После смерти я хочу оказаться там, куда уходят кошки

В России не осталось ничего романтичного. Ничего живого. Ничего, что не было бы поглощено серой скукой. Ничего, что нельзя было бы подписать «беспричинной русской тоской». Ничего, кроме молодого человека в длинном черном пальто, сером шарфе и ярко-оранжевой шапке с помпоном, которая была размером чуть ли не с его голову. Молодого человека у подъезда, что нетерпеливо переминался с одной ноги на другую и то и дело заваливался в сторону под тяжестью своего рюкзака. Молодого человека, что нервно перебирал пакет своих любимых развесных конфет, лежавших в кармане, и еле слышно подпевал песне в наушнике.  Его алый нос давал ясно понять, какая на улице стояла погода. Была середина осени. Снег еще не выпал, но порывистый северный ветер гнул тонкие стволы молодых берез, давным-давно стоявших голыми. Их листья опали еще вначале осени, а теперь медленно гнили на сырой и холодной земле. Парень чувствовал себя одной из этих березок: его тоже буквально сдувало с места.  Иногда казалось, что на Россию не хватило ярких карандашей, поэтому ее раскрасили теми, что остались после других стран. Небо сегодня стабильно серое, поэтому оно автоматом превращает все вокруг в такие же серые цвета. Ярко-оранжевая шапка парня контрастировала с унылой улицей, делая его белой вороной.  Хан Джисону надоело рассматривать потрескавшийся, грязный, весь в окурках асфальт, поэтому он поднял взгляд на панельный дом через дорогу. Его краска выцвела, местами потрескалась, а где-то и полностью отвалилась. Выглядело это грустно. Даже очень. Пара балконов выделялась. На одном из них скромно светилась гирлянда. И непонятно: хозяева украсили квартиру к празднику уже в конце октября, или же, наоборот, еще не убрали ее с прошлого Нового года. Другой балкон отличался своей новизной. Казалось, остальные балконы вокруг него выглядели немного оскорбленными таким роскошным внешним видом. На третьем было куча растительности. Хан хорошо помнит этот балкон. Он обожал рассматривать его летом, когда из окна свисал огромный плющ, обвивая собой уже не только балкон, но и сам дом, а у карниза висели горшки, в которых росли красивые фиолетовые цветочки, что очень нравились Джисону. Сейчас горшочки одиноко пустовали. Этот яркий «веселый» балкон очень сильно выделялся на фоне других и выглядел бельмом на глазном яблоке рутинной действительности.  – Ты деда мороза решил закосплеить? – знакомый голос раздался сразу же после противного звука пищащего домофона и не менее мерзкого скрипа железной подъездной двери. – А вот тебе косплеить никого и не надо. Ты родился клоуном, – вырвался из объятий друга Джисон, начиная идти в нужном направлении.  – Ой-ой-ой, наша белка разозлилась и теперь меня покусает, – страдальчески приложил ладонь ко лбу Хенджин, догоняя друга, – шарф повыше завяжи, Чан мне уши повыкручивает, если ты заболеешь. – Да я первый тебе что-нибудь повыкручиваю, принцесса на горошине, блин. Я замерз тебя здесь ждать. Мы не на прием к президенту идем, нахуй ты час прихорашивался? – Хану не в падлу ждать, Хану в падлу мерзнуть не за правое дело. – Конечно не к президенту, а к самому Ли Минхо! – Хенджин с умным видом поднял палец в воздух, – он поважнее будет. – Хван подмигнул другу, лукаво улыбаясь. – Нахуй иди. – сейчас улыбка Джисона была похожа на оскал, но у Хенджина все равно появилось желание затискать его за эти «милые» щечки.  – Конфетку хочешь? – Хан засунул руку в карман, доставая пакет развесных «ромашек». – Нет, ты хочешь меня отравить, там мышьяк, – обижено протянул парень, а когда, пожав плечами, Хан начал убирать пакет на место, он все-таки протянул руку за одной.  – К бабушке ходил? – Она приезжала. Хотела маму проведать, а ее уже дома дня четыре нет, – еле поднимая ноги от земли, Джисон рассматривал улицу вокруг так, будто не бывает здесь каждый день. – А где она? – Да почем мне знать? Не поверишь, она не отчитывается, когда уходит бухать, – голос немного дрогнул, а сам Джисон в секунду погрустнел и стал того же серого цвета, что и все вокруг. Не спасала даже ярко-оранжевая шапка. Прежде, чем Хенджин задал следующий вопрос, он заранее ответил. – Отец тоже не знает, где она. А еще сказал, что ему плевать. Если захочет – сама придет, – в этот раз Хан пожал плечами, пиная какой-то камень. – Мне так жаль, Джисони, я даже не знаю, кому из нас хуже… – но его нагло перебили. – Быстро закрой рот. Мы это уже обсуждали. Не нужно меня жалеть. Я привык. Мы все привыкли. Автобусная остановка выглядела так, словно ее достали из фильма ужасов. Обшарпанная, исписанная неясными каракулями граффити. Синяя краска отвалилась с нее еще много лет назад, а теперь скрюченными кусочками валялась рядом. В углу лежал кусок картонки, но знакомого бомжа на нем было. Наверное тоже замерз и ушел спать в какой-нибудь подъезд.  Хенджин, нервно пожимая плечами, плелся возле Хана, боясь посмотреть тому в глаза. Ему было стыдно за то, что он, живя куда более обеспечено, чем его друг, все равно был чем-то не доволен. Ему всегда было стыдно за это.  – Тебе не должно быть стыдно за то, что у тебя хорошие родители. Мне нестыдно за своих паршивых, а ты стыдишься того, что они зарабатывают тебе на лучшую жизнь? – Хан заметно злился, это было понятно и по походке, и по тому, с какой резкостью и точностью он выговаривал каждое слово. – Эти слова циничны до скрипа зубами, но они реалистичны. Я согласен с отцом. Это ее выбор. Между семьей и алкашкой она выбрала своих собутыльников, и это ее право. Ей не шестнадцать, она отдает отчет своим действиям. И не надо меня жалеть, я не нуждаюсь ни в твоей, ни в чьей-либо еще жалости. Ни я, ни кто-либо другой в гараже, так что прекращай эту песню, или я въебу тебе. – последнюю фразу он сказал с таким жаром, что Хенджин впервые поверил в искренность намерений Джисона. – От тебя за километр несет свежей выпечкой и теплотой, а вот как рот откроешь, то почему-то сразу пахнет кладбищем. – Россия для грустных? – весело пожав плечами, Хан остановился под маленьким козырьком остановки. Хенджин кинул на него полный осуждения взгляд. Он ненавидел эту фразу. Но еще больше он ненавидел эту страну, это общество, которое отвергает все, что непонятно, все, что на него не похоже. Ненавидел эту социальную несправедливость. Ненавидел до дрожи в коленях, до скрипа зубами, до судорог, до потери сознания. Хотелось блевать от осознания действительности, от осознания того, что ты часть этого общества, хоть и отвергнут им. Такой, казалось бы, яркий Хенджин с каждой секундой, с каждой новой мыслью серел на глазах, сливаясь с «панельками» и тусклыми детскими площадками времен Советского Союза.  Подъехавший к остановке автобус выглядел таким же разбитым, как и люди в этой стране. Его светло-зеленый цвет резал глаза, но был родным. Настолько же родным, насколько и съехавшая картонная табличка с номером «142», и тем же номером на дисплее с моргающими пикселями.  Из автобуса с недовольным бубнением вывалились трое. Феликс, а за ним Чанбин с двумя переполненными пакетами из пятерочки, что-то яростно доказывающий Сынмину, который вышел последним, со скукой смотря на старшего.  – Сынмо, ты ничего не понимаешь, – продолжал возмущаться Со, глазами ища друзей. На эти слова Сынмин лишь снял очки и протер запотевшие линзы, после чего снял и мешавшую маску, направляясь в знакомую сторону. В своем темно-коричневом пальто с оливковым шарфом, в который он зарылся носом, он был похож на поэта. На поэта, который обязательно убьет себя, как только его муза иссякнет. Феликс, что шел между Чанбином и Сынмином, заметил знакомую макушку в белой шапке и подскочил к Хенджину, обнимая его и вырывая из гнетущих мыслей.  – Джинни, привет! – он навалился всем телом, чуть не снеся Хвана с ног. Хенджин обнял Ли в ответ, забирая его рюкзак. Феликс уже обнимал Хана, говоря, что у него очень крутая шапка, пока Хенджин стоял в недоумении и не мог понять, как такой маленький Феликс таскает такой тяжелый рюкзак. Спрашивать про кирпичи он не стал. Зная Ли, он бы не удивился, если бы там были и они. У него в сумке есть все: от зажигалок до баночки с черным акрилом на «всякий случай» и раскладного ножика с изображением девятки пик. Хан постарался забрать у Со хотя бы один пакет, на что тот огрызнулся и велел завязать шарф. Препираться младший не стал – застегнул куртку, замотал шарф и поравнялся с другом.  До гаражей идти было совсем недалеко. Буквально несколько поворотов. Но даже в таком случае путь не закончился без приключений. Чанбин и Хан обсуждали то, как им надоела математика, и вообще «зачем нахуй мне эти интегралы блять, ебал в рот я ваш профиль», Сынмин тихонечко шел рядом, пару раз поддакивая и говоря, что физика параша того же рода. Хенджин с Феликсом шли сзади молча. Молча до того момента, пока Феликс не заметил сломанный стул на колесиках.  – Ликс, на кой хуй тебе упал стул? – пытался вразумить его Чанбин. – Такой хороший стул. Винтики вкрутим, и будет как новенький. У нас всегда кто-то на полу сидит. Будет сидеть на стуле, – Феликс светился от счастья, неся в руках обшарпанный зеленый стул с потрескавшейся краской. – Пиздец. Минхо убьет тебя. – коротко резюмировал Сынмин, помогая нести часть стула с колесиками.  *** Гараж, в котором кучковались непохожие на других дети, тоже выделялся. Коробки, разбросанные вокруг него, выглядели печально и заброшено, они такие же ненужные, неважные. Но «дом» выглядел совсем иначе. На черной входной двери были изображены мексиканские цветастые кошачьи черепа вперемешку со всевозможными цветами: камнеломками, которые очень робко попросил Чонин, маками, нарисованными Феликсом, испачкавшим белую футболку и долго пережившим за то, что дома его прибьют, маленькими ромашками, что дорисовывал Минхо, и репейником, который, по словам Хана, олицетворял хозяина гаража.  Дверь открылась с неприятным скрипом. Из помещения понесло теплом от трех самодельных обогревателей, которые собирал Чан из того, что нашел на улице с Феликсом. Хан мгновенно поморщился. Запах сигарет разъедал глаза.  Чанбин с тяжелым вздохом кинул пакеты на пол и плюхнулся на разобранный диван мпрямо в черной дутой куртке. Из пакета покатились 2 бутылки молока, вывалилось печенье, банка с кофе и куча других продуктов. Хенджин поспешил поставить рюкзак, истыканный значками с аниме и увешанный брелоками, а затем снял верхнюю одежду. Сынмин стянул пальто и ботинки, засунул ноги в ярко-розовые тапочки и плюхнулся поперек Чанбина под его недовольный стон. Хан оставил дверь открытой, и, стоя на пороге, искал в рюкзаке дезодорант, после чего, не снимая ботинок, прошелся по всей комнатушке, обрызгивая помещение в надежде, что табаком будет пахнуть чуточку меньше. Феликс в ожидании прыгал вокруг Хенджина.  – Давай, показывай уже, что получилось, мне интересно! – тут все устремили взгляд на Хвана, что стоял без куртки, но в шапке. Хенджин медленно стащил шапку и махнул огненно-красной копной волос. Теперь он был похож на жар-птицу из детских сказок. Нервно облизнув губы, Хенджин ожидал реакции друзей. Феликс в изумлении закрыл рот ладошками и не переставал моргать. Чанбин протянул удивленное «охуеть», а Сынмин флегматично выразил общее мнение:  – Ты ебанутый. Тебе к лицу. Хан, развернувшийся на секунду позже этого, был готов поднимать свою челюсть с пола, подходя и трогая макушку друга. – Брат, тебе не жить… – парень продолжал рассматривать ярко-красный цвет волос, что, кажется, сейчас освещал комнату вместо многострадальческой лампочки под потолком, которую Чан утащил с прошлой работы. Хенджин расслаблено выдохнул. Такой реакции он и ожидал. А стабильность и предсказуемость – это хорошо. Послышался шорох со стороны внутренней двери. Гараж, стоявший справа, также принадлежал Минхо, а так как они стоят вплотную, он решил их объединить, пропилив между ними дверь. Из второй комнаты выполз Чонин в вязанных синих носках и олимпийке Криса. Он помахал всем и потопал к Сынмину, что уже слез с негодующего Чанбина и забился в угол дивана, доставая карты Таро. Хан наконец-то закрыл дверь и плюхнулся в кресло в самом углу. Если бы дверь в другую комнату открылась, ни его, ни кресла видно бы не было.  По размеру первая комната была не совсем большой. Около пяти на семь метров. Там помещались раскладной диван, который служил кроватью в самых непредвиденных ситуациях, маленькое кресло с порванным чехлом и торчащими пружинами, на которое Бан Чан заботливо положил подушку, стол, усыпанный разными фантиками, кружками, книгами и ноутбуком в наклейках. Под столом стоял мини холодильник и самодельный шкафчик, что собирали Хенджин и Хан на трудах, отбив все ногти молотком и чуть не отрезав себе пальцы пилой, великодушно расписанный тем же Хенджином. Рядом с дверью были прикручены крючки для одежды и маленькая полочка для тапочек, носков и прочего барахла. У стены стояла тумбочка с ютящимися на ней газовыми конфорками, от которых тащился провод к газовому баллону в другой комнате. На полу пылился старый цветастый ковер. Родители Сынмина хотели его выкинуть, но тот вовремя притащил такое добро сюда. Рядом с креслом разместили большую лежанку. Неважно, что она была для собак. На ней счастливым клубком спали коты хозяина: Суни – тот, что с белым пятнышком на носике, рыжий Дуни, и самый младший Дори – коричневый. Их всех Минхо подобрал еще маленькими на улице, когда они были в совсем плачевном состоянии. Вообще, Минхо кормил всех дворовых кошек. Перед гаражом стояла пара мисок и пластиковых лотков от мяса. Но жили с Минхо лишь трое. Его первые «дети». – Нинни, а где куртка твоя? Я думал, ты не здесь. – Хенджин уселся у двери, из под которой поддувал холодный ветер. Он не мог долго находиться в помещениях, где так тепло. Чонин, который что-то увлеченно расспрашивал у Сынмина про новую колоду карт и их трактовки, немного стушевался. Ким под его боком поправил очки, приобнимая младшего за плечи. – Я вчера, когда с музыкалки вечером вернулся, отец опять пьяный был. Я только куртку успел снять. Как услышал, что он идет – рванул. Только рюкзак успел схватить. А куртку забыл, – Чонин сидел, словно забитый котенок, и почему-то виновато опускал глаза. Сколько бы раз подобное ни повторялось, ненависть к этому мужчине не убавлялась, а лишь разгоралась сильнее, пропитывая горьким ядом каждого обитателя гаража. К такому нельзя привыкнуть. К такому нельзя привыкать. До ужаса больно в эти моменты было смотреть на Чонина. До ужаса больно было осознавать, что никак не можешь помочь. Ни Минхо, ни Чан не могли взять его под опеку на оставшиеся два года. И каждый винил себя за то, что ничего не менялось. Сынмин, сидящий к Чонину ближе всех, притянул его к себе еще сильнее, продолжая рассказывать о картах, и сделал вид, что не слышал всего того, что младший сказал буквально секунду назад. Чувствуя, как Ян расслабляется и вновь начинает задавать миллиард вопросов, Ким расслабился и сам. Его основной целью было отвлечь друга, и он с ней справился на отлично. Как и всегда. Хенджин, присевший на диван, отвернулся в сторону двери и нервно потирал лицо ладонью. Феликс положил голову на его плечо, медленно покачиваясь. Такое происходит регулярно, но принять подобные выходки родителя не мог никто. Стоявшую вокруг тишину прервал звук открывающейся двери, которая больно ударила Хана по пальцам ног, на что тот громко и нецензурно крикнул. Следом послышался и короткий зевок. Даже не оглядываясь можно было понять, кто пришел. Минхо закрыл дверь и остановился посередине комнатушки, неуклюже пытаясь перешагнуть через продукты, разбросанные Чанбином, и, ставя руки в боки, по очереди осмотрел всех присутствующих. Вгляд резко остановился на ярко-красной макушке, чей хозяин сейчас сложился пополам. От внимательного взора Минхо ему не ускользнуть. Ли подошел к Хвану без слов и резко потянул его за ухо, поднимая на ноги. Хенджин вскрикнул, попробовал отбиться, но понял, что это бесполезно. Ему пиздец. – Хенджин, скажи честно, ты совсем двинулся? – младшему прилетел нехилый подзатыльник. – Ты решил угробить свое будущее? Ты нахера пахал столько лет? Тебя попрут из студии раньше, чем ты успеешь зайти в зал. Где ты видел балеруна с красными волосами? – Хван пытался опустить взгляд, тогда как Минхо смотрел прямо в глаза, в его душу. – Решение есть… – промямлил красноволосый, все еще не решаясь поднять голову. – И какое же? Побрить тебя налысо? – Минхо изогнул бровь, продолжая испепелять взглядом побледневшего Хенджина. – Не так радикально. Парик, Минхо. – тяжелая железная дверь скрипнула, впуская самого старшего из компании внутрь. Наконец таки вся семья в сборе. – Да ты ебанулся. – Минхо устало вздохнул, на секунду зажмуривая глаза, а затем продолжил говорить более снисходительно. – Цвет красивый, тебе идет.  Бан Чан, сняв черное пальто и того же цвета берцы, подошел к младшему, весело трепля его по волосам и согласно кивая. Реакции старших Хенджин боялся больше всего. Буря в виде бешеного Минхо миновала. Ну, или переключилась на кого-то другого. – Так, а ну, поднимаемся. – Минхо шлепнул развалившегося на диване Чанбина по заднице. – Ты чего на моем чистом диване в уличной куртке разлегся? Здесь люди спят вообще-то. – Джисон, все еще прижимавший придавленную ногу к себе, начал кивать, а Чонин с Сынмином тихо захихикали в углу дивана, когда старший скатился с мягкой поверхности колбаской, больно ударившись головой. – Пришли, навели бардак… Кошмар, – Минхо никак не мог закончить ворчать, собирая разбросанные по полу продукты. – Ты еще такой молодой, а причитаешь, как старый дед. Минхо, неужели старость пришла так быстро? – Бан Чан прижался к стене и мирно наблюдал за движениями всех присутствующих. – У меня был отличный пример поведения деда. – Минхо злорадно улыбнулся, поднимая на Чана свой кошачий взгляд. – Никакого уважения в этом доме. – Крис упал на диван в ноги младшеньким и страдальчески приложил руку ко лбу. – Я, вообще-то, мяса на месяц вперед купил. Оно по скидке было, – гордо заявил Чанбин, выкладывая на стол несколько упаковок с курицей. – Оно стухнет. – сухо заявил Хенджин, ставя долгоиграющее молоко в маленький шкафчик. – А это еще почему? У Минхо же есть холодильник, не стухнет. – Чтобы хранить мясо больше четырех дней, нужна морозилка, которой у Минхо нет, – заметил Феликс, доставая кастрюлю. – Пиздец. – Чанбин выглядел совсем разочарованным в этой жизни. Он присел на диван, понимая, что его выгодное вложение оказалось пустой тратой денег. – Ой, да ладно тебе… На месяц. Нас здесь восемь человек. Нам этого максимум дня на три. Так что молодец, молодец. – Чан ободряюще похлопал его по коленке, вставая с дивана и направляясь к столу, чтобы помочь Минхо разделать курицу. Феликс занялся рисом. Сынмин неподалеку от него обжаривал некоторые овощи для салата. Чонин резал помидоры. Джисон делал маринад для мяса. Хенджин читал как пользоваться кофеваркой. Чан и Минхо возились с мясом. Чанбин сидел на диване и рассказывал, что ему надоела работа на стройке. После того, как жилище Ли чуть не подлетело на воздух, Со готовить не пускают. Даже чтобы нарезать овощи. Когда на резиновую подставку опустилась сковорода с мясом, рядом примостилась кастрюля риса, а Чонин расставил восемь тарелок, домочадцы принялись есть. Они разбрелись по всему маленькому помещению. Чонин с Сынмином уползли на свое любимое место – диван. За ними Минхо следил пристальнее всего. Не дай боже они его засрут. Джисон плюхнулся обратно в кресло, забирая под себя ноги. Феликс уселся на притащенный собой же стул, пару раз чуть не свалившись с него вместе с тарелкой. Хенджин сидел на полу возле него, придерживая неустойчивую конструкцию. Чанбин и Чан сидели друг напротив друга за столом, как и подобает нормальным людям. Минхо устроился рядом с дверью, кошачьей лежанкой и креслом, где развалился Джисон. Старший незаметно приглядывал, чтобы Хенджин, Чонин, Феликс и Джисон поели нормально, постоянно напоминая Феликсу о наличии овощей на сегодняшнем столе, а Йени советовал налегать на мясо. Остальные люди сказали бы, что сейчас ужин. Но для детей это обед. И неважно, что на часах 19:23. Обедоужин закончился тем, что они, как всегда, на «камень, ножницы, бумага» решали, кто будет мыть посуду. В этот раз не повезло Минхо, и он, тяжело вздохнув, утопал в маленькую пристройку, где был и душ, и унитаз, и раковина с горой посуды.  