Вакханалия

      Открывая крышку ноутбука, Милли вовсе не думала о том, что может там скрываться.       Она вообще ни о чем не думала, если честно. Пускай, уже стоило привыкнуть к тому, что так безрассудно относиться к вещам, которыми она пользовалась не одна, не стоило.       Мало ли, какие там могут скрываться секреты, правда? — обычно Браун закатывала на это глаза и превозносила аргумент, оспорить который не представлялось возможным: если у тебя есть секреты, будь добр оставлять их в тайне, особенно, если знаешь, что они могут оказаться в чужих руках.       Вот и все. Разве это было трудно?        Всего лишь логика вкупе со здравым смыслом.        Видимо, Джейк так и считал (но Милли не исключала, что он мог сделать это специально. Мало же было причин для их постоянных ссор, да…), потому что оставил включенной страницы его переписки с кузиной Финна в Инстаграмм.        Ну конечно, Браун никогда не отличалась слепотой или идиотизмом, соответственно, прекрасно понимала, что Джейк изменял ей, а точнее всеми способами пытался, чуть ли не с самого начала их недоотношений.       Да, но Браун не могла злиться на Джейка из-за измены, потому что сама промышляла этим еще до него и вовсе не умирала от угрызения совести все это время.       Это все было как эмоциональная разгрузка да и только. Ничего особенного… Только лишь ужасно подло и неправильно по отношению к ней, по отношению к Финну, по отношению к их хрупкой и далеко не однозначной дружбе.       Да. Это было самое что ни на есть хуевое решение во всей ее жизни, но сейчас оно не являлось даже одним из главных звен во всей этой «пищевой цепочке».       Джейк жил на ее деньги все время отношений и зависел от Милли полностью и бесповоротно, будто Браун съехалась с младенцем из приюта, а не с двадцатилетним парнем, который уже должен быть достаточно дееспособен, чтобы зарабатывать хотя бы на своем сраном футболе (и это при учете того, что играл Джейк, верно, хуже ее самой, а отношения Милли Браун и абсолютно любого спорта, в последнее время, не то чтобы очень хорошо складывались).       И только одной этой причины было достаточно вполне для того, чтобы Джейк боготворил ее, целовал пятки и был самым примерным бойфрендом во всей Калифорнии.       Но он же этого не делал!       Ему даже хватало духу, чтобы оскорблять ее, называть шлюховатой дурой, отношения с которой никогда и ничего не значили, говорить, как она раздражает, как он ненавидит, а после просить денег на новые кроссовки, потому что: «Ты не понимаешь, любимая, в этих сейчас слишком жарко, я не хочу заработать грибок. Старые? Они вышли из моды, Милли, ты серьезно?»       Ему хватало духу, чтобы делать все это и даже не стараться скрывать, — это ранило ее до самой глубины души. Неужели он серьезно думает, что Милли не может бросить его? Что не может просто взять и выгнать к черту?       Хладнокровно и малословно, ничего не объясняя, выставить его вещи на аукцион, а как только он придет, вручить извалянную в дерьме зубную щетку, которой прежде Браун бы почистила унитаз, и выставить за дверь, предварительно также отобрав ключи от их дома и двух его поршей?        А потом еще заблокировать его телефон через Айклауд, лишив последней радости — четырнадцатого айфона?       Ей это почти ничего не стоило. Было нужно только войти в роль.       Хотя Милли, на самом деле, конечно, не была такой мелочной и прекрасно понимала, что все потраченные на него деньги Браун заработает еще миллион раз и помножит на тысячу, потому что, в отличие от Джейка, девушка работала днями, ночами, утрами, вечерами, выходными и праздниками, изредка позволяя себе отдыхать в лучах страсти, любви и сигаретного дыма, в чужой квартире на семнадцатом этаже.       Но если он хотел увидеть в ней человека, не ненавидеть которого невозможно, он мог его получить на раз-два.       Изображать адское отродье не составило бы и малейшего труда, а у нее, кажется, уже и опыт есть.       