Особенности финского Рождества

      Все дни от Рождества до Нового Года Хёнджину казалось, словно он что-то забыл. И нет, не сдать лабораторную или купить подарок. От сердца оторвали кусок, и жизнь больше не была прежней, а Хван даже не знал, почему.       Минна предположила сезонную финскую меланхолию от нехватки витамина D. Алекси предложил выпить. Напиться так, чтобы забыть, что ты что-то забыл. Поэтому Хёнджина притащили на новогоднюю вечеринку, где он уже минут двадцать залипал на украшение из соломки под потолком. Химелли. На ромбах побольше висели ромбы поменьше, и так слоёв пять.       – Чего завис? – Минна приземлилась на диван и всучила тарелку винегрета.       Единственное, что пришлось Хёнджину по вкусу. Но с дайконом было бы лучше.       – Для чего эти штуки? – он кивнул на химелли.       – От злых духов, которые бродят во время Йоля. Традиция такая.       Засвербело в затылке. Хёнджин припоминал что-то про Йоль. Что-то из уроков финского.       – Разве он ещё не закончился?       Минна посмотрела ему в глаза с загадочной улыбкой.       – Почти. Йоль заканчивается сегодня.       Хёнджин встал, голову вскружило. Чуть пошатываясь, он побрёл к столу с напитками, где Алекси заставил его опрокинуть шот минтту, хотя Хван шёл за игристым. Забыть, что ты что-то забыл.       Потом они смотрели концерт или музыкальную премию, орали во всю глотку хит года… Даже Хёнджин, даже на финском. Затем он продул Алекси в бирпонг (коньякпонг?), но достойно. Следом из всех чатов посыпались «Torilla tavataan» с разным количеством опечаток. Ребята похватали все недопитые бутылки и начали одеваться, но в их состоянии это превратилось в целый квест.       – Фак, телефон оставил, – Хван попрыгал обратно на необутой ноге.       Шарился по дивану, посмотрел на столах и даже на подоконнике. Времени оставалось минут тридцать, а им ещё до площади добираться пешком. Всё вспотело под верхней одеждой, когда Хёнджин наконец нашёл. Айфон висел на ёлке.       Кто-то зацепил его за брелок из бусин, а рядом болтался соломенный козлик. Неуловимая мысль просвистела в голове. Хёнджин забрал телефон и козлика.       – Что это? – спросил он у Минны, протягивая игрушку.       – Да ладно?! Кто повесил на мою ёлку Йоулупукки? А ну признавайтесь!       Но никто из их компашки, естественно, не признался.       – Поздравляю, теперь ты должен передать его дальше таким же образом, – знакомая загнула пальцы Хёнджина ладонью.       Он улыбнулся. Спрятал соломенного козлика в карман – подальше от снежинок. Игрушка приятно лежала в руке. На сердце потеплело и расцветали подснежники. Тогда же Хван решил, что оставит её.       Всю дорогу он смотрел под ноги, чтоб не поскользнуться. «Йоулупукки». Об это слово можно язык сломать, но Хван продолжал шептать его в шарф. Что-то не вязалось: он не помнил, почему оказался дома, не скопировав проект; о чём был последний урок финского; как он телепортировался из одной части ярмарки в другую. Хёнджин будто бился лбом об стену.       Минна присвистнула. Алекси выдал трехэтажное удивление. Хёнджин поднял голову.       Романтичный фасад художественного музея загораживала светящаяся ель. Красиво. Но не настолько, как танцующие в небе огни. Северное сияние расходилось лентами от звезды на вершине, бросая отсветы на шпили и стеклянную крышу музея. В Турку. В минус два. Просто магия.       Алекси крикнул, но Хёнджин не расслышал.       – Йоулупукки зовут Феликс.       – Чего? Ты дал ему имя?       