Верёвки

      Сюэ Ян выпускает ему в лицо дым, и Сяо Синчэнь морщится. Запах у его сигарет странный, едкий, травянистый. Начальник Не курил совершенно другие, и такого отвращения тот табак не вызывал. Он решает — дело в стоимости. Дешёвое сырьё, дешёвая бумага. Возможно, самокрутка, судя по неровному краю.       Взгляд у сотрудника местного морга бешеный. Горло сводит от запаха плешивых сигар. — Не кури в общественном месте, — откашлявшись, хрипло говорит Синчэнь. Голос подводит. — Нам тут потом работать. — Чего говоришь? — переспрашивает его намеренно громко, — не кричит, а орёт, — перебивая музыку, Сюэ Ян. Знает, что психолог не поднимает голоса. — Не слышу твоего бубнежа, Усянь колонки слишком громко врубил.       Сяо Синчэнь поджимает губы и хмуро кивает, смиряясь с положением дел.       Его уединённый уголок ожидания негласно превратился в курилку — к ним подтягивается ещё сержант Мэн, следом и Вэй Усянь, за ним ещё пара человек, которых он не помнил или не знал, и лишь одно остаётся неизменным: и сделать с этим он ничего не мог. Сун Лань вынужденно оставляет его одного, когда ему звонит свидетель по последнему делу — приходится прервать корпоратив ради работы, — и с тех же самых пор его не покидает чувство, будто это всё было спланировано, и он попался в ловушку.       Взгляд потому что у Сюэ Яна хищный и странный, и подходят к нему всё больше втихую, хмурясь на присутствие штатного психолога. Казалось, стрельнуть сигарету никогда постыдным не было. И всё же что-то выглядит в этом действе подозрительно.       Сяо Синчэнь привык, что у главного помощника криминалиста по выяснению причин смерти — по факту, патологоанатома, причём молодого, недавно из вуза, — странные манеры, и мир он воспринимает по-своему, и потому старательно игнорирует двусмысленное поведение. Знает, что Сюэ Ян провокатор. Слишком хорошо знает — по косым взглядам и намёкам на консультациях, по тому, как гордо тот демонстрировал синяк, полученный от кулака Цзычэня, и как наигранно просил их обоих оглядываться по ночам, будто служитель закона и тот, кто регулярно отправляет из своего кабинета в кабинет психотерапевта, а то и психиатр, не имели такой привычки изначально. — Попробовать хочешь? — спрашивает его Сюэ Ян, и Синчэнь сомневается. — Давай, неженка. Страшного босса тут нет. — Это меня и напрягает, — вырывая взглядом из толпы подходящего к ним Сун Цзычэня, отвечает он. — Что, всё ещё держишься за отцовскую штанину? — Маньячный смешок заставляет психолога почувствовать холод за спиной и обернуться, чтобы не дай бог не упустить ничего в действиях очевидно не вполне адекватного коллеги. — Не Минцзюэ в отпуск до праздника не просто так ушёл. Дал нам шанс оттянуться и приколоться. Пользуйся.       Сяо Синчэнь, лучше прочих знавший, что начальник отделения полиции в отпуск ушёл по другой причине, причём весьма личной, хмурится. Вот как всё воспринимал воспалённый мозг то ли пьяного, то ли просто неадекватного недавнего студента? С таким отношением ему светило разве что увольнение и смачный подзатыльник — все знали, что Минцзюэ отнесётся к проверке документации за период своего отдыха особенно тщательно.       Трудоголизм был неизлечим, почти как хроническая депрессия. Или что-то посерьёзнее.       Перебирая в голове диагнозы из общей теории психотерапии, чтобы успокоиться, и примеряя их на наглейшую из знакомых ему персон, он надеется, что Сун Лань скоро вернётся к нему. Без партнёра в среде коллег, которых встречал он лишь по исключительным случаям, было некомфортно.       Ему в лицо вновь выдыхают струйку едкого, мерзкого, химозного дыма, и Синчэнь откашливается. Стоило бы, возможно, покинуть уголок, ставший столь некомфортным, но они условились встретиться тут, и усложнять Сун Ланю свой поиск он не хотел. — Прекрати, пожалуйста, — чувствуя, как болит и кружится голова, просит его Синчэнь. — Мне не нравится запах. — Когда втянешься, — снова выдыхая на него дым, отчего Синчэнь чувствует себя ещё отвратнее, — понравится.       