Правда, шлюховатую дуру показать ему не получится, конечно. Но с его-то успехом Джейк повидает еще миллион таких же дур и таких же шлюховатых как Милли, ведь именно такими являются все женщины этого мира, за исключением Элси Ритчер.       Как жаль, что единственная и неповторимая кузина Вулфарда давать такому отбросу общества, что к двадцати годам не научился ничему, кроме выклянчивания денег, не будет даже под угрозой смертной казни, потому что понимает ясно: ее привлекают мужчины, а не подсосы без цента в кармане.       И именно поэтому видать таких, как Милли Браун, Джейку придется всю свою оставшуюся жизнь.       Очень жаль, правда?        Бедному парнишке, кажется, придется поработать больше одного дня за все время своего существования.       Девушка вздыхает и еще раз прочитывает особенно гневное по отношению к ней сообщение, перелистывая переписку чуть назад.        И в чем вообще был смысл оставлять ее открытой, если последнее отправленное сообщение датировалось ее днем рождения, после чего Бонджови, очевидно, оказался безуспешно заблокированным? Пазл в голове быстро сложился.       Верно, все было так, как она изначально и подумала: сделано им нарочно.       Но цели, которые он преследовал, все еще оставались туманными. Позлить Браун захотел?       На него это точно не было похоже, при всей его сучьей натуре — сдавать самого себя так тупо он не мог…        Тут же Милли закрыла крышку ноутбука и крепко зажмурилась, в самом деле не желая вдаваться в подробности.       Если честно, сейчас Браун даже не помнила того, зачем он ей изначально понадобился, поэтому отодвинула его подальше от себя и инстинктивно потянулась за телефоном, находя себя уже написавшей Финну. — Блять, — она нахмурилась, смотря уже на полученный ответ.        Значит, сейчас у нее было еще несколько часов до того, как он приедет. «Прилетит», — исправила она сама себя и отложила телефон, направляясь в душ.       Мысли навязывались плотной кучей и заставляли сердце сжиматься от слов Джейка, прокручивать в голове которые она не переставала.       А может быть, Милли и правда такая, какой он ее описал?       Холодная и бесчувственная, легкомысленная дура, которую можно легко спутать со шлюхой, ведь приличные девушки никогда не вступают в отношения, уже имея кое-что, изначально обрекающее их на провал даже до начала.       Браун ужасно не любила это признавать, но временами Джейк был абсолютно прав в ее отношении. И оправдывать себя было бы бессмысленно, потому что у нее не было ни одной разумной и важной причины вести себя так, как обычно выходило.        Кто-то заставлял ее вступать с ним в отношения? Нет.       Может, ее все еще заставляли продолжать это делать? Тем более нет.       Значит, вероятно, переспать со своим лучшим другом сразу же после максимально болезненного расставания? Разумеется, нет.       А может, кто-то заставлял ее изменять бойфренду с этим лучшим другом до сих пор? Нет, нет и еще раз нет.       Все это — исключительно ее проблемы, появившиеся на почве импульсивных действий и простых ошибок, оправдать которые чем-то, кроме желания забыть и забыться, Милли не могла.       Значит, заставлял ее это делать не кто-то, а что-то — легче не становилось.       Вообще, временами ей хотелось объяснить все вполне адекватно, одним, вроде бы небольшим, но ужасно много значащим сочетанием слов — «фиктивные отношения». Причем не упоминая того, с кем они были конкретно.        Потому что, признаться откровенно, это ей узнать только предстояло.       Милли глянула на себя в зеркало, прежде чем надолго застрять в душе, — сейчас в Калифорнии было настолько жарко, что временами ей в том самом душе хотелось утопиться. Хотя утверждать, что хотелось ей этого только из-за невыносимой жары, было бы странно.       Чаще всего этой причиной становилось желание скрыться и убежать от всего миллиона собственных проблем и ошибок, но да, горячая Калифорния временами тоже накладывала свой отпечаток.