То, как Ли пришлось возиться с тем, чтобы провести воду в гараж, не принято вспоминать. Хозяин был в шаге от того, чтобы сжечь здесь все к херам собачьим. В итоге было принято решение поставить бойлер, а для раковины на улице стояла бочка. Чан принимал непосредственное участие в решении этой проблемы. Тогда он еще жил вместе с ним. Пока Ли ушел мыть посуду, школьники уселись за домашку. Чанбин усердно учил «Песнь о собаке» Есенина. Несчастный Сынмин строчил какой-то полный литературный анализ по «Обломову». Хенджин, Феликс и Хан склонились над одним бедным учебником по геометрии, пытаясь разобрать тот неведомый язык, на котором было написано решение задачи. Вернее, бедным был не учебник, а они. Чан сидел рядом, в замешательстве потирая затылок. Он закончил школу не так давно, и даже сдавал профильную математику, но то, что там написано, не понимал вместе с десятиклассниками. На данный момент Бан выглядел как типичный отец, которого ты просишь помочь решить задачу, а он решает ее каким-то неизвестным ни одному математику способом, и походу даже сам не особо понимает, как это сделал. Тяжелый случай. И от Со помощи не дождешься, потому что «я круглый троечник, а вашу математику я на детородном органе вертел, и вообще, отъебитесь, мой мозг филигранно имеет Есенин». Чонин писал конспект по истории, изредка вымученно вздыхая. Учить подобный бред просто невозможно. Невыполнимой миссией Чонину казалось сдать ОГЭ по этому предмету. На кой черт он вообще его выбрал? Минхо расставлял посуду по местам, когда домочадцы, все, кроме самого Ли и одного мальчика, похожего на белку, одевались. Хенджин натягивал шапку, Чанбин поправлял Енбоку шарф.  Чан завязывал Чонину аккуратные бантики на ботинках, несмотря на все протесты и смущения младшего. Чонина одели как капусту. Где-то откопали связанную чьей-то бабушкой, чьей – индефицировать не удалось, шапку. Поверх Чановой олимпийки нацепили пальто Минхо. Стоит отметить, что в обеих вещах Ян тонул. Рукава пальто полностью закрывали ладони, а голубая олимпийка была слишком велика в плечах. Минхо великодушно замотал паренька в свой любимый белый шарф. Он выглядел весьма комично, будто Филипок из рассказа Толстого, особенно на фоне похожего на поэта Сынмина. Когда от Чонина наконец-то отлипли старшие, он открыл дверь, которая снова неприятно скрипнула, и издал какой-то восторженный звук. Как именно его можно было назвать – неизвестно. – Первый снег пошел! – Ян тут же вышел на улицу, вытягивая руку перед собой и пытаясь поймать на ладонь снежинки, которые мгновенно таяли и от соприкосновения с кожей. Сынмин уже успел выйти следом. Он спрятал руки в карманы и устремил свой взгляд на небо, вмиг становясь серьезнее и уходя в свои мысли. Через секунду руки из карманов пальто пришлось достать, чтобы снять очки, на которых скопилась влага от растаявших снежинок. Смотря на парня, казалось, что он – одинокий писатель, потерявшийся в мире собственных грез и уже не способный оттуда выйти.  Из гаража высунулись четыре заинтересованные макушки. Чан с умиротворением рассматривал падающие снежинки. Губы Хенджина растянулись в лисьей улыбке: он обожал зиму. Феликс просиял. Будто бы засветился, а рядом с ним, как в мультике, появились маленькие блестящие звездочки. Чанбин же зарылся носом в шарф и натянул на голову капюшон. На фоне раздавались его бурчания о том, что теперь он будет передвигаться медленнее, везде появится гололедица, а обувь станет белой от разводов реагента. Говорил он так, как будто снег в конце октября – это что-то ненормальное, и вообще зимы в этом году не планировалось. Суни, что сидел на ногах Хана, пока тот неторопливо поглаживал его за ушком, вильнул хвостом и убежал в поисках тепла. Комнату продувал холодный ветер. Джисон выглянул в дверной проем и увидел как все, кроме Минхо, стоят на улице и пытаются поймать снег. На плечи резко упал плед. Не нужно напрягаться, чтобы понять, кто его так заботливо кинул.  – Простудишься, – коротко пояснил Минхо, даже не повернувшись в сторону Хана. Джисон помахал всем ребятам на прощанье, после чего, чуть повысив голос, добавил: – Как доберетесь до дома, напишите, что вы живы. Запомните уже наконец, что вы не бездомные, – он усмехнулся, но сразу стал серьезным, – И как дома у вас обстановка тоже напишите. – Чан, посмотри, кто-то занимает твою роль папы в коллективе, – пихая локтем в бок, злорадствовал Чанбин. – Не дорос еще. – ухмыльнулся Чан, смотря в глаза Хану. В ту же секунду ухмылка сменилась заботливой улыбкой. В его взгляде, казалось, было что-то не читаемое. Это могло бы изрядно поднапрячь любого, кто не знает, что он за человек. Хенджин многозначительно посмотрел на Джисона и подмигнул, на что второй показал ему язык.   Компания весело зашагала в сторону остановки, а пара кота и белки продолжала стоять у двери. – Не пойдешь сегодня? – все также, не поворачивая головы в сторону Джисона, поинтересовался Ли. Можно подумать, что ему просто плевать, а вопрос задан для формальности. На самом же деле именно так, отрешенно и, казалось бы, невовлеченно, парень выражал всю его любовь и поддержку.  – Не могу там находиться. – скинув на стул плед, Хан присел на краешек дивана. Его голова, будто бы весившая тонну, вымученно упала в ладони. – Да без проблем. Тебя никто отсюда не гонит. Чего как неродной? – Минхо прикрыл дверь, оставив небольшую щель, и выключил один из обогревателей. Его мутило от этой духоты. Хан снова открыл учебник по геометрии, делая вид, что сможет сейчас что-то выучить, а тем более понять. Минхо наполнял миски Суни, Дуни и Дори кормом. Коты не заставили себя долго ждать. Они повылазили из всех углов, как только услышали шуршание пакета с едой. После, накинув какой-то кардиган и взяв пару пакетов с кормом, Ли вышел на улицу, направляясь к «кормушке» дворовых котов.  Возвратившись обратно, парень не стал заходить внутрь. Он приоткрыл входную дверь, облокачиваясь на ее косяк, и достал из кармана пачку толстого шоколадного чапмана. Минхо оценивающе осмотрел содержимое коробочки. Сигарет совсем немного. Если бы младший не остался сегодня на ночь, то к утру бы их не было. Ловко доставая одну из пачки и умело ее поджигая, Минхо затянулся, блаженно прикрывая глаза. Удовольствие теплом разлилось по телу, а парень расслабленно выдохнул дым. Он уже давно хотел покурить. А курить в снег Минхо нравилось особенно. Мороз и аромат шоколада кололи его нос, а легкие холодил воздух. Хан уже не пытался сделать вид, что вникает в математику. Он скучающе рассматривал профиль Ли. Такой идеальный. Точенный, словно скульптура. Аккуратный нос. Четкие скулы, пухлые алые губы. Немного покрасневшие от ветра щеки. Минхо выглядел таким спокойным. Ему настолько нравилось курить? Или ему импонировала компания на сегодняшний вечер? Или вообще какие-то абсолютно левые мысли из головы его так радуют? Может анекдот про Штирлица. А что? Весьма в его стиле. Этим вечером ощущался особый шарм. И не сказать, что для Джисона подобная ситуация непривычна. Сидеть на старом, потрепанным жизнью и временем диване, в гараже, который отапливается двумя самодельными обогревателями, и смотреть на улицу, где падает первый в этом году снег. Звучит не так романтично как есть. Тишина успокаивала, словно баюкала в нежных руках. Она не нагнетала. Не делала молчание неловким. Она просто есть. И Минхо просто есть. Здесь и сейчас. Почувствовав на себе взгляд, Ли начал курить куда-то в сторону, постоянно размахивая рукой рядом с лицом, чтобы дым развеялся побыстрее. – Ты можешь даже не стараться. – мрачно заметил Хан. Он решил лечь, сгребая под себя одеяло, что лежало на раскладном диване, обнять его ногой, задрать ее чуть ли не на один уровень с головой и уткнуться носом в этот же ярко-желтый кусок ткани. – Весь гараж, все вещи здесь, стены, ты и даже это мерзкого цвета одеяло пропиталось препротивнейшим запахом. Все, что принадлежит тебе, пахнет им. – Джисон закатил глаза, устало их протирая. Минхо никак не ответил. Затянулся в последний раз, затушил сигарету о все тот же дверной косяк, полез за пепельницей, что стояла наверху шкафа, отложил в нее недокуренную сигарету, где покоилось еще несколько таких же, и развернулся к Хану.  Подойдя впритык к развалившемуся на диване парню, он аккуратно поднял его за подбородок, заставляя сесть на колени. Не замечая удивленно вытаращенных глаз, Минхо прикоснулся своими губами к губам Джисона. Поцелуй ненавязчивый. Он медленный, тягучий и сладкий, как мед. Ли аккуратно поглаживает Хана по затылку, иногда путая пальцы в растрепавшихся русых кудряшках, другой рукой продолжает придерживать подбородок, не переставая нежно прикасаться к коже. Хан же, обескураженный такой внезапностью, не может найти места своим рукам, потому оставляет их по обе стороны от себя и пытается поймать равновесие. Джисону ужасно нравится целоваться с Минхо. Он ничего от него не требует. Ни к чему не принуждает. Приносит удовольствие своими касаниями. Рядом с ним спокойно. Джисону нравится целоваться с Минхо вот так. Размеренно, никуда не торопясь, наслаждаясь каждой секундой. Минхо отрывается от парня, резко подхватывая того под подмышки, заставляя обнять себя ногами, и сам перебивается на диван, усаживая Джисона к себе на колени. В этот раз Минхо не тянется к губам. Сначала целует лоб, переходя на щеки. Чмокает где-то в уголок губ, затем шею, заставляя младшего откинуться назад и немного прогнуть поясницу. Все это время, нежно обнимая за талию и поглаживая спину, Минхо продолжает оставлять миллионы легких, почти невесомых поцелуев везде, куда может дотянуться. Джисон лишь сильнее обнимает Ли, жмется ближе, будто Минхо для него – спасательный круг посреди бескрайнего океана. Он плавится, как масло, от этих нежных и родных прикосновений. Он готов растечься в руках Ли. Он готов продать душу дьяволу, заключить сделку с самим Сатаной, лишь бы это никогда не заканчивалось. Лишь бы Минхо никогда не покинул его. Поцелуи Ли уже перешли куда-то за левое ухо, и Хан готов поклясться, что они оставляют ожоги. Все те места, где Ли касался его губами, чувствовались по-другому. Горели.  Джисон утыкается старшему в шею, вдыхая такой родной запах. Минхо пах по-особенному. Аромат машинного масла смешивался с запахом дыма недавно выкуренных шоколадных сигарет и дешевого дезодоранта, разбавляясь легкими нотками приближающегося мороза. Вот он, особый аромат Ли Минхо. Ни одни духи не способны передать эту, казалось бы, адскую смесь. Из мыслей об идеальности этого момента Хана вырывает собственный стон, при том довольно громкий. Ну кто бы знал, что Минхо решит кусаться. Не сказать, что Хану не понравилось. В этот раз поцелуй получился куда более глубоким, развратным, но от того не менее тягучим. Хотелось сигануть с многоэтажки: настолько это было крышесносно. Если бы только Хан знал, что с людьми бывает так приятно, может и не шарахался бы ото всех подряд на протяжении всей жизни.  