Сун Лань движется не к нему, а к занимающему место организатора Лань Сичэню. Они о чём-то беседуют, и с угла зала Синчэнь не видит ничего, кроме двух спин. Он хочет уйти, но чувствует, что в голове всё пульсирует и плывёт. Поэтому лишь наощупь находит стул, отодвинутый в сторону ради пространства для танцев, и садится на него. Его ощутимо ведёт. В голове бьётся мысль, что это ненормально, и он бросает на Сюэ Яна полный недовольства взгляд. Серебристые блёстки на щеках — корпоратив ведь в честь Нового года, — в светодиодном блике кажутся красными. Глаза патологоанатома тоже.       Требуется долгая минута, чтобы Сяо Синчэнь сообразил, что ему не кажется: по глазу Сюэ Яна ползёт сеточка из венок, зрачки расширены, и его пошатывает. Едкий запах дыма дурманит голову, и вон он действительно чувствовал недовольство, а теперь — нет. Остатками трезвости рассудка психолог понимает, что всё это ненормально. Даже прокручивает в голове список психоделических средств, способных дать эффект через продукты горения, и вспоминает, не было ли никого из наркоманов в их отделении в последнее время. Вспоминает заключение наставника Сюэ Яна о смерти от передозировки. Вспоминает, как изъятый материал опечатывали и отправляли на экспертизу. Хмурится. — Дошло? — уточняет откровенный псих, чьи действия вызывали в Синчэне очень сложную эмоцию: смесь смешливости и негодования. — Расслабься и вдохни глубже.       Сяо Синчэнь думает, что должен бы сопротивляться, когда тот вдыхает дым и выдыхает его прямо в губы, рот в рот, в момент поцелуя, но он не хочет. Разум отключается.

***

      Полчаса. Всего-то полчаса у него уходит на решение внезапно возникшего вопроса со следствием.       Грёбаных получаса хватает, чтобы Синчэнь куда-то пропал, затерявшись в толпе.       Сун Лань нервно поглядывает на телефон и отклонённые вызовы, и начинает чувствовать себя скверно. На руке зудит никотиновый пластырь — когда они стали жить вместе, он бросил курить. Привычка, привитая не то обществом начальника, слишком нервного и агрессивного, чтобы обходиться без вредных привычек, не то повышенной утомляемостью, не то стрессом, — а может и всем сразу! — уходила очень постепенно и болезненно. От запаха паршивых сигарет в углу засаднило в горле. — Оп-па, кто у нас тут, — Смешливый больше, чем насмешливый, очевидно пьяный, голос вызывал у него определённую толику досады, смешанной со злостью. Ещё этого ему не хватало. — Рожу проще сделай, люди к тебе потянутся. — Отвали, — коротко отстреливается от едких, как запах не то мусора, не то перенасыщенного химией табака, фразочек косвенного, но коллеги, Сун Лань. — Да брось ты, — Сюэ Ян зажигает сигарету, и у полицейского ещё сильнее зудит рука с треклятым пластырем. Он тоже хочет закурить. — Тяжку? Можно две.       Сун Лань косится на кривую самокрутку в портсигаре босяка, и кривит лицо. Дешёвый не табак, а труха, в тонкой чековой бумаге. Сюэ Ян, словно угадав его мысли, протягивает уже подожжённую сигарету, и выглядит при том не то зло, не то озадаченно. Глаза у него неадекватно-спокойные. — Пробуй. Скажешь, говно, в нос получишь, понравится — новую дам. — Я бросаю, — коротко отзывается Цзычэнь, но принимает свёрток. По виду — табак. По запаху — дрянь. — И давно? — Месяц, — Сун Лань всё же подносит к губам свёрток, вдыхает дым, и тут же хмуро не выдыхает, а выплёвывает его: резким порывом дыхания обдаёт лицо собеседника и хмуро кидает окурок на землю. Бумага тлела медленнее, чем он рассчитывал, и затяжка выходит глубже, пробирает до самого дна лёгких. Вот только по вкусу то не табак, а трава. — Дрянь. Редкостная. — Да? — уточняет Сюэ Ян, и зачем-то косится на часы. Ухмыляется. Сун Лань чувствует, как его ведёт в сторону. Или просто голова кружится? — Дрянь, может, и редкостная, но действенная.       