***

      Как оказалось, страдать эскапизмом — это призвание Милли, потому что как только она вышла из ванной, единственной мыслью было желание позвонить водителю и кататься по Лос-Анджелесу до самого позднего вечера, пока не вернется Финн.       Быть может, по ней этого сказать было нельзя (а вот это уже навряд ли: тут за двадцать миль можно было определить вселенскую тоску по ведомо только ей одной кому), но по Вулфарду она ужасно скучала.       Конечно, она понимала, что Финн чуть ли не единственный человек во всем мире, принимающий ее такой, какая она есть на самом деле.        Он знал, как ей важно было иметь такого друга.       Вулфард никогда не задавал ей лишних, пускай временами и очень важных для него, вопросов, никогда не кричал и не срывался на нее, как временами это бывало с Ноа или тем же Джейком.       Он всегда радушно принимал ее в свои объятия поздней ночью, ранним утром, посреди недели, во время своих репетиций с Малькольмом, возможно, в свои самые ужасные дни.        Лгал ради нее друзьям, но с ней всегда был честен.       Уважал каждый дюйм ее личных границ и на все отвратные поступки всегда закрывал глаза, позволяя иногда нарушать свои.        Он был настолько идеальным другом для Милли, что нередко Браун задумывалась о том, каким бы он был парнем, определенно зная на это ответ: таким же идеальным, достойным которого она не будет никогда в жизни.       Нередко бывало стыдно за все то, что она делала, и в такое время Милли по обыкновению сбегала, но в последнее время остатки совести и здравого смысла, не зависящего от огромного потока импульсивности, кричали ей: «Останься, ведь он тоже заслужил счастья».       Хотя, казалось, какое же ему может быть счастье, да рядом с ней?       Но как-то давно одна мудрая женщина Мэри сказала ей, что рядом с любимым человеком, каким бы он ни был, счастье всегда есть. А она знала, что Финн любил ее, так что все сходилось…       Да, между прочим, влюбленность Вулфарда также была одной из проблем, причем именно ее собственной, и это вовсе не потому, что Милли не могла ответить взаимностью.       Все было скорее даже наоборот — она-то могла.       В этом и состояла огромнейшая проблема ее жизни, потому что быть вместе значило бы…       «А что бы это значило?» — спросил в ее голове какой-то детский, вроде бы чужой, но ужасно знакомый голос.        Странно получается как-то.       Разве может быть чужой голос знакомым?       Браун приоткрыла глаза, смотря на пролетающие мимо нее многоэтажки.       Солнце светило ярко, и очки ее попросту отказывались в помощи.       …в первую очередь, это бы значило толпы ненависти и непонимания со стороны фанатской.       Ведь именно они в этом мире и жизни выбирают тех, кого Милли любить, с кем встречаться и с кем умирать в один день.       Могло показаться, что Браун должна уже привыкнуть и забить на это, но нет, страдала от восприимчивости к чужому мнению и «критике» Милли еще сильнее, чем от того же самого эскапизма, к которому сводилось большинство всех ее проблем. И эта, кстати, тоже.       А во вторую очередь, — хотя это, на самом деле, гораздо более важно, чем хейт — это значило бы для них постоянные ссоры, потому что даже с наступлением тех самых отношений Милли вдруг не станет более открытой, но ожиданий к ней ведь определенно по прибавится.       И это также одна из ее самых важнейших проблем. Абсолютное отсутствие должного доверия тем людям, которые этого заслужили.       Без проблем Браун могла доверить тайну своих отношений Элси Ритчер, которую Милли — при всем уважении к тому, что она наконец поставила Джейка на место и отшила придурка просто великолепно — терпеть не могла из-за постоянных насмешек над британским акцентом Милли и еще парочки неприятных ситуаций в общей компании.       Но вот признаться собственной матери в том, что не любит Джейка и все их отношения — пустая фальшь, она не смогла бы даже с максимальными на то усилиями. Даже под угрозой смерти навряд ли.       И если рассуждать здраво, отталкиваясь от реальных возможностей Милли, признаться в этом она не могла даже самой себе.       Но с другой стороны, признаться почти незнакомому человеку буквально в любом дерьме гораздо проще.       Ведь с ним тебе не надо будет проживать всю оставшуюся жизнь. Тебе не придется думать над тем, как заглядывать в чужие глаза с опаской, боясь того, что ты увидишь там отвращение.       