Толпа, что не вместилась на площадь и перетекла в парк, веселилась словно за стеклом. А Хёнджин наблюдал со стороны. В голове гудело, будто по ушам хлопнули. «Феликс». Его Хван нашёл зимним утром по пути в кампус. О нём читал текст на уроке. Его… его губы со вкусом глёга он целовал без устали. Всё сложилось. Хёнджин зажмурился, сдерживая подступающие слезинки, а внутри всё так же горело: от досады и… желания повторить.       Стукнули куранты на православной церкви. Раз.       «Легко рисковать без последствий?». Феликс поцеловал его, потому что думал: Хёнджин забудет навсегда. А он взял и вспомнил. Два. Хотелось смеяться и плакать. Три. «Глупый, глупый козлик». Четыре.       – Эй, Хёнджин! – докричался Алекси через звон. Пять. – А ты чего хочешь?       Шесть.       – Подарить кое-что Йоулупукки.       Семь. Алекси заржал как не в себя. Восемь. Хёнджин ухмыльнулся. Девять. Он представлял, как Феликс записывает это желание в свой маленький блокнотик, краснея. Десять.       Одиннадцать. «Главное, чтобы на него не отозвался его прапрапрапрадедушка». Двенадцать.       Кажется, Хёнджин был в кровати. Возможно, даже в своей. Башка раскалывалась так, что хотелось придержать её обеими руками. Он с трудом разлепил один глаз.       Феликс навис над ним, как Святая Лючия. Положил на лоб маленькую сухую ладонь, и тут же избавил от похмелья. Захотелось её поцеловать, эту волшебную ручку. Да хоть копытце.       – Чего бантик на себя не повязал? – пробасил Феликс и наклонился к самому уху. – По-да-рок.       От бархатистого голоса внутри словно треснул лёд, и горячая кровь заструилась по венам. Мягкие пепельные волосы пахли морозом. Хёнджин резво проснулся. Вспомнил, что он вчера загадал. Одеяло не хотело натягиваться на краснеющее лицо. Феликс усмехнулся. Поднёс к сухим губам Хёнджина кружку воды. Он приподнялся на локтях, жадно глотал, капелька стекла из уголка на шею. Феликс проводил её туманным взглядом. Отвернулся. Губы растянулись в полуулыбке.       Йоулупукки перебрался с кровати на подоконник. Водил пальцем по морозным узорам на окне. Хван слегка поёжился, когда стопы встретились с холодным полом, а одеяло осталось на кровати: ему не повезло уснуть в одних трусах. Феликс покраснел и нарочито старался не смотреть на это великолепие.       «Ну что как девственник». Йоулупукки закусил губу и бросил колючий взгляд на Хёнджина.       – Может, потому что так и есть?! Вряд ли у меня много возможностей, когда выходишь к людям на месяц в году, и то завален работой по самые рога.       Хёнджин подошёл к подоконнику и разомкнул сведённые колени Феликса.       – Если ты скажешь «нет» – я пережелаю.       Дух помотал головой и снова глядел на него, как на чудо.       – Хочу, чтобы это был ты, – он облизнулся, задерживая кончик языка в уголке. – Представь, что после я всё забуду.       Хёнджин усмехнулся. По коже пронеслись будоражащие иголочки. Подушечка большого пальца огладила приоткрытые губы Феликса. Он потянулся следом, когда прикосновение разорвалось. Голодный. Хёнджин наклонился, зарылся пальцами в пушистые волосы, толкнулся носом об нос. Хван целовал так, будто завтра никогда не наступит.       Сам не заметил, как вжался сильнее между ног Феликса. Млеюще тепло. Тот быстро привык к размазанной нежности – повысил градус, проведя языком по самой кромке губ. И Хёнджин не сдержался с ответом – скользнул внутрь.       Феликс хотел быть ближе. Прильнул возмутительно одетым телом к почти голому Хёнджину, обвил его руками. И он обнимал его в ответ. Цеплялся ногтями за выпирающие лопатки и клетку рёбер, тихонько тёрся о бедро. От распирающего напряжения в пору скулить. Но это всё – для Феликса. Только он решит, когда уже можно.       – Ж-жарко, – прошептал тот в самые губы.       