вспоминал Феликса. Слишком странный, чтобы просто выкинуть его из головы. Хёнджин никому не рассказывал об этом случае. Будто если он хоть заикнётся – магия того неудачного утра исчезнет.       – Текст читаем по абзацу каждый. А начинает… Хёнджин!       Он принял это стоически. Даже десяток звуков «р» меркли перед тайной, что Феликс за чупакабра такая. Хёнджин прокашлялся.       – Одна из рождественских традиций – дарение подарков. И если в других странах за это отвечает Санта или Святой Николай, то в Финляндии – Йоулупукки. Сейчас его изображают стариком в красных одеждах, но его образ не всегда был таким добрым.       – Йоулупукки происходит из языческого обычая – йольского козла, – подхватил другой студент.       Тревожные звоночки раздавались в голове. Словосочетание, деталь, картинка – всё заставляло то и дело дёргать плечами и оборачиваться. Слишком много совпадений. Хёнджин гнал дурацкие теории о Феликсе прочь: не мог же он притащить домой волшебное существо сомнительной морали?       Цепочка закольцевалась, и Хван прочёл последний абзац:       – Ежегодно на почту Йоулупукки приходит до 500 тысяч писем и открыток со всего мира: жители южных стран спрашивают о зиме и снеге, а северных – о его помощниках и оленях. Каждый может послать Йоулупукки письмо…– Хёнджин завис с приоткрытым ртом.

Финляндия, 99999, Корватунтури.

      Душно. Кашель раздирал глотку, Хёнджин стучал себя по груди. Когда лёгкие перестали проситься наружу, он глотнул из термостакана. К счастью, абзац и так закончился.       Хван подпёр лоб ладонями. Он показался гриппозно горячим, а перед глазами – текст из учебника. «Что, если Феликс не городской сумасшедший, а древний праздничный дух?.. Йоулупукки». Истеричный смешок рвался наружу.       – А теперь, – преподавательница хлопнула в ладоши, – мы все напишем ему письмо! Устойчивые выражения будут на доске…       «Знали бы Вы, роува, что ваш Йоулупукки прекрасно говорит на английском». Ручка жалобно скрипнула в кулаке. Хёнджин посмотрел в панорамное окно, что на четверть засыпало снегом. Оцепенел.       Феликс дёрнулся, пытаясь спрятаться за угол. Передумал. Подкрался ближе, на середину окна, и приложил ладони к стеклу, чтобы не отсвечивало. Чтоб наблюдать за охреневающим Хёнджином, как за рыбкой в аквариуме, удобней было. «Ну вот так вот, да исподтишка?!».       – Смотрите! – он ткнул пальцем в окно.       Феликс даже не шелохнулся. Выпрямился, стоя у самого стекла, и сверлил Хёнджина чёрными глазами.       – Но… там ничего нет.       Йоулупукки покачал головой с тонкими рожками, победно улыбаясь. Хван резко согрелся. Рука на парте сама собой сложилась в интернациональный жест из среднего пальца.       – Да тут один козёл пробегал.       Шведский герцог Юхан III в рождественский вечер 1562 года привёз в Або свою жену, польскую принцессу Катерину Ягеллонку, которая, чтобы согреться, пила то, что позже стало глёгом. И спустя столетия Хёнджин – Або успел стать Турку – занимался тем же самым на рождественской ярмарке. Грелся красным вином со специями.       Пар с ароматом кардамона и гвоздики поднимался от стакана и теплил кончик носа. Хван сощурился, ища лавку с имбирным печеньем. Взгляд скользил поверх капюшонов и шапок. Но его рожки торчали выше.       Хёнджин ломанулся в толпу, расплескал глёг, но схватил Феликса в охапку. Тот страдальчески вздохнул. «Только бы не бодался».       – Поймал! Эй, как за мной следить – ничего не жмёт, а как я хочу встретиться – надо обязательно бегать? Нечестно.       Феликс вывернулся из объятий и уставился на своего пленителя, надув губы.       – Ты сам меня послал. Жестом!       – А должен был открытку отправить? – Хёнджин попытался заглянуть в черные глаза, уворачиваясь от рогов. – Ну не дуйся, давай я куплю тебе глёг.       