Так что Милли вполне себе можно понять.       Можно ведь, да?       Хотя, может быть, с Финном все будет по-другому?       Вулфард ведь не ее поехавшая мама, что очень давно и весьма-таки настоятельно советует Милли уже выйти замуж и забыть о своей глупой карьере (неужели кто-то все еще уверен, что Джейк способен зарабатывать?).       И он вполне себе может считаться тем самым, ради которого Милли постарается открываться хотя бы понемногу, хотя бы маленькими шажками приближаясь к решению одной из всего вороха своих проблем… Почему нет?        Может быть, потому что если бы он был тем самым, то Браун бы уже начала открываться для него? Хотя бы стараться это делать?       Но разве что-то сдвигается с места? Ответ прост, как детство, — нет. — Подожди, Фил, останови тут, мне надо… — неожиданно для самой себя она хлопает по задней части водительского кресла, и авто медленно останавливается. — Я вернусь скоро, — собственные действия полностью сбивают с курса все мысли, рассыпая их беспорядочно, словно мелкие бумажки, по всему сознанию. — Осторожней там, Милли! — кричит он ей напоследок, и в ответ Браун кивает. Она никогда не ходит в центре города в одиночестве, обычно окруженная свитой из охраны, Джейка и противных его друзей.       Изредка присоединяется еще и Ноа, но, если честно, в последнее время их отношения становятся все более напряженными из-за нее самой.       Милли отдаляется от всех в последние месяцы, пусть, на первый взгляд, ничего такого и не происходит.       Браун идет по неестественно ровному асфальту, если честно, не имея ни малейшего понятия куда.       Ей вроде бы хочется убежать от Фила, сбежать к океану, хотя до Санта-Моники или Малибу пешком идти очень долго, а для нее это еще и очень небезопасно.       Нередко это Милли сдерживало как крепкие увесистые оковы на щиколотки и запястья, часто все эти порывы останавливались очень легко, одним только нюансом — желанием жить.       Не то чтобы сейчас этот нюанс погряз в небытие, отчего вспомнить о нем Милли не может и теперь, снова неожиданно для себя, бежит от своей машины в абсолютно противоположную сторону, сторону Санта-Моники… но волновать Браун он однозначно перестал.       Она могла бы сказать Филу: «Слушай, может быть, поедем к океану, как тебе идея?», а он мог в ответ пожать плечами и развернуть авто, потому что, конечно, не мог иметь что-то против.       Или могла позвонить Дрейку и вызвать его, чтобы он и его ребята были рядом, чтобы сегодня с ней, как и всегда, ничего не случилось.       Ведь «нюанс» никуда не пропадал, все еще был тут, но Браун не остановилась, да она даже не перестала бежать, будто это как-то кардинально отдаляло Милли от такой желанной Санта-Моники, манящих белоснежных песчинок, согретых горячим Калифорнийским солнцем и теплой соленой воды, то и дело прибивающей к берегу.        Милли снова вспомнились те мысли о Финне, их «отношениях», и вдруг захотелось очистить свой разум, сделать так, чтобы все толпы глупых и навязываемых ей самой себе несуразных и неправильных предложений исчезли и больше не появились, хотя бы до завтра, пока ее не достигнет похмелье.       И тогда она вспомнила слова мамы. Почему мама снова была тут?       «Ты знаешь, что не сможешь остановиться, Милли, — это у тебя в крови. Хочешь быть как свой отец?»       Браун зачем-то закачала головой и, кажется, побежала еще быстрее. «Ты знаешь, почему однажды мы едва ли не разорились? Потому что твой папочка вспомнил о свойствах замечательной настойки». «Хочешь все потерять, Милли?»       Но разве у Браун были проблемы с алкоголем когда-то?       Да их никогда не было. «Ты знаешь, что это передается по наследству, да? Алкоголизм».       Она могла жить без этого годы. Десятилетия.       Она — сильный человек.        Она не похожа на своего отца.       Она — отдельная личность.       Она не потеряет все.       Она не имела ни одной проблемы с алкоголем.       И если она выпивала, значит, на это был охуеть какой повод.       Может быть, кому-то стоило умереть или, наоборот, родиться, чтобы Милли выпила хоть немного.              Может быть, кому-то стоило предать Браун, задеть ее гордость, устроить внутри ее полнейший хаос, чтобы она попробовала убить с полбутылки чего-то крепче кефира.       