Хёнджин почти возликовал вслух. Поцелуи переместились из уголка по веснушкам на шею, зелёный ворот торопливо расстегнули, тут же припадая к белой коже губами. Феликс откинул голову, стукнул рожками по окну. А Хёнджин освобождал его торс – одежда сдавалась пуговица за пуговицей – и следовал поцелуями за своими руками.       Зелёная ткань сползла с плеч. Феликс вздрогнул. Бисеринки мурашек выступили на груди. Хёнджин погладил его спину, вздымающиеся бока, пресс, посмотрел в это румяное лицо с чёрными от желания глазами… Вобрал сосок, не разрывая зрительный контакт.       Феликс простонал. Впервые. И на его голос в Хёнджине отзывалось всё. Он играл с Феликсом, кружил по кромке ареолов кончиком языка, оттягивал, прикусывал и любовно чмокал под конец. А у самого каменная тяжесть сладко болела между ног.       Пальчики разделались со штанами рутинными движениями. Феликс приподнялся. Стряхнул брюки с копыт на пол. И Хёнджина в этот момент не интересовало, как звериные черты сливаются с человеческими. Он опустил взгляд между молочных бёдер и похоронил там. Аккуратный член лежал на животе. Хёнджин легонько погладил его вдоль, тот дёрнулся. Феликс подавил всхлип.       Поднял румяный взгляд на Хёнджина, будто спрашивая: «Я тебе нравлюсь? Ничего, что так быстро? Можно положить руку тебе на голову?». О, Хёнджин с удовольствием прочитал бы сейчас его мысли.       Он утянул Феликса в мокрый поцелуй, отвлекая от глупостей. Обхватил член и мягко заскользил, чувствуя, как тот наливается под пальцами. Хван хотел стоять перед ним на коленях.       Стон разнял поцелуй и обжёг губы. Хёнджин оторвался от Феликса, чтобы спуститься.       – Нет! – он сцепил ноги вокруг талии.       Уставился ошарашенно, будто сам от себя такого не ожидал. Успокоился. А затем тронул живот Хвана. Шёлковым касанием спустился к резинке и сдвинул её ниже, обнажил тёмную дорожку. Ещё ниже… Хёнджин намёк понял. Феликс слез с подоконника и повернулся спиной, отставил кругленький зад. Его желание – закон.       – Это что, хвост?       Хван тут же пожалел, что вылетело так резко.       – Да, – Феликс обернулся через плечо, закусывая палец.       «Рога, потом копыта… Странно уже удивляться хвосту» – Хёнджин погладил тонкое основание. Феликс выгнулся, ударил ногой об пол. «Ему нравится?».       – Очень…       Хёнджин смял в ладонях нежные ягодицы, чуть развёл. Коленки ударились о плитку. Прочертил мокрую линию от яичек до основания хвоста: тот задрался почти вертикально. Хван отпустил половинки, любуясь красными следами от пальцев. Звонко шлёпнул (Феликс ахнул на фоне), перехватил удобнее.       Розовое отверстие чуть приоткрывалось, когда Хёнджин нажимал сильнее. Он тронул его языком. Обводил, надавливал, проталкивался внутрь. Феликс поджал ногу. Весь извернулся, пытаясь подсмотреть, и бил копытцем об пол, когда становилось слишком хорошо. Он был таким податливым.       Поэтому на смену языку быстро пришли смазка и палец. Хёнджин подвёл подушечку к нужной точке, наклонился, чтобы поймать реакцию Феликса. Погладил с нажимом. Он вздрогнул всем телом, подоконник скрипнул от натиска его рук. Хёнджин облизнулся. Оставил внутри пустоту. Дух рыкнул, сверкнул глазами через плечо, «взрыхлил» ногой пол.       – Тише-тише, – Хёнджин чмокнул между лопаток, – Держи.       Он ввёл два пальца, чувствуя, как туго мышцы их обхватили. Почти не мог двигать ими внутри, а Феликс… толкнулся назад. Приподнялся и повторил это снова. Всё, лишь бы почувствовать эйфорию. В голове – пустота, набитая тяжелым дыханием, тихими стонами и хлюпаньем. Хёнджин опомнился. Продолжил растягивать жадного духа, разнообразил движения.       