Блуждающие руки Минхо не смели залезть ни под старый отцовский свитер, ни в брюки. Они лишь гладили, где-то немного щекоча, а где-то чутка пощипывая. Хан же не позволял себе сдвинуться с места, боялся, что после одного неудачного движения растворится в воздухе будто фантом, растворится так, словно его никогда и не существовало. Растворится так, как это всегда делали другие. Но ведь Минхо не эти «другие». Минхо – колючий зимний свитер, который тебе связала бабушка. Колет, но греет лучше всего на свете. Минхо – поздняя осень. Минхо – хороший виски в дорогом бокале. Минхо – кружка объемом 0,6 с холодным американо. Минхо хочется любить сильнее «других». Хочется любить до расчесанных в кровь бедер. До звездочек в глазах. До шума в ушах. И наконец, до потери сознания. Минхо хочется любить. А Минхо любит в ответ.  Хан почувствовал вкус шоколада у себя на губах. Гадать, откуда он взялся, не пришлось. И Минхо, и Феликс говорили, что после этих сигарет остается вкус шоколада. – Ну вот. Теперь точно все, что принадлежит мне, пахнет этим пречудеснейшим запахом, – Ли, как и обычно, растянул губы в улыбке чеширского кота. – Я люблю тебя. – Минхо не врет. Они оба знают. Но одному из них слишком сложно принять этот факт. Слишком невозможно сказать в ответ «я тоже тебя люблю». Хан лишь утыкается головой в большое и широкое плечо, стараясь не расплакаться на этом же месте. Слишком позорно. Кажется, в его жизни слишком много «слишком».   – Хани, слишком громко думаешь. Что тебя гложет, милый? – Минхо шепчет, обжигая ухо своим дыханием, продолжая поглаживать его по спине. – Минхо, я так больше не могу, – это все, на что его хватает. Еще хоть слово, и он разрыдается, как маленький ребенок. А Минхо молчит, смиренно ждет, пока Хан раскроет перед ним свою чуткую душу, не давит, не заставляет, просто ждет, немного покачиваясь из стороны в сторону, убаюкивая подступающую истерику, – Минхо… – голос задрожал, а парень еще сильнее прижался лбом к родному плечу, чтобы его слезы не было так видно. Раздался первый короткий всхлип. – Я не могу так больше. Не понимать, что чувствую. Не понимать, что я должен окружающим. Я всю жизнь для кого-то «запасной вариант»: друг на вечер, психолог, способ достижения цели, метод утоления временного одиночества. Минхо, я так устал чувствовать себя ненужным. Я же не губка для мытья посуды, которая сначала впитывает в себя всю грязь, а потом оказывается выброшенной. Почему ко мне так относятся? Неужели я не заслуживаю быть просто нужным. Не для цели. А просто так… – парень содрогается в рыданиях, его плечи дрожат, потрясываются, он с силой сжимает кофту Минхо и уже не сдерживает себя. Минхо продолжает молчать. Он чувствует, что это не все, что Хану еще есть, что сказать. И он хочет дать ему выговорится. Все, что он делает – это смещает руку на затылок, все так же медленно поглаживая и покачиваясь из стороны в сторону. Джисон молчит. Он плохо контролирует свои действия. В горле ком. Непонятно, от чувства стыда или от осознания своей никчемности и слабости. Ему уже сейчас так стыдно перед Минхо. Он никогда не позволял себе озвучивать подобные мысли. Его тошнит. Но он продолжает. – Почему ты говоришь, что любишь меня, Минхо? За что тебе меня любить? Я абсолютный ноль во всем, чем бы ни занимался. Я бесполезен для общества. Мне не хватает сил и смелости находиться в одиночку в социуме. Минхо, я – обуза. И для тебя, и для всех остальных. Я хочу поверить, что это так. Что ты любишь меня. Но я не могу понять, за что? – поведение Хана начинает походить на истерику, ему тревожно. Минхо страшно, но он не подает вида. – Я не понимаю, почему вы все со мной общаетесь. Я не достоин и капли внимания любого из вас. – Джисон делает передышку буквально в несколько секунд. – И я не знаю, что я должен дать вам в ответ. Понимаешь? Ко мне никогда не относились с таким теплом, трепетностью. На меня даже родителям моим насрать всю жизнь было. Я понятия не имею, что я должен делать. Я банально не могу понять, что чувствую. Я понимаю, что сильно обижаю тебя. Но я не могу сказать, что люблю тебя. Физически не могу. Потому что не хочу врать. Я не могу отличить чувство любви от чувства привязанности, не могу отличить его от чувства того, что мне просто нравится ощущать себя нужным, любимым. И не пойми меня неправильно. Я не хочу вновь обманываться, чтобы потом опять в одиночку залечивать свое сердце, собирая его по кусочкам… – он выдыхает. Хан продолжает плакать, но уже не так истерично, дыхание приходит в норму. А Минхо все еще молчит и гладит его по волосам. – Минхо, я так устал. Ты просто даже не можешь себе представить. Прости меня. Я не заслуживаю ни тебя, ни кого-либо другого, кто тусуется здесь. – последний тяжелый вздох. Кажется, он опять пытается сдержать свои слезы. – Хани, посмотри на меня. – никаких движений не последовало. – Хани, пожалуйста. – Джисон поднимает голову, а после этого и взгляд на Минхо. У него красные глаза и нос, щеки мокрые, как, собственно, и кофта Минхо, но это не так важно. – Послушай, то, что я тебе скажу. Ты не обуза. То, как с тобой поступали люди раньше, действительно сильно на тебя повлияло, но ни в коем случае не сделало ненужным. Ты нужен нам всем. Ты нужен мне. Мы все видим, как ты стараешься. Я знаю, как ты стараешься. Не думаешь, что немного противоречишь сам себе? – Ли легонько улыбается, заглядывая в красные глаза. – Спрашиваешь, неужели не можешь быть любимым, при этом называешь себя бесполезным и говоришь, что тебя не за что любить. Любят не за что-то. Любят за то, что ты есть. За это и я люблю тебя. И я готов не только сказать это, но и доказать на поступках. И мне абсолютно неважно, можешь ли ты мне сказать то же самое. Если в один день ты придешь ко мне и скажешь, что тебе больше не нужны мои любовь и забота – я отпущу тебя. И не потому что ты мне не нужен, а как раз таки, потому что люблю тебя безумно сильно. Не знаю как долго эти ужасные мысли мучали твою прекрасную голову, но, пожалуйста, впредь, если только подобная мысль посмеет залезть к тебе в сердце – обращайся ко мне. Я всегда здесь для тебя. И я всегда останусь на твоей стороне. Хан долго молчал, явно переваривая все случившееся. – Давай спать, тебе завтра в школу. Я провожу, – Минхо потрепал его по волосам, пересаживая на диван, и направился в другую комнату за подушками, – Хочешь, лягу сегодня с тобой? – Хочу, – тихо проговорил Хан и уполз в сторону, освобождая место для Ли. – Спасибо, – Минхо понимающе улыбнулся, кивнул, прилег рядом и обнял за талию. – Знаешь, – резко нарушил тишину Джисон, – После смерти я хочу оказаться там, куда уходят кошки. Спокойной ночи. *** Вокруг сплошная темнота. Хоть глаза выкалывай. Парень оглядывается по сторонам в жалкой попытке рассмотреть хоть что-то, прижимает ладошки к ушам. Слышать эти голоса становится просто невозможно. Кто-то кричит. Кто-то шепчет. Кто-то далеко. Кто-то в самое ухо. Звуки сбиваются в адскую какофонию, что заставляет глаза слезиться, а колени болезненно подгибаться. Вокруг и холодно до посиневших пальцев ног, и ужасно жарко до ожогов на лице, до тлеющих волос на теле. Атмосфера заставляет сжиматься в маленький клубочек и задыхаться. Руки не помогают справиться с голосами. Они где-то глубоко в голове, уже на подкорке. Шепчут самые отвратительные, кошмарные слова, которые липнут к сознанию, словно мед. Их не получится смыть, забыть. От них не избавиться. Темнота сгущается, сдавливая легкие еще сильнее. Парень уже лежит на полу, судорожно вдыхая воздух. Сердце больно колет. Похоже, здесь разлито что-то липкое и теплое. Мерзко.  Юноша поднимает голову в сторону какого-то непонятного шороха. Это было ошибкой. Фатальной ошибкой. В кромешной тьме стоит черная фигура в капюшоне. Почуяв на себе взгляд, она начинает стремительно приближаться к безвольному телу. Хочется убежать. Встать и уйти отсюда туда, где комфортно и светло. Но не получается. Ноги не слушаются, а мозг наотрез отказывается от жалких попыток сориентироваться. Фигура уже напротив. За шею поднимает мальчика, начинает его душить. Тяжело. Легкие, и без того обожженные от нехватки воздуха, казалось, сгорают изнутри. Виски пульсируют, а черепную коробку прошивает ужасная боль.  Парень продолжает совершать ошибки. Он всматривается в пустое черное лицо напротив, не может отвести взгляд. На фигуре появляются глаза. Они тут же чернеют, сливаясь с окружающим фоном, а секундой после закатываются, являя фарфорово-белый белок глаза.  Глаза будто светятся. И тут же начинают кровоточить. Алая жидкость уже брызжет фонтаном, заливая лицо напротив. Тошнотворно. Отвратительно. Мерзко. Что-то заставляет юношу опустить свой взгляд вниз. Весь пол залит багровой кровью. Все тело тоже в ней. В воздухе витает металлический запах. Его сейчас вырвет. Хватка усиливается. Дышать нечем. Существо начинает истошно орать. Сердце разрывается. Ни голоса внутри головы, ни истеричный вопль не мешают услышать хруст. Кажется, это его трахея. Даже сейчас он не сопротивляется. Тело не слушается. Он смирился. Давно смирился. Резкая вспышка света. Хан проснулся на уроке математики. С целой шеей. Без крови на джинсах. Но с ебанным чувством тошноты и нехватки кислорода. С теми же голосами внутри головы, которые заглушаются той же мерзкой какофонией голосов, но уже его одноклассников. Надо выйти. Либо он сблюет прямо на парту. Пиздец.   Учительница будто издевается над ним. Смотрит прямо в глаза, но продолжает упрямо игнорировать поднятую руку. Зря она себе сейчас цену набивает. В ее же интересах отпустить его как можно быстрее. Либо ей самой придется потом отмывать стол и пол.   Наконец-то женщина средних лет театрально закатила глаза и сказала: «Иди уже». Через секунду за Ханом захлопнулась дверь. Одному Господу Богу известно как Джисон успел добежать до туалета. Влетев в туалетную кабинку, он склонился над унитазом. А Минхо так старался приготовить завтрак сегодня с утра. Очень жаль переведенных на него продуктов. Даже в таком состоянии он брезговал сидеть на полу в школьном туалете, зная, что тут порой происходит, и какие конченные имбецилы здесь учатся. Нажав на кнопку смыва, которая едва работала, он закрыл крышку и присел сверху, опираясь локтями на ноги. Просто ужасно. Голоса вновь вернулись нашептывать что-то прямо в сознание. А еще в помещении слишком душно. К тому же накурено химозой. Руки бы оторвать тому гению, который придумал снять все ручки с окон в школе.   