Может быть, кому-то стоило разрушить жизнь Милли, обращая ее в самый настоящий пепел, полностью сломать изнутри, чтобы она напилась.       И, может быть, Джейк сделал это, абсолютно неразумно оставив открытой свою переписку сегодня утром, перед тем как пропасть на никому не нужном матче его команды. Перед кем Милли вообще должна отчитываться?       Джейк растоптал ее тело и душу своими двенадцатишиповыми бутсами от «Nike» и убежал, чтобы промахнуться и снова не принести гол своей команде. Он убежал, оставляя Милли лежать на грязной искусственной траве и собираться по кусочкам, скреплять засохшим клеем-карандашом свое сердце и честь, которую он словно специально вынул из ее души и особенно старательно на ней потоптался.       Конечно, Милли его не любила. И Джейк ее не любил, так что по всей сути Браун не должна быть удивлена, не должно было это так сильно затронуть.       Милли всегда знала, что он ублюдок. Милли всегда знала, что он неблагодарный ублюдок.       Но всегда ли Милли знала, что он на самом деле думает о ней?       К собственному стыду, Браун всегда почему-то казалось, что в глубине души Джейк все-таки хороший, что, может быть, все-таки чтит ее помощь, что ему не все равно настолько.       Что, может быть, если бы не ее «секрет», они вполне могли бы стать хорошей парой.       Если бы, например, она была заинтересована в их отношениях и он бы подтянулся…       Даже если бы ничего не получилось с любовью, Милли и Джейк, в конце концов, могли бы стать хорошими друзьями.        И Браун нередко думала об этом. Нередко рассуждала о Джейке и приходила к выводу, что он все-таки не так уж и плох, просто ему стоит проработать свои психологические травмы из детства и все будет хорошо.       Он, верно, мог бы стать волонтером, потому что обожал животных и в глубине души его определенно скрывалась доброта, бескорыстная щедрость и пылающее от любви сердце. Вот что о Джейке еще думала Милли временами.       Иногда она просто ненавидела в себе черту искать лучшее в человеке и снова, снова и снова давать ему второй шанс внутри самой себя, верно надеясь на то, что тот обязательно изменится, скажет ей спасибо.       А еще больше она ненавидела в себе излишнюю сострадательность, что в большинстве случаев и заставляло давать каждому второй шанс, который длился вечность.       Что уже на протяжении двух лет не давало ей бросить Джейка и не даст еще на протяжении долгого времени, как мало вещей бы их не связывало, как ужасно сильно он бы ее не ранил.       Обычно, когда Милли доходила до таких мыслей, внутри что-то щелкало и она тут же начинала рыдать, словно маленький ребенок, но сейчас, пока Браун бежала в сторону Санта-Моники, глаза вовсе не щипало от скоро надвигающихся слез, а в горле не образовывался противный ком.       Сейчас она бежала, и хотелось смеяться, но этого делать Милли не стала, потому что все и без этого было слишком глупым.       Браун резко остановилась, едва устояв на ногах и вдруг понимая что это — первый раз, когда она по-настоящему сорвалась.       На мгновение ей будто захотелось вернуться, позвонить Филу, попросить забрать ее, но океан так нещадно манил к себе…       И даже сейчас, все еще находясь в приличном расстоянии от него, Милли могла почувствовать, как теплый ветер, дуя ей прямо в лицо, несет за собой запах соленой воды и ледяного мохито.       До желанного Браун оставалось чуть меньше мили.       Она выдохнула и побежала.

***

— Я не прошу забирать меня, — Милли вздыхает и поднимает глаза к потолку.       Она прижимается плечом к стене туалета какого-то ресторана на побережье Санта-Моники, и ей все еще хочется убежать.       Далеко-далеко, туда, до куда дозвониться никто не сможет.       Жаль, что нет на свете такого места. — Ты позвонил сам, заметь.       Но Джейк не отступается. Почему ему вообще есть дело? — Да, потому что твой водитель не знает где ты и он переживает. Ты сказала ему, что скоро вернешься, но сбежала. Как всегда. Я одного не понимаю: чего тебе не хватает? — его голос грубый, и от него тянет убежать куда-то еще сильнее.       Отвечать Милли не хочется совсем, но с другой стороны, она погибает от желания выместить на нем всю злобу. — Чего мне не хватает? Знаешь, я хочу задать тебе этот же, блять, вопрос! — она не сразу узнает свой голос, словно чем-то искаженный. Не то злость, не то отчаяние. — Я могу жаловаться на тебя хоть целую вечность, потому что ты этого заслуживаешь, слышишь? Но ты, блять, никакого права не имеешь так делать! Я содержу тебя с первого дня наших отношений, потому что сам ты, видимо, нихуя не дееспособен.       