На секунду глаза Феликса засияли детской радостью. Знаете, когда первый раз за год видишь огромную наряженную ёлку, и огоньки отражаются в зрачках не хуже, чем в стеклянном шаре. Только Хёнджин не очень походил на ёлку.       – Мне? – Феликс отвернулся, заложил большие пальцы за лямки красного рюкзака. – Я не пью на работе.       – Безалкогольный.       И Феликс сдался. Хёнджину тоже нужен бы ещё стаканчик – он почти всё пролил. Но ничуть не жалел об этом. Они пробирались обратно в потоке: в одно ухо влетали разговоры на шведском, а в другое – на финском. Встали в очередь. Хёнджин повернулся спросить что-то, но Йоулупукки приложил палец к губам. К своим очень притягательным малиново-красным губам.       Феликс наклонился. Перед ними девочка о чём-то оживлённо разговаривала с мамой, подняв руку едва ли не выше головы, чтобы держаться за её варежку. Местный Санта достал крохотный блокнотик из внутреннего кармана. Хёнджин заглянул за плечо, едва дыша.       Майа Лесонен, 7, хочет куклу Эльзу.       Рёбра до предела сжались, выталкивая весь воздух мокрым паром. Настоящий. Волшебный. «Стоп, он что, мысли читает?!».       – Ага. Лучше вслух со мной не разговаривать: Рождество встретишь в психушке.       «И как много он слышал?». Щёки побагровели, Хёнджин тут же втянул шею поглубже в шарф. Подошла их очередь. Смущение немного улеглось, пока Хван расплачивался.       – Значит, ты не Феликс? – он протянул стаканчик, отойдя за фургон.       – Ну нет же, Йоулупукки – это работа.       – И много вас? – спросил Хёнджин на ходу, потягивая глёг маленькими глотками.       – Очень. Вся моя семья. Но почему-то ты видишь только меня, так странно.       – Рядом с нами сейчас ещё кто-то?! – Хёнджин покрутился на месте.       Феликс улыбнулся, помотал головой. Взял за руку и отвёл в сторону от основного прохода. У пары закрытых лавочек с деревянными ставнями почти никто не бродил. Даже снежинки на брусчатке успевали полежать тонким кружевом. А гирлянды из светодиодов и ненастоящего остролиста – исправно работали. Лёгкие покалывало от быстрой ходьбы.       – А я не должен? Видеть.       Они остановились, друг напротив друга. Феликс прижал палец к губам Хёнджина, покачал головой. Жар от трёх слоёв одежды просачивался под кожу, плавил кости.       – Не должен, – прошептал он. – Видеть меня, переживать за меня, помнить…       Неприятное чувство зашевелилось под кожей. Хёнджин внимательно следил за Феликсом, будто он вот-вот выкинет трюк. Но тот казался безмятежным и даже радостным.       – Ой, омела, – Феликс посмотрел наверх, на гирлянду. Улыбнулся и прильнул к Хёнджину. Глаза – два снежных шара – смотрели снизу-вверх. – У тебя в Корее есть омела?       Не успел Хёнджин ответить – его притянули за ворот. Феликс впился в губы, не принимая возражений. А Хван и не возражал. Обнял веснушчатые щёки ладонями, загораживая их поцелуй от холодного мира, и скользнул по верхней губе, обнял нижнюю, чуть сжал… Пьянящие, сладкие и абсолютно волшебные. И пофиг, что его собственные потрескаются.       Феликс размяк, прижался к каждому изгибу тела. Хёнджин целовал неспешно, нежно, почти лениво. Он здесь, и он никуда не денется. И не отпустит. А Феликс приподнимался на носочки, тянулся за большим, капризно прикусывал напоследок.       Когда казалось, что ещё немного – и они задохнутся, Хёнджин отстранялся. И можно было бы закончить. Но Феликс приклеился к нему голодным грустным взглядом, и винные губы встречались снова. И снова. Раз двенадцать Феликсу нужно было ещё немножко Хёнджина…       Двенадцать раз, прежде чем он исчез.       Хван стоял у закрытых лавок, в стороне от праздничного шума, совсем один. Изнутри терзало смутное чувство – что он не должен кого-то потерять. Хёнджин стянул перчатку и коснулся припухших влажных губ. Они ещё слегка пульсировали. «Как от поцелуев». Над головой омела росла на остролистнике.       И всё бы ничего, но остролистник был искусственным. А омела – настоящей.