Надо собраться. До звонка десять минут. На математике он сегодня явно больше не появится. Оно и к лучшему. Парень аккуратно вышел из кабинки, проверяя, что в туалете он был один. Хан встал на подоконник и, открыв верхнюю створку окна, на шатающихся ногах подошел к раковинам. Его отражение в зеркале выглядело, мягко говоря, просто отвратительно. Русые кудряшки растрепались в разные стороны, превращая его в домовенка Кузю. Лицо белое-белое, а под глазами, как два фонаря, светятся темно-фиолетовые синяки. Одним словом – мрак. Хан скептически осмотрел свою одежду, мало ли он ее запачкал. Было бы жалко замарать любимую толстовку Минхо, которую он сегодня с утра с таким трепетом предложил Джисону. Ничего необычного, простая черная толстовка с капюшоном, на груди которой было вышито «Мне неприятно» в цветах ЛГБТ флага. Как же иронично. Толстовка в порядке. Хан не очень. Но второе его не так сильно волнует. Он подставляет руки под холодную воду, все еще вдыхая через раз. Умывается в надежде убрать эту трупную бледность с лица. Получается плохо. Да и хер с ней. Как будто в первый раз.  Хан присаживается на подоконник, прикладывая голову к холодному стеклу. Пока не прозвенел звонок, здесь будет тихо. Ему должно хватить этого времени, чтобы прийти в себя. Главное – не начать закапывать себя в своих же мыслях. Звонок раздался неприятным звуком с мотивом, напоминавшим песенку «С днем рождения!». Да, и о чем только думали люди, когда выбирали эту мелодию. Лучше уж был бы обычный звон, как у механического будильника. Но нет. «Новые» технологии. Сразу же после чудесной композиции в туалет ввалилось человек пять. Кто-то из параллели Джисона, кто-то даже из его класса, кто-то из девятиклассников и одиннадцатиклассников. Они что-то бурно обсуждали и даже не заметили Хана, клубочком свернувшегося у окна. Он аккуратно пролез между ними и направился обратно к кабинету, надеясь, что его вещи никто не стащил, а математичка опять не начнет тираду о том, что он пол урока прошлялся хер пойми где. Но все оказалось куда позитивнее. У двери стояли Хенджин и Феликс. Хенджин опирался на стену, лениво разглядывая всех проходящих, а также собирая восторженные взгляды и вздохи проходивших мимо девчонок. Хвана здесь считали своеобразным «принцем» за его аристократичную внешность и богатых родителей. И, как нестранно, несмотря на слащавые черты лица, у него был сильный авторитет. Может свое сделала харизма, может близкое общение с Чанбином, которого побаивались, а может и тот факт, что в первый же день в этой школе он чуть не сломал одному старшекласснику пару ребер и нос за слова о том, что «в балете одни педики». Все может быть. Феликс же стоял с одним наушником и ритмично покачивал головой. Если Енбок не мог танцевать телом, он танцевал мозгом, душой. На правом плече у него висел шоппер. Черный, на котором Хенджин акрилом нарисовал Жана из «Атаки Титанов» – его любимого персонажа. Двумя руками Ли держал рюкзак Хана. На фоне увешанной значками и брелоками сумки Феликса, черный рюкзак с единственным брелочком с изображением Юнги из BTS – биаса Джисона, выглядел слишком пустым. Феликс заметил Хана первым. Его губы растянулись в широкой приветствующей улыбке. Мальчик активно замахал, привлекая внимание приближающегося Джисона. Хенджин отошел от стены и расправил в руки в приглашающем в объятия жесте. Ну и как ему отказать? – Белкаа, утречко. – В отличие от Чанбина, Хенджин ни разу не был похож на качка, но Хан пропустил один из вздохов сразу, как только Хван похлопал его по спине. – Куда пропал? Мы с Феликсом тебе написывали пол урока. А ты как сдох, – он наконец-то отлепился от парня, вглядываясь в бледное лицо. – Понятно. Как ты себя чувствуешь? – Лучше всех. Как и всегда, – Хан улыбнулся, уже не понимая, веселят ли его собственные слова или смешок вызвал очередной жест в виде улыбки. Он повернулся к Феликсу, чтобы обнять его и забрать свои вещи. – Лиски, доброе утро. – Хан закинул рюкзак на плечо и утонул в объятиях. Феликс, наверно, был самым тактильным в их компании. И объятия у него всегда теплые, долгие и уютные. Конечно, не такие комфортные, как у Минхо, но это только по его субъективному мнению. – Спасибо, что собрали мои вещи. А где наш шаман? – так он называл Сынмина, конечно же, пока тот не слышал. Хан не хотел себе порчу на понос. – Разбирается, с какого это хера у него четверка за сочинение, – Хван пожал плечами, направляясь в сторону двери на лестницу, Хан же округлил глаза. – Да мы тоже в ахуе. Чтобы у Сынмо, и четверка по литературе. Сюр. Феликс, Хенджин и Сынмин учились в одном классе с направлением на литературу, историю и языки. Хан же был в социально-экономическом. И искренне это ненавидел. Наверное, их класс самый конченый из всей параллели. И пока что «любимая» школьная администрация не давала перевестись к друзьям. Они еще работают над этим вопросом. Но радовало то, что ребята могут встречаться на переменах, вместе пить чай в кабинете литературы или сидеть на спаренных уроках: языках и физре. Кстати говоря, сейчас она и будет. Хан любит физру. Когда-то он даже занимался волейболом, но со временем это увлечение сошло на нет. Какие-то навыки, безусловно, еще остались, но без постоянных тренировок и от них скоро будет мало толку.  Играть с Феликсом и Хенджином весело, Сынмин же практически не ходит на уроки, отсиживается на лавочке, прикрываясь плохим зрением. В раздевалке как всегда душно, воняет электронными сигаретами и потом. Почему даже здесь не открывается блядское окно? Хенджин сел на лавочку, ноя о том, как ему лень идти на урок. Феликс молча кивал, снимая с себя белую рубашку с рюшами на воротнике. Вы только посмотрите на этого пай-мальчика. Какая-то часть одноклассников Хана уже сидела на прекрасных скамейках со стертым лаком и кучей заноз, нетерпеливо ожидая урока. Самая отбитая их часть. Желание заниматься сегодня отпало напрочь. Но препод сто процентов попросит справку, а отмазка о том, что болит живот, уже не прокатит. Идти придется. Толстовка была достаточно длинной, чтобы закрывать бедра хотя бы наполовину, поэтому Джисон решил снять ее в последнюю очередь. Ткань брюк неприятно проехалась по царапинам. Блять. Да что же за день такой? Парень глубоко вдохнул, и все же снял себя элемент одежды, аккуратно укладывая его на лавочку перед собой. – Что? Твой ебырь любит погрубее? – еще не до конца сломавшийся голос раздался с левой стороны. Давайте не сейчас. Хенджин с Феликсом заметно напряглись, но пока ничего не предпринимали. Разговор шел о ярко-красных царапинах в районе левого бедра, местами даже кровавых. Вот только дело было не в великой страсти. Сегодня с утра, пока Минхо возился у конфорки с завтраком, Хан настолько глубоко ушел в свои пустые и беспочвенные переживания, что сам не заметил, как в очередной раз измывается над своим бедром, расчесывая его в мясо. – Ты же не думаешь, что он трахает тебя от большой любви, верно? – послышался и второй. Человек, которому принадлежали эти слова, сейчас наверняка гадко ухмыляется. – Просто его пассия ему не дает, вот он и натягивает наивного школьника. – Джисон стоял неподвижно, и головы не смея повернуть в их сторону. – Завали свой… – Хвана неожиданно прервал голос. Жесткий, полный решимости и ответной насмешки. – А чего это тебя так волнует вопрос того, как мы с Минхо занимаемся сексом? – он изогнул бровь, складывая руки на груди. Учитывая факт того, что он все еще стоит без штанов, выглядит это весьма комично. – Неужели ты его ревнуешь и тайно мечтаешь оказаться на моем месте? Но ты же понимаешь, что он никогда не посмотрит на такое уебище, как ты? – его губы растянулись в улыбке. Хотя нет. В животном оскале. А о взгляд карих глаз можно было споткнуться. Его внешнее спокойствие со стороны выглядело опасно. – Ой, или ты ревнуешь меня? И как давно ты мучишься от неразделенных чувств? Бедняжка. Но ничего страшного, заглядывай на огонек. Уверен, Минхо не будет против тройничка, – он заговорщицки им подмигнул и отвернулся обратно к сумке с формой, доставая черные треники. Двое парней буквально выбежали из маленького помещения, врезаясь в кого-то у двери. Одноклассники Хенджина и Феликса сидели в немом шоке, но и сказать что-то нужным не считали. Хенджин и Феликс находились в том же состоянии. – Смотрите, куда несетесь, нефоры, – тем человеком, в которого врезались эти идиоты, оказался Сынмин, недовольно зыркающий в сторону двери. – Чего они вылетели отсюда, как будто труп на верхней полке вешалок нашли? О, Хани, доброе утро. – Сынмин приветственно помахал другу, на что тот буднично кивнул. – Хан предложил перепихнуться им с ним и Минхо, – Хенджин и сам мало верил в то, что только что произнес. – Чего? – Ким, устраивавший свой шоппер на лавочке, повернулся к парням с глазами по пять копеек, после чего расхохотался в голос, хватаясь за свой живот. – Боже, Хан, порой у меня не остается слов, чтобы описать то, что вырывается из твоего рта. – Сынмин театрально утирал слезы, пока Джисон продолжал переодеваться с невозмутимым лицом. – Да, по тебе так и не скажешь, что тебя передергивает от каждого неверного прикосновения. – Ротик оф. – Хан согнулся в три погибели, завязывая шнурки на кроссовках, но это не помешало ему показать характерный жест рукой. *** – Ты правда думаешь, что ему понравится? – Хан пялился в экран телефона, косясь на Феликса, что сидел с ним за одной партой. – Хани, ну конечно ему понравится. – Ли ободряюще улыбнулся, посмотрев в протянутый телефон, после чего вновь повернулся в сторону учителя. – И все же, мне кажется, этого недостаточно. Это ведь такая безделушка. – Джисон отложил телефон, устало протирая глаза и падая головой на парту. – Я думаю, Минхо понравится вообще все, что ты ему подаришь. Это же ты. – Ли обнял сгорбившуюся фигуру друга и потрепал его по волосам. – А та открытка, которую ты нарисовал, растопит его в маленькую лужицу. – он уже улыбался во все зубы. Мальчик-солнышко. – Нет, конечно, если тебе не нравится идея с кольцами, ты все еще можешь рассмотреть мое предложение. Подари ему себя в чулках. – Сынмин повернулся с передней парты, лукаво посматривая на вмиг покрасневшего Джисона, и ухмыльнулся, явно довольный эффектом своих слов. – Ай, Филя, чего дерешься? – Ким потирал место, в которое буквально секунду назад прилетел подзатыльник. – А ты что такое вообще говоришь? – Феликс сел ровно, складывая руки на груди. – Да что вы там копошитесь все? – молодая учительница испанского обратила свой «грозный» взгляд на парней, поглядывая из-под очков. – Jeison, ¿qué tiempo hace hoy? – Феликс, чего она хочет от меня? – Хан умоляюще склонился над ухом Феликса. – Погода какая спрашивает. – Muy mal. – он покачал головой так, будто плохая погода была причиной всех его бед и самым главным упущением в жизни. – А поконкретнее? – учительница в надежде выгнула бровь, поправляя очки. – Muy muy mal! – Джисон обернулся на окно, за которым опять капал мелкий и очень мерзкий дождик, а общая серость наводила вселенскую тоску, и развел руками так, словно показывает взрыв. Девушка лишь глубоко вздохнула и вернулась разбирать какое-то задание из учебника. Выходя из кабинета, Джисон открыл электронный дневник, чтобы посмотреть, куда ему дальше идти, и заметил свою оценку за только что прошедший испанский. «Опа, четверик».  ***  В гараже как всегда тепло, немного темновато и многолюдно. Минхо сидит в дурацком, конечно, только по его скромному мнению, колпаке с Дашей Путешественницей рядом с кошачьей лежанкой, чеша за ушком довольного Дори. Чонин реально знал, что выбирал, когда заказывал всякие причиндалы для праздника. Розовая растяжка с бумажными флажками, на которых были нарисованы пони, яркое тому подтверждение. Бан Чан опять хлопотал у импровизированной плиты. Настоящая курица наседка. Сынмин, сидя на полу, настраивал старые колонки. Временами те мерзко пищали, но в остальном были как новые. Чанбин протирал зеркало.   – Минхошенька, ты стал еще на один год ближе к смерти, поздравляю! – Хенджин влетел в помещение гаража чуть ли не с ноги, растягивая абсолютно все гласные в словах. – Еще одна подобная шутка, и у тебя вместо ужина будут салфетки. – Минхо добродушно улыбнулся так, будто не сказал ничего необычного. – А откуда это у нас? – в мгновение ока внимание Ли младшего переключилось на облокоченное на стену зеркало. – С днем рождения! – Феликс развернулся к Минхо и аккуратно обнял его за плечи, вручая голубую коробочку. – Это от нас с Хенджином. – Спасибо большое, Енбок. – его глаза сузились в две маленькие щелочки. Сейчас он был похож на кота как никогда до этого. – И Хенджин, тебе тоже спасибо. – он повернул к Хвану голову, посмотрев с напускной строгостью, которую Хенджин сразу же раскусил, по-лисьи ему улыбаясь. – А зеркало Сынмо притащил. – Зачем нам зеркало, извините за нескромный вопрос. – Хан подал свой голос из угла, параллельно вешая куртки Феликса и Хенджина. – Джисон, не расстраивай меня и не задавай глупых вопросов, пожалуйста, – Сынмин покачал головой, все еще прикладывая колонку к уху, чтобы понять, шипит она или нет. Почему-то сегодня Хан нервничал больше обычного. Две черные куртки никак не хотели висеть ровно, постоянно падали с крючков, не давали снять пальто, а под конец запутали в своем же шарфе. – Что случилось? – Джисон подскочил на месте, когда на его плечо неожиданно легла чья-то маленькая теплая рука. Конечно же, он сразу понял, кто это был. Ли развернул уже покрасневшего Хана к себе, аккуратно снимая серый шарф и складывая его в рукав пальто, а затем повесил к другим курткам. – Будешь ходить без шапки – куплю тебе детскую шапку на завязочках и каждое утро буду завязывать так, что сам в жизни развязать не сможешь, – он ухмыльнулся, видимо, представляя эту сцену. – С днем рождения! – Джисон протянул ему маленький подарочный пакетик, на котором были нарисованы коты. – Спасибо, Сони, – Минхо приобнял Хана за плечи, одновременно подталкивая его вглубь комнаты. – Нечего в дверях стоять, сядь уже. – Раз уж все пришли, то мы можем поесть. – Чанбин оторвался от зеркала, отряхивая колени и разминая запястья. – Да тебе лишь бы поесть. – Минхо по-кошачьи потянулся и плюхнулся на диван, где уже сидел Джисон в окружении котов. Те счастливо мурчали: кажется, Хан нравится им не меньше, чем хозяину. – Нам ждать важное объяснение сегодня? – Сынмин, сидя в принесенном пару дней назад стуле, закинул ногу на ногу и игриво перебрал бровями, смотря в глаза Минхо. – Какое например? – сначала Ли уставился на него в ответ в недоумении, но через секунду, когда до него дошел смысл сказанного, взгляд наполнился строгостью и холодностью. – Еще одна подобная шутка, и я повыщипываю тебе твои брови, – В эту же секунду Минхо привычно растянулся в самой невинной улыбке. – Предлагаю, пока мясо еще не дошло, посмотреть Минхо, что же мы ему подарили. – на Чане был фартук. Поворачиваясь к друзьям, он держал в руках деревянную ложку, задумчиво водя ей из стороны в сторону. – Мне определенно нравится ход твоих мыслей! – Чонин придвинулся на полу чуть ближе. Чан подарил кошачий корм. Много кошачьего корма. Подарком Чанбина был большой набор инструментов. Сынмин и Чонин наплели самых разных колец из бисера. От себя Ким добавил книгу Оруэлла. Забавный факт: Минхо ненавидит «1984», и Сынмин об этом прекрасно знает. В голубой коробке от Феликса и Хенджина лежала связанная Енбоком маленькая версия Дори. Суни и Дуни он уже дарил Минхо просто так, а на дне лежал маленький холст на подрамнике, на котором были изображены Джисон и Ли, сидящие вместе в окружении котов прямо как пожилая семейная парочка. В целом, они даже сейчас сидят точно также. Пришло время подарка Хана. В маленьком пакетике лежала куча распечатанных фотографий, где был и один Минхо, и с друзьями, и даже несколько с Ханом вдвоем. Дальше он достал самодельную открытку, которая была подписана немного корявым почерком Джисона. Это нисколько не портило ее красивое и аккуратное оформление: она была выполнена в коричневых цветах, а прекрасным дополнением стали наклейки с котами. Минхо долго рассматривал ее, крутил в руках, ни на секунду не прекращая улыбаться. Все вокруг молчали. Джисон нервно, а остальные просто с упоением наблюдали за реакцией именинника. Набор массивных серебряных колец стал последним, что Минхо достал из пакета. Он примерил их, проверяя, чтобы те не спадали с пальцев, и повернулся к Джисону. Тут он и заметил два абсолютно одинаковых кольца. Но извиниться не успел. – Закрой глаза, пожалуйста, и протяни руку. – Хан недоуменно посмотрел на него, но сделал, то, что попросили. И почувствовал холод метала на своем безымянном пальце. Все сидящие в комнате протянули многозначительное «Оооо». Открыв глаза, Джисон увидел перед собой бесконечно счастливого Минхо. – Теперь у нас парные кольца. – И после этого ты просишь меня ничего не говорить? – Сынмин посмотрел на Ли из-под очков, вопросительно изгибая бровь. – Друзья, вы в этом году превзошли сами себя. Слов нет. Всем спасибо, – он хлопнул в ладоши и встал с дивана. – А теперь, я предлагаю исполнить мечту Чанбина и сесть поесть. *** Хенджин никогда не курил. Даже не пробовал. Но сейчас хотелось как никогда. Минхо говорил, что это успокаивает.  Когда парень красил волосы, он прекрасно понимал, к чему это может привести. Хвану казалось, что он полностью осознает последствия. Он думал, что готов расстаться с ненавистным балетом. Но когда сегодня его не пустили в зал и сказали, что он может там больше не появляться, что ему уже нашли замену, внутри все сжалось, а сердце дало трещину. Хенджин занимался балетом всю свою жизнь, и все закончилось так? Сейчас ему казалось, что он совершил самую большую ошибку в своей жизни. А что он скажет родителям? Просто пиздец. Он бы не подошел к людям стрельнуть сигарету. Сейчас Хенджина, которого язык до Киева доведет, что-то останавливало. И, о боже, как же повезло найти целую, абсолютно новую сигарету где-то в снегу. Ноги совсем не держали. Он зашел в незнакомую арку, упал прямо в снег и обрадовался тому, что Феликс забыл в кармане его куртки спички. Кое-как поджигая, он затянулся впервые в своей жизни, тут же закашлившись от гадкого табачного дыма. Легкие сдавило. Захотелось сдохнуть еще сильнее. Почему-то позвонить в данной ситуации Минхо казалось единственным верным решением. На телефоне осталось процентов десять. На звонок хватит. Гудки короткие. Минхо поднял трубку буквально через три секунды. – Что случилось? – Хенджин никогда не звонил просто так. И когда ему плохо, он не звонил. Звонил он только тогда, когда случался пиздец. – Минхо… – впервые голос дрогнул. Как много «впервые» за сегодня. Старший слышимо напрягся и чем-то зашуршал. – Где ты? – Я в переулке рядом со студией. – Скоро буду. Хенджин продолжал курить, складываясь то ли от боли в легких, то ли от боли непонятно где. Сколько он так просидел – неизвестно. – Вставай. – голос над ним был немного строгим, но таким родным и беспокоящимся. Хван поднялся, не поднимая головы, и уткнулся в плечо другу. Он почему-то не мог заплакать. Ему просто было важно, чтобы кто-то родной был рядом. Минхо гладил его по спине, давая время прийти в себя. – Ты весь промок. Пойдем в машину. – Хван покачал головой. – Давай покурим, пожалуйста, – совсем тихо сказал красноволосый, словно просил чего-то постыдного. Минхо лишь глубоко вздохнул, отодвигая от себя младшего. Достал из кармана упаковку шоколадного чапмана и зеленую зажигалку. В пачке оставалось две. Одну протянул другу, вторую забрал себе. Потом секунд пятнадцать наблюдал, как Хван безуспешно пытается зажечь сигарету. – Когда поджигаешь – вдыхай. По-другому наврятли получится. – он пожал плечами, боковым зрением следя за тем, как младший затягивается. И ему это приносило удовольствие. – Как давно ты куришь? – Минут сорок? – он указал глазами на бычок под ногами. Спрашивать, что случилось, необходимости не было. Все стало понятно без слов. И не сказать, что Минхо был удивлен такому исходу. Но Хенджину нужны свои шишки. Поэтому Минхо и молчал. – Как ты принял факт того, что ты больше не танцуешь? – Хван первый раз осмелился посмотреть в глаза Ли. – Ты же знаешь, у меня не было выбора: смиряться или нет. По всем фронтам не было. А ты еще сможешь сменить направление. Не все потеряно, друг. – Минхо похлопал его по плечу, подталкивая в сторону машины. – Самое главное себя не потеряй. – Ты взял машину Чана? – Если бы он был против, он бы не оставил ее у меня сегодня с утра. – пожал плечами Минхо, открывая переднюю дверь. – Запрыгивай. – Вы знали, чем все закончится, да? – пристегиваясь, тяжело вздохнул Хван. – Да. *** Минхо и Джисон опять сидели вдвоем, хотя сегодня и воскресенье. Чонин ходит по врачам, выясняя, что не так с его организмом. Чан вместе с ним в поликлинике. Хенджина не видно с того злосчастного дня. Ему нужно время. Все об этом знают. Феликс попеременно выходил на связь, но вживую не появлялся. Видимо, слишком сильно переживал. Чанбин, как всегда, пропадал на стройке. Сынмин спал дома. Сегодня Тимур и его команда не в сборе. Вторая неделя ноября. Календарная осень еще не закончилась, но вот на улице ей и не пахнет. Слякоть, сильнейший ветер, дождь вперемешку со снегом, лужи: хоть резиновые сапоги надевай. Завтра гололедица, настанет время коньков. Просто отвратительно. Ноябрь – наступление зимы. А зима, как известно, в России длится не меньше полугода.   