Милли на мгновение замолкает и жмурится. Ей не хочется этого говорить, но ведь она права чертовски. Она пожалеет об этом потом, потом.       Он ужасен, он ненавидит ее, но деньги клянчит с радостью. Он использует ее, он… — А сейчас ты выговариваешь мне то, что я психически нестабильна. Да, я знаю! Не подумай, что хвастаюсь, но знаешь, за последние два с половиной года я работала больше, чем ты за всю свою жизнь. Хотя сравнивать нас бессмысленно, потому что ты и дня не работал! — Я не заставляю тебя работать. Не хочешь: сворачивай свою ебаную карьеру и живи в кайф. Ты уже заработала столько, что правнукам до смерти твоего богатства хватит. — Мою ебаную карьеру? Знаешь, да иди ты к черту. Ты прекрасно знаешь, что я делаю это не ради денег, Джейк. И, между прочим, я никогда не жаловалась на нее. Я жалуюсь на тебя, потому что ты, будучи моей «семьей», нихуя не даешь мне отдыха! — О, правда? А я думал, что твой мальчик на побегушках прекрасно справляется с определением твоего отдыха, — издевательски подметил Джейк и точно знал, что задел ее за живое.        Милли молчала, пытаясь размеренно дышать. Разговор требовалось непременно закончить.       Он шел в тупик, но такой, в котором имеется темный уголок, зайти куда придеется обязательно, пускай последствия от этого изначально обречены на ужасный исход. — Где ты? — он снова спрашивает, уже спокойней. — Фил едет. — Санта-Моника. Напротив Стейт-Бич, у Блу Плэйт Тако, — сухо отвечает Милли и глубоко вздыхает.       Ей хочется домой. В то место, где осталось ее детство, где она снова сможет почувствовать себя свободной от миллиона взрослых обязательств, где она точно не запутается в самой себе и собвстенных чувствах…        Где все снова станет простым. Таким, бежать от которого ей не захочется точно. — Оушен Эйв?       Милли зачем-то кивает и поэтому не отвечает. Джейк сбрасывает трубку, и она остается в тишине и с закрытыми глазами.       Еще ей хочется плакать. Громко и навзрыд, но отчего, правда, непонятно.       Браун будто в замедленной съемке кладет телефон в сумку, а потом поворачивается на свое отражение, стоит так немного… Может, пытается найти на что-то ответы?..       И выходит на улицу.       Фила все еще нет, поэтому можно снова попытаться убежать, но она послушно стоит на месте и ждет авто, засунув руки в карманы льняных штанов и скрыв глаза солнцезащитными очками, словно от палящего солнца и надоедливых фанатов это могло спасти.       Интересно, а если Браун наденет на голову картонную коробку, они все равно поймут, что это Милли, и будут доставать своими гребаными окликами в спину, словно она в чем-то провинилась и сейчас ее ведут на казнь?       «Милли! Это Милли Бобби Браун!», «Мисс Браун, что вы скажете…?», «Милли, правда ли, что…?», «Милли Бобби Браун!» «Милли-Милли-Милли-Милли-Милли-Милли-Милли»!!!       Временами ей хотелось провалиться на месте от переполняющего раздражения и ненависти к самой себе.       Разве сделала она что-то особенное, разве отличалась она от других людей чем-то таким, чем заслужила эту вечную погоню?       Милли вглядывается в даль, щурясь, замечает свою машину и облегченно выдыхает.       Больше бегать ей сегодня не хочется.

***

— Ты можешь со мной пойти, если верить больше не хочешь, — Браун упрямо смотрит и одной рукой пытается открыть дверь. — Фил. — Милли, ты ведь знаешь, что я так не могу, — Батлер качает головой, удерживая палец на кнопке блокирования салона. — Тем более, Джейк сказал… — Я! Я плачу тебе деньги, Фил. Это — моя машина, а ты — мой водитель. Быть может, я открываю тебе тайну, но мнение Джейка в наших отношениях не должно иметь значения, — она дергает за ручку. — Открой мне дверь. Иначе можешь попрощаться с работой.       Слова застревают в воздухе на несколько мгновений, и мужчина колеблется немного, прежде чем ей повиноваться. — Десять минут, Милли, — он покорно нажимает на кнопку и открывает замок. — У тебя есть только десять минут. — Спасибо.       Ну конечно, она не собирается больше бегать.       Милли вышла из машины, снова скрывая глаза за очками и спешно направилась в сторону магазина. — Плохой день? Или наоборот? — продавец улыбается ей, и Браун качает головой в ответ.       