Феликс дошёл до того состояния, что, не делай Хван ничего – он схватил бы его за руку и довёл себя сам. Но Хёнджину тоже не терпелось. Он вынул три пальца, вытер, рванул упаковку и раскатал латекс по члену. Подобрал прозрачные капли, стекающие по бёдрам Феликса. Добавил ещё. Головка упёрлась в растянутые мышцы, что чуть сжимались в такт дыханию.       – Может быть немного больно, волшебный, – прошептал Хёнджин над ухом и подался вперёд.       Ответом послужил стон. Внутри горячо. Локти духа подогнулись, он прижался лбом к холодному окну. На нём тут же осел конденсат. Хёнджин гладил кожу вокруг подрагивающего хвостика, пока Феликс привыкал к размеру внутри. Хван осторожно двинулся. Только сладкие звуки слетали с губ духа.       Он начал подаваться навстречу бёдрам. Их тела ударялись пошлыми шлепками. Хёнджин потянул Феликса за рожки, заставляя туловище изогнуться, а голову – запрокинуться. Замедлился и чмокнул в лоб. Сжал одной рукой талию, а другой поддерживал под грудь. Горло пересохло, исторгало только хрипы и стоны, слова умирали на губах. «Тебе бы колокольчик на шею». Как хорошо, что Феликс читал мысли.       Он сам раздвинул зад ладошками, чтобы принимать Хёнджина до основания. До конца. Полностью. Жаром их тел можно было топить ледники. С каждым ударом, грязным звуком, волны удовольствия растекались под кожей. Их прибивало к пылающему кому внизу живота. Он ширился, накалялся.       – Хёнджи-ин, – Феликс мог только стонать, – Избавь меня от этого.       Стоило отпустить его – он рухнул на заиндевелое окно грудью. Горячий член вжимался в руку, делая хватку ещё плотнее. Хёнджин обвёл набухшую головку. Прозрачная влага выступила и размазалась по всей длине. Феликс насаживался на Хвана ещё отчаяннее, пока его ладонь скользила вокруг него.       Это был Феликс. Его нутро упруго сжалось вокруг Хёнджина. Раньше, чем они оба вздрогнули, прижавшись друг к другу, как одно существо. Буря прокатилась внутри, будто передаваясь от Хёнджина Феликсу, и выплеснулась наружу. Горячие капли окропили руку. Но Хван выжал Феликса до конца. Уткнулся носом ему в шею и прикрыл глаза.       Северное сияние плясало под кожей. Если бы только Хёнджин раньше знал, какое оно тёплое, уютное и пахнущее морозом... Дыхание понемногу выравнивалось. Лёгкие жгло прохладой от окна. «Лучше не смотреть, что стало с казённым подоконником» – Хван выскользнул и прошёлся до мусорки.       – Я… уберу, – Феликс слегка охрип.       – Не смей, – Хёнджин подхватил его, пока тот не осел на пол – трясущиеся коленки совсем не держали.       Уложил на кровать и завалился рядом. Сегодня полагается спать минимум до обеда. Йоулупукки положил голову на грудь Хёнджина, и ему ничего не оставалось кроме как обнять его худенькую спину. Феликс будто прислушивался к сердцу, что билось под его ухом. Чтобы записать его желания в блокнотик.       – Тебе когда-нибудь дарили подарки? – Хёнджин гладил пепельные волосы.       Йоулупукки встрепенулся, словно успел задремать.       – Нет, – он поднял взгляд, – Ты мой первый подарок.       Вот так вот. Он нёс радость и кукол Эльз всем детишкам Финляндии, а сам оставался в тени: невидимый, несуществующий и всеми забытый. Пока в Турку не появился один странный Хёнджин. Подобрал, обогрел, напоил глёгом и...       – Тогда… Что ты хочешь на следующее Рождество?       Феликс приподнялся на локте, и на этот раз вид у него был отнюдь не святым. В тёмных глазах плясали бесята. Да он и сам – один из них. Накрыл губы Хвана своими, сминал и терзал развязными, уверенными мазками, будто клеймил его поцелуем.       – Тебя, Хёнджин.