Зима – тяжелое время. Время апатии и депрессивных эпизодов. Время, когда люди ругаются. Время, когда ничего не хочется. Встаешь – темно, идешь домой – темно. Всегда темно. Всегда хочется спать. Если ты, конечно, можешь уснуть. За последнюю неделю Хану не становилось лучше. Звуковые галлюцинации мучают все чаще, а к бессоннице прибавились постоянные ночные кошмары. И большинство он не помнит. Очень страшно быть, когда не понимаешь, что происходит с самим собой. Эмоции стали становиться тусклее, а проявлять что-то кроме раздражения практически невозможно. Но с Минхо спокойно всегда. Здесь его никогда не мучали кошмары или проказы собственного разума.  Сейчас Ли ищет по полкам чай, попутно рассказывая Джисону про последнего посетителя мастерской. Тут, поднимая взгляд на конфорку, Минхо заметил, что огоньки становятся все меньше, постепенно угасая. – Блять, ну только не сейчас. – Минхо выключил газ и пошел в комнату проверять баллон. – Хани, походу мы без чая, я не уверен, что второй баллон полный. – крикнул из другой комнаты Ли, отключая закончившийся и неся его в мастерскую. – Да, он пустой, а на заправку сможем съездить только когда вернется Чан. – Хо, все в порядке, не переживай. – Хан нервно крутил его парное с другом кольцо, явно желая что-то сказать, но никак не решаясь. Он глубоко вздохнул и добавил, – Но тебе не кажется, что надо что-то менять? – Ты про объем баллонов? Я бы с радостью, но тогда и сейф тоже придется искать больше, а это проблематично. – Минхо почесал затылок, пятерней поправляя волосы, щурясь так, словно он что-то рассчитывает в голове. – Я про то, что ты живешь в гараже, когда у тебя есть собственная квартира, Минхо. – он знал, к чему приведет разговор. Конечно, знал. Они всегда приходят к одному и тому же. Но он не переставал пробовать вразумить товарища. – Мне кажется, мы уже говорили на эту тему. Ты прекрасно знаешь причины. А еще ты знаешь, что я не изменю своим принципам. – Ли никогда не говорил таким тоном с Джисоном. От холодности в голосе резало где-то глубоко внутри, но Хан молчал. Сам же начал. – Я все знаю, да. И я, и Чан, и Хенджин, мы все прекрасно знаем и принимаем твою позицию, но мы переживаем, – парень замолчал, задумываясь, а стоит ли говорить то, что сейчас пришло на ум. – Я переживаю за тебя, Минхо. – Хани, я понимаю. Но я не буду пользоваться ничем, что они дали мне для «того» будущего. А это место полностью создано мной. Оно наполнено моей, – он показал пальцем на Джисона, – и вашей работой. Оно наполнено вами. И я не знаю, что должно произойти, чтобы я отказался от этого места. Чтобы я переехал туда, где меня бы хотели видеть мои родители. – Извини, мне и вправду, наверное, не стоило вообще начинать этот разговор. – Джисон повел плечами, не переставая терроризировать кольцо.   – Я правда ценю ваше беспокойство. Но в данной ситуации оно пустое. – Минхо остановился у чуть приоткрытой двери, доставая новую пачку чапмана и по привычке опираясь на дверной косяк. – Ты в последнее время сам не свой. И такой уставший. Ты вообще спишь? – закуривая, он блаженно прикрыл глаза и снова показался самым счастливым человеком на свете, несмотря на тяжесть минувшего и грядущего диалогов. – Часа по два – да. – Хан отвернулся в другую от двери сторону и вытянул ноги. – Хуже Чана стал, ей богу. – Минхо продолжил по-дедовски причитать, но Джисон его не услышал. – Ладно. А на душе у тебя что? – вытягивая руку на улицу, он повернул голову в сторону друга. – Осколки. *** Дома у Минхо никогда не было уютно. И места для него там не было, кажется, с рождения. Родители просто забили на сына лет до шестнадцати. Он занимался, чем вздумается. А вздумалось ему танцевать. И танцевал он до стертых в мясо пальцев ног. Порой и до потери сознания. И ему нравилось. Нравилось чувствовать боль в мышцах после особенно усердных тренировок. Нравились восхищенные взгляды в школе. С седьмого класса его мечтой было стать профессиональным танцором. И он уверенно шел к этой цели.  Пока на его пути не встали его родители, которые неожиданно вспомнили о существовании своего сына через шестнадцать лет после его рождения. Начались бесконечные и бессмысленные разговоры: «Ты так до конца жизни безработным останешься и будешь на нашей шее сидеть», «Маленький ты был, ладно, занимался, а сейчас уже повзрослеть пора», «Ты не заработаешь этим на жизнь, так и будешь нахлебником, пока не сдохнешь». Тихое игнорирование друг друга переросло в каждодневные ссоры и крики. Настолько громкие, что соседи начинали бить по батареям и долбиться в дверь. Родители перестали спонсировать его походы в студию. Поэтому Минхо пошел на работу. Подрабатывал в круглосуточном магазине, танцевал на улицах. А все выходные с утра до вечера проводил в зале. Семнадцатый день рождения закончился трагедией для Минхо и праздником для его родителей. Неудачное сальто назад закончилось переломом позвоночника. А в ходе обследования была выявлена еще и межпозвоночная грыжа, симптомы которой Минхо усердно игнорировал уже больше года. Родители все ходили и причитали, что вот «твои танцы тебя в могилу чуть не свели», делая вид, что им вообще есть какое-то дело до своего ребенка. А тогда Минхо умер в первый раз. Когда понял, что путь в профессиональные танцы, о которых он так мечтал, навсегда закрыт. Он еще полгода не разговаривал со своими родителями, обижаясь на них за то, что несмотря на их далеко не близкие отношения, они не оказали ему никакой поддержки в самый сложный и переломный момент в его жизни. А потом резко отошел. Согласился, что будет учиться на юриста в другом городе. С головой ушел в учебу, хоть до этого и не страдал от плохих оценок. На красный аттестат закончил школу. Уехал в другой город на учебу, где родители уже купили квартиру. Казалось бы, живи себе спокойно. Но нет. Через месяц, скопив деньги с подработок и того, что ему отправлял отец, просто пропал. Перестал отвечать на звонки, выходить на связь, отчислился с бюджетного места в университете. Просто исчез. А его и не искали. Купленную родителями квартиру он стал сдавать, а на накопленные деньги приобрел гараж в кооперативе и начал его обустраивать. Там и познакомился с Чаном и Чанбином. А дальше как по накатанной. Вы знали, что танцоры умирают дважды? *** Заходя в гараж, Чанбин услышал весьма интересный без контекста диалог. Хенджин и Минхо сидели на диване, второй с силой притягивал к себе голову младшего, когда тот усердно вырывался. – Да давай я тебе в рот брызну, – видимо, данное предложение звучит далеко не в первый раз, потому что голос Ли звучит уже немного раздраженно. – Да не хочу я, чтобы ты мне в рот брызгал, отъебись. – продолжал отмахиваться Хван, беспомощно размахивая руками. – Еще на лицо мне попадешь, хер отмоешь потом. Хан и Сынмин сидели ровно напротив них, попеременно переглядываясь и хихикая. – Что я пропустил? – Со остановился в дверях, переводя взгляд с одной парочки на другую и недоуменно хлопая глазами. – Да Хенджин нашел какие-то детские духи, и два дебила устроили здесь кальянную с «маленькой феей». Неужели ты не чувствуешь, как здесь воняет? – Хан сидел с обычной для себя полуулыбкой в кресле за дверью, сложив руки на груди. – Фу блять, какая же гадость! Как водка с мылом! – видимо, Минхо все же исполнил задуманное. Хенджин уже отошел от ситуации двухнедельной давности и сейчас вел себя как ни в чем не бывало. Чонин на нервной почве все чаще страдал от невралгии. Чана практически не бывало, тот только успевал работать да спать. – Мы будем наряжать елку? – Феликс, который сегодня занимал почетное место на стуле, задал вопрос, даже не отрывая глаз от телефона. До декабря меньше недели, наверно, и в правду пора бы задуматься над этим. – Маленькую можем. Большая здесь не поместится, – пожал плечами Минхо, осматривая помещение и прикидывая, где можно было бы ее поставить. – Ну, маленькая, так маленькая, – Феликс все равно просиял. Вообще, кажется, что Феликс сиял всегда. Он ощущается как маленький обогреватель в большой квартире. Изо всех сил греет то, что пронизано холодом. Феликс – солнце в середине ноября. Он ощущается как первая любовь. Такой же яркий и запоминающийся. Как первый лучик солнца на рассвете. Феликс – маленький сгусток вселенной со звездами внутри. И как такого можно было не любить? *** В последние дни Хана крыло страшнее всего. Образы обретали четкий вид. И если раньше они просто ходили где-то впереди, пялились, не подходили близко, то сейчас тянули свои черные окровавленные и когтистые руки все ближе к хрупкой шее. Ловить приходы на уроках просто отвратительно. Голоса не перестали стихать больше, чем часа на два. В купе с вечными недосыпами и недоеданиями это выбивало из колеи настолько, что иногда не оставалось сил даже разговаривать. И физическое, и моральное изнеможение безбожно мучало подростка. Кажется, еще немного, и атеист замолится. Вот и сейчас. Сидя на последнем уроке литературы, Джисон не может отвести взгляд от угла комнаты, где, словно в муравейнике, кружились три черные фигуры с обезображенными лицами. Они говорили на никому неизвестном языке. Поскорее бы звонок. Поскорее бы уйти отсюда. Вообще, Хан уже даже не отдает отчет, когда все происходящее взаправду, когда это глюк, а когда – сон. Пару раз он разговаривал с Минхо, сидя в своей квартире. Но вот незадача. Минхо еще не был в гостях у Хана. Пару раз парень вскрывал себе вены, работая ножом на кухне. Но резал он морковь, а не свою руку. Разговаривая с людьми, он пятился от них назад в ужасе, когда из их ртов начинала идти кровь. Он вымученно рассматривал себя в зеркале, не понимая, кто перед ним стоит и что от него хочет. Его единственная мечта сейчас – вставать без головной боли и чувства тошноты. А еще желательно не захлебываться собственной кровью в скромные часы своего сна. Да, было бы славно. Опять этот мерзкий звонок. Но, хотя бы, все закончилось. Наконец-то. Джисон вылетел из кабинета, не обращая внимания на крики учительницы о том, что она еще не закончила урок. Пока он спускался с четвертого этажа, раздевалка забилась людьми. Блять, он сейчас немного не в том состоянии, чтобы пережить еще и это. Но на свежий воздух хочется сильнее. Поэтому он упорно проталкивался между телами, прося его пропустить. Слишком тяжко.  