Вообще, Милли бывает здесь достаточно редко, но его она, кажется, видит здесь почти каждый раз. Это невысокий парнишка, лет двадцати, с улыбчивым лицом и яркими зелеными глазами. — Достаточно нервирующий, для того чтобы заставить пить непьющего, — отвечает она, по-доброму усмехается и прикладывает телефон к терминалу. — Будь осторожна, — неожиданно для нее серьезно говорит парень. Браун хмурится и убирает телефон в карман. — В нашем мире не выжить без осторожности, знаешь, — она пожимает плечами. — Спасибо, — Милли надевает очки и потом берет в руки две купленные бутылки пива.       Этого ей хватит с лихвой, учитывая то, что обычно пьет Браун меньше бокала шампанского в год. — Удачи, — произносит парень одними губами, и она завороженно кивает, прежде чем выйти.       Сегодня удача ей навряд ли понадобится. Милли медлит, прежде чем зайти в машину, но все-таки открывает дверь и садится. — Сколько времени? — отстраненно спрашивает она, стягивая с себя кеды и забрасывая куда-то к переднему пассажирскому сиденью.       Вечером Милли, конечно, наденет каблуки, заранее оставленные в машине, но сейчас это не нужно, она всего-то хочет забраться на кресло с ногами. Это — ее дурная привычка еще с самого детства. — Полшестого, — Фил закрывает окно и прибавляет мощность у кондиционера. — Куда мы? — мужчина оборачивается к ней, и Браун качает головой. — Догадайся, — девушка усмехается и отводит взгляд. — Только дорогу выбери такую, чтобы добираться было дольше. Раньше полуночи там нечего делать. — Шесть с половиной часов, Милли, — Барнс поднимает брови и смотрит укоризненно.       А что она должна поделать? В Лос-Анджелесе миллион сраных аэропортов, и Милли, во-первых, не имеет понятия в какой конкретно прилетает Вулфард, да ей это, во-вторых, и не нужно. — Знаю я… — она глубоко вздыхает. — Это лучше, чем возвращаться домой. Может, тебе куда-то нужно? — Посмотрим, — Фил дергает плечом и поворачивается к дороге. — Тебе точно нечего делать до полуночи? — Да, — не задумываясь, отвечает Милли, осторожно открывая бутылку холодного пива. — Если лишать себя алкогольной девственности не считается, — Браун хохотнула.

***

      Милли утыкается носом в его голое плечо и чувствует, как ужасно щиплет глаза.       И на самом деле, плакать ей все это время, начиная утром и заканчивая этим самым моментом, хочется навзрыд, желательно, несколько часов подряд, с попутными оскорблениями ее ебучего бытия…       …и в полном одиночестве — это главное условие.       У Милли есть целая кладезь тех вещей, делать которые в чьем-то обществе для нее неприемлемо. И плакать — одна из них.       Но сейчас ей рыдать хочется с такой силой, что приемлемость — последнее, что волнует Браун. Она крепко жмурится и всхлипывает.        Ей бы скрыть за ладонями уже мокрые глаза, но разрывать такие нежные и теплые объятия не хочется.       Милли сейчас выглядит совсем как дурочка, сентиментальная и наивная, которая будто нарочно плачет после секса.       Она это знает. Это — очевидно.       Но Финн не делает попыток посмеяться над ней или, может, наоборот разозлиться. Он на несколько мгновений замирает, а потом немного отстраняется и нагибается, чтобы прикоснуться своим лбом к ее.       Он даже не улыбается, но зато смотрит на Милли с такой нежностью, что даже на задней части ее языка становится сладко. Это призыв ей рассказать о том, что происходит.       Очевидно ведь, что она плачет не каждый раз, стоит им переспать…       Браун сама себе нехотя соглашается рассказать и перед этим серьезно медлит, поглядывая в почти черные глаза напротив. Она едва может что-то различить из-за подступающих слез, но отводить взгляд как-то не получается. — Сегодня утром он оставил наш ноутбук открытым на переписке с Элси, — Финн тут же нахмурился. Милли не умела читать людей как открытые книги, но понять то, что у него уже кулаки чешутся, было совсем несложно. — Да я всегда знала, что он меня ненавидит. Не знаю, на что я надеялась…       Она закрыла глаза и чуть зажмурилась, чувствуя, как слезы подступают с новой силой. — Просто знаешь, я не привыкла делить этот мир на белое и черное. И не могу я не искать в человеке чего-то хорошего, хотя бы на грамм, хотя бы на дюйм. Потому что мы не в сказке. И тут нет совсем черных злодеев, перемазанных в грязи и дурной славе, и белых принцев, на таких же белых конях, у которых из отрицательного только температура в сыром подземелье. Понимаешь? — Милли перешла на шепот, потому что голос ее уже дрожал невыносимо. — Понимаю. И ты даже не представляешь насколько…       Браун хмурится, определенно точно не представляя. — И я не могу перестать, я не могу перестать давать ему второй шанс, я не могу перестать прощать, закрывать глаза, даже если он меня ненавидит, даже если я сама ненавижу его.       