Он снимает куртку с крючка, радуясь больше жизни, что не переобувается, и начинает толкаться в обратном направлении. Боже, лишь бы не накрыло. Минхо зашел забрать Хана, чтобы тому не было так одиноко. Да и боялся он одного его отпускать куда-то в последнее время. Ли стоял, опершись на стену, и разглядывал живую массу из подростков, что крутились в раздевалке, выискивая среди них Джисона. И не прогадал. Джисон толкался сквозь одиннадцатиклассников, которые столпились у выхода. – Что же за долбаебы стоят, как столбы на дороге у остальных? – этими словами он потянул Хана за руку, вытягивая к себе. – Привет. – Минхо улыбнулся, забрал куртку из рук Джисона и достал из ее рукава шапку.   – Привет. – он уставился на друга, улыбаясь. – А ты здесь откуда? – Сказал, что я твой старший брат и пришел забрать тебя, потому что тебе очень плохо. – Минхо говорил спокойно, поправляя шапку, начиная завязывать шарф. – Это мне тебя теперь называть «братик»? – Хан поиграл бровями, за что схлопотал подзатыльник. – Фу, Хан, меня сейчас стошнит. – он подождал, пока Хан застегнется, и пошел за рюкзаком, оставленным рядом с дверью на лестнице. – Меня тоже сейчас стошнит. Свои пидорские дела оставляли бы у себя дома, – все тот же одноклассник, что тогда развел балаган в раздевалке перед физрой, стоял у стены со своей «бандой». – Че ты там спизданул? – Минхо развернулся, стреляя глазами в сторону говорившего, который сжался и растерял всю свою уверенность. – Минхо, пойдем, гиены гиеняться. Что ты с ними сделаешь? – Хан потянул его за руку в сторону выхода, явно не желая разводить конфликт еще больше. – Ошметки человечества. – Минхо скривился, переплел пальцы с пальцами Хана и вышел из заведения с высоко поднятой головой. – И как часто это происходит? – Ли немного сжал его руку. – Не так часто. – Джисон покачал головой, тут же опасно ухмыляясь. – Можешь не переживать. Обычно я не даю себя в обиду. Ты бы гордился, если бы видел. Дальше они шли молча, наслаждаясь обществом друг друга. Не договариваясь, свернули в сторону гаража. Джисон наконец-то смог нормально выдохнуть, и он не был уверен, это все – влияние Минхо, или же просто свежий воздух. Семья шла домой. Все, как и должно быть. Заходя в маленькое помещение, они увидели четыре маленькие елки, много разноцветной мишуры, Чана кверху попой, что пытался повесить гирлянду, и Чанбина, который проверял на работоспособность остальные. Феликс выскочил из-за угла, счастливо накидваясь на них обоих. В руках у него была пара новогодних шариков красного и серебряного цвета. – Сюрпрааайз! – закричал из-за его спины Хенджин в шапке деда мороза. – Я придумал конкурс. Кто красивее украсит елку. – Феликс счастливо мотался вокруг Джисона и Минхо, которые вешали куртки. – Так, нас восемь, елок четыре. Состязание командное? – спросил Хан, усаживаясь на пол и потягивая к себе Суни. – Пять тебе по математике, Хан Джисон. – хихикнул Сынмин из какого-то угла. – Да. Ты с Минхо, я с Нини, Чанбин и Чан, и Феликс с Хенджином. И мы начинаем… Сейчас! – счастливо крикнул Ким, хватая самую пушистую елку.  *** – Да это просто у них нет вкуса, – надул губы Джисон, рассматривая их с Минхо творение. Остальные уже разбежались. Они опять остались наедине. – Мне тоже наша елка нравится. Поставь, пожалуйста, ее ко мне в комнату. – попросил Ли из ванной. Комната Минхо выглядит как номер в отеле. По сравнению с захламленной всем, чем только можно, «гостинной», в комнате у старшего все вещи можно сосчитать по пальцам одной руки. Кровать, шкаф, маленькая тумбочка, ковер и зеркало в пол. Никаких тебе цветочков на прикроватном столике, ни разбросанных вещей. Ни книг, ни кружек. Можно подумать, что там вообще никто не живет. Хан оставил елочку в серебряных игрушках и немного кривоватых бантиках у кровати, еще раз оглядел комнату и вышел из нее. Минхо уже сидел за столом, крутя в руках фольгу от конфет «Халва», которые сегодня принес Чонин, глупо посмеиваясь. – Ты чего? – Хан аж оцепенел, смотря на такую неестественную картину. – Да пока ты посуду мыл, мы тут с Йени сидели. Я фольгу вокруг обернул и говорю ему: «О, кольцо из хуя», и все бы ничего. – Минхо сделал заметное усилие над собой, чтобы не расхохотаться прямо сейчас. – Но он мне ответил: «Хорошо, что не для». – Ровно секунда. Джисон смеялся так сильно, что присел на корточки, а Минхо просто упал лицом в стол. *** Большая белая комната, в которой из мебели была лишь одна мигающая лампочка под потолком. Дверь. Она ведет в такую же комнату. А потом еще и еще. Вроде бы ничего страшного не происходит. Но ему все равно тревожно. Он продолжает идти. В каждой последующей комнате все темнее. А по углам начинают ползать наводящие ужас тени. За что это ему?   Он входит в огромный зал. В нем ужасно темно. Хоть глаза выкалывай. Казалось, еще секунда, и именно так он и сделает. Головная боль начинает неприятно отдавать в висок.  Вокруг пустота. Он чувствует, как что-то касается его ноги и тянет вниз. Он утопает в болоте. Теперь он чувствует тысячи рук, что трогают его, тянутся к шее, лицу. Он слышит голоса, явно не пытающиеся сказать ничего хорошего. Голова раскалывается. Помогите. Он сам упускает момент, когда начинает беззвучно плакать. Как же ему страшно. Как же мерзко от прикосновений. Один голос настойчиво зовет его по имени, но он продолжает игнорировать. Голос не дает потонуть в болоте, но и не вытаскивает. Это хуже, чем самый страшный кошмар. Пробуждение как всегда резкое. Как всегда в холодном поту. Необычно было то, что рядом сидел обеспокоенный Минхо, который вытирал его слезы с пухлых щек. Сам Ли чуть ли не плакал. – Сони, все хорошо, это был сон. Дыши глубоко. – он начал глубоко вдыхать, показывая Хану, что ему нужно сделать. – Да, правильно, молодец. – Минхо. – старший сразу оживился, придвигаясь еще ближе. – Я люблю тебя. – Минхо выпал. Он не ожидал таких слов. Не сейчас. Он прижал к себе Джисона, начиная гладить того по спине. – Я тоже люблю тебя, Сони, очень сильно. Как никого другого на этом свете. – он шептал беспорядочно, зарываясь руками в кудрявые волосы. – Минхо... – и еще одна пауза, он будто хочет убедиться, что его слушают. – Мне кажется, я не доживу до Нового года. Минхо был в ужасе. Что он такое несет. Сегодня буквально двадцать седьмое декабря. Все будет хорошо. Минхо обязательно поможет, Джисон же знает. – Мне еще никогда не снились кошмары рядом с тобой. *** Этим же утром Хан ушел к себе, оправдываясь тем, что ему нужно побыть одному какое-то время. Напоследок он поцеловал Минхо так, будто это – последний раз, когда они видятся, и через час один из них уедет навсегда. Весь этот и следующий день он не выходил на связь. Каждый давал ему необходимое время. А сегодня, в ночь между 29 и 30 декабря, почти под Новый год, в квартире номер 27 умер шестнадцатилетний подросток Хан Джисон от остановки сердца. Он умер во сне, и очень бы хотелось сказать, что умер он спокойно, но зная, какие картинки рисовал его разум, смерть была далеко не такой уж и тихой. Первым узнал Хенджин, который жил с ним в соседнем доме. Он рыдал в трубку Чану, который не мог найти, что ответить. Он просто приехал и забрал Хвана ко всем. В гараже было пусто. Не хватало одного. Коты обеспокоено бродили из комнаты в комнату в попытках найти недостающего ребенка. Того, кого они любили больше всех из здесь присутствующих. Йени каждые две минуты сворачивался от нового приступа невралгии. Чан капал всем в чай валерьянку. Чанбин невидяще пялил перед собой и незаметно для всех, как и Чан, вытирал слезы краем рукава. Хенджин глушил истерику Феликса в своем плече, сам ни на секунду не прекращая рыдать. Сынмин сидел зеленый, а его красные глаза смотрели на Чонина, которого он отпаивал водой: паренька все никак не отпускало. Единственным, кто не плакал, был Минхо. Он стоял в одной футболке и шортах у раскрытой двери и курил пятую сигарету подряд. Он просто не мог поверить в происходящие. Не смог поверить и на кладбище, когда увидел мертвенно-белое лицо в гробу. Не верил, когда слышал безутешные рыдания матери-алкоголички, что в три погибели сложилась над могилой сына, и отца, которому было откровенно плевать на собственного ребенка. Эти люди вызывали одно лишь отвращение. Не верил, когда впервые в жизни услышал, как плачет Чан, прижимая к себе Феликса. Не верил, когда стоял и смотрел на фотографию улыбающегося Джисона у деревянного креста. Он там такой счастливый. Минхо даже помнит день, когда была сделана эта фотография. Хан только подстригся и пришел хвастаться Минхо. Именно Ли и сфотографировал его тогда. На фоне еще не до конца расписанные двери гаража. Кажется, он даже сейчас слышит хохот Джисона с предложением нарисовать репейники, которые бы олицетворяли хозяина. На кладбище вспомнился один из их последних их диалогов. «Я стал чаще задумываться о том, кто бы стоял у моей могилы дольше всех». Ответ очевиден. Очевиден, как и всегда. В гараже без Джисона слишком пусто. Это чувствовали и коты, и основные обитатели, и хозяин. Ли ни разу не лег на кровать после новости о смерти Джисона. Он жаловался на больную спину, но продолжал спать на старом, побитым жизнью и временем диване, в надежде, что это заполнит пустоту внутри. Заплакал впервые Минхо через месяц, когда к гаражу пришел маленький котенок с карими глазками и кудрявой шерстью на лапках, который весело мяукал и терся о ноги парня. Ли как прострелило. Он поднес котенка к своему лицу, прижимая как можно ближе, и не пытался сдержать всхлипов. Он занес его в гараж, сел на диван и завернул кота в любимое ярко-желтое одеяло Джисона, которое пропиталось отвратным запахом шоколадного чапмана. – Сони, я брошу курить, перееду на квартиру к Чану. Боже, я сделаю все, что угодно, только бы ты побыл рядом хотя бы еще один день. Мне так тебя не хватает. – Котенок на коленках у Минхо недоуменно смотрел по сторонам и лизал кольцо на безымянном пальце. Ли потянулся к телефону и набрал Криса. – Чан. – Что случилось, Минхо, ты плачешь? – Бан был на работе, но, кажется, был готов сорваться к другу прямо сейчас. – Нет, просто, – он глубоко вдохнул. – Ты не мог бы заехать за мной сегодня. Я хочу переехать домой, если ты, конечно, не против. – Кажется, сейчас заплачет уже Чан. – Да, конечно, конечно, я заеду. – Спасибо. – Минхо никак не мог успокоиться, все эмоции за минувший месяц накатили на него волной, не дающей прийти в себя. – У меня немного вещей, коты да елка. Танцоры умирают дважды. А сегодня Ли Минхо умер во второй раз. Не знаю, куда уходят кошки в других городах, но в этом все сбегаются к гаражу Ли Минхо, разрисованному цветами. К этому забытому богом месту, где кучкуются забытые богом дети.