Милли всхлипывает, и глаза неотвратимо слезятся. — Мы были бы хорошими друзьями. Мы могли бы стать. Потому что Джейк не плохой. Это я. — Чушь. Ты — добрейший человек из всех, что я знаю, Милли, — и Финн пытается заглянуть в ее глаза, кусая свои губы. Браун только качает головой в ответ. — Сам ты чушь, — мягко говорит она, прежде чем продолжить. — Ты хочешь узнать, зачем я вообще начала все это? Вот только я тебе ничего не отвечу. Не знаю, — говорит она тихо и снова молчит, пытаясь остановить накатившие рыдания.       Милли прикрывает глаза руками и опускает голову. Вместе со слезами еще подступает стыд, хотя чего ей стыдиться, правда? — Я вроде хотела новыми отношениями начать все заново, — она шмыгает носом и утирает глаза. — После этого Хантера я так хотела найти того самого. Я так хотела… Чего-то нормального, понимаешь? Того, чего у меня никогда не бывало. И все еще нет. — Нет? — Финни, — Милли ласково, словно ребенка, зовет по имени, поднимает голову. И смотрит так серьезно, будто бы сейчас ведает самый страшный секрет тайного общества Америки. — Ты не в этом списке. — Значит ли это, что я нормальный? — он хихикает, сводя к шутке, но Милли снова качает головой, даже не улыбаясь. — Когда ты говоришь, что понимаешь меня, что-то заставляет меня думать о твоем неземном происхождении, — Браун отводит взгляд в сторону — на кухонный гарнитур, к окну, на разбросанные смятые ноты — куда угодно, лишь бы вновь они не встретились глазами. — Ты — лучшее, что случалось со мной когда-либо…       «…как жаль, что мы не сможем быть вместе, правда?» — от одних только этих мыслей Милли снова закрыла глаза ладонями и медленно, будто располагая временем всего мира, вскинула вверх голову, словно в какой-то мольбе.       За отступающими, как ей казалось, рыданиями вдруг оказалась настоящая истерия. С одной стороны ей очень хотелось верить, что это абсолютная чушь и они вместе быть могут, ведь даже ее закрытость, даже хейт, который будто и без того не выливается на них обоих огромными ведрами дерьма ежедневно, и еще миллион различных факторов, которые это якобы «запрещали» (что, конечно, не было правдой, но Милли после всего этого так хотелось нормальных отношений, что она, кажется, не могла рисковать и такими мелочами) не способны помешать их отношениям.       Ведь Милли любила Финна.       А Финн любил Милли.       С ним же все должно быть гораздо проще. Потому что Финн, кроме своей любви, понимал ее. И, как оказалось, очень хорошо.       А отношения можно скрывать, конечно можно. А Милли ради него будет меняться, конечно будет.       И ради своей любви они в эти бредни сумасшедшего тоже обязательно поверят, ага. — Милли? — А? — на собственное имя она отзывается почти сразу, причем напрочь забывая о дрожащем голосе, и поэтому, вероятно, звуча ужасно смешно. — Ты тоже. — В смысле? — Лучшее, что случалось в моей жизни, — Финн усмехается, и Милли чувствует аккуратное прикосновение его горячих пальцев к своим рукам.       Он осторожно отнимает их от лица, и все это время Браун совсем не двигается. А когда они снова встречаются взглядами, ей ужасно хочется отвернуться, но абсолютно черная бездна глаз напротив словно гипнотизирует и совсем не желает отпускать. — Прости, — говорит Милли почти одними губами и наклоняет голову вбок так, чтобы волосы закрыли хотя бы часть ее лица. — Не за что просить прощения. — Снова понимаешь?.. — ее губы расплываются в пустой улыбке. Глаза, наверняка опухшие и красные настолько, что видно даже в темноте, она немного щурит, но по-прежнему не отводит.       Милли очень нравится вглядываться в самую глубину и словно что-то в его глазах искать. Словно что-то Милли там успела потерять.       Хотя, может быть, и успела. — Ага, — Финн кивает. Теперь его пальцы тянутся к ее волосам — сейчас очень пушистым и мягким.       И Милли позволяет себе раствориться в его нежных касаниях, прикрывая усталые глаза.