Сун Лань приваливается к стене и прислушивается к своим ощущениям. Привычка стараться мыслить рационально играла с ним сейчас злую шутку: всё в голове смешивалось, кажется, тем быстрее, чем больше он пытался сам себя вразумить. Дрянь и правда была действенная. И слишком поздно в голову приходит понимание, что то был не просто отвратный табак — а дичь из той, которую он обычно конфисковывал, а мелкий нарик воровал из сейфов. — Ну как ты? — спрашивает его гадёныш, — Тебя вставило быстрее, чем Сяо Синчэня. Я думал, будет наоборот.       За сказанное хочется то ли дать ему в нос, то ли по плечу хлопнуть, рассмеявшись. Сун Лань не может решить. И просто мычит, в смутном полу-сознании понимая, что нужно найти кого-то кто поможет им. Но сначала найти Синчэня. Он не курил, не пил, и один бог знает, как перенесёт психотропное.       Когда ему в лицо выдыхают серое вонючее облако, Цзычэнь кашляет, втягивает воздух, и с ним вдыхает лишь больше дыма. Глаза слезятся. — Где он? — спрашивает со странными для себя, слишком эмоциональным, ломанным, голосом Сун Лань. Сюэ Ян ухмыляется. Пожимает плечами. — В подвале. Ему весело.       Собрав себя в кучу, сосредоточившись на размытом образе, Цзычэнь заставляет себя идти. Получается на удивление легко: разве что цвета резче, ярче, в ушах пульсирует и в горле саднит.       Разум отключается. Иначе он бы в первую очередь обратился за помощью — сейчас же кажется, что справится и сам.       Сюэ Ян ухмыляется, чувствуя, как по спине пробегает лёгкая дрожь, как руки покрываются гусиной кожей, и внизу живота тянет. Всё складывается хорошо. Прямо как планировалось.       Поспеть за Сун Ланем не так сложно, как тому может казаться: идёт он бодро, почти вприпрыжку, но шатаясь, как пьяный. Или как кто-то, кого накрывает кайфом от скуренной травы. По лестнице он спускается лишь каплю более ловко, чем Мэн Яо — тот пару раз летал с неё кубарем. Сюэ Ян давится кашляющим смехом, запирая дверь. Его неловкие, странные такие, слишком правильные, бесящие до колик в животе и зуда в грудной клетке, коллеги слишком легко повелись. Попались на крючок, как будто достаточно спросить мошенника, не обманет ли он, и услышать «нет», чтобы поверить человеку.       Теперь он намерен насладиться зрелищем того, как людей меняют психотропные. И поэтому на всякий случай поворачивает в замке ключ ещё раз. Для надёжности.       Сяо Синчэня вставляет медленно и постепенно. По его виду даже не скажешь, что он под травкой. Сун Ланя шатает, и с ним всё намного более очевидно.       Тем не менее, не Цзычэнь сидит, разговаривая с банкой формалина, в которой болтались плохо обработанные то ли глаза, то ли их жалкое подобие. Никто не вскрывал банку, опасаясь вони, просто так выкинуть было бы необходительно, вот и хранился этот экспонат, кажется, ещё прошлого поколения сотрудников, в морге участка вместе с трупами. Вокруг банки ходило много слухов — начиная с того, что какой-то сумасшедший после того, как его друга зарезал маньяк, выдрал себе глаза, и заканчивая историей о том, что эти глаза принадлежат свихнувшемуся смотрителю, который и после смерти пожелал приглядывать за участком по ночам.       Сюэ Ян всё ещё считал, что это всё наёб чистой воды: прозрачнее, чем неприязнь секретаря Мэн к начальнику Не. Просто какой-то придурок пихнул к Хэллоуину муляж глазных яблок в раствор и забыл про их существование.       Но вскрывать всё же не рисковал — вонять будет, а он, может, и из ямы вылез, но не на помойке себя нашёл. — Хи-хи, — сдавленно смеётся Синчэнь, и протягивает банку подошедшему к нему Сун Ланю. — Это тебе! Красивые, правда? — Он медлит пару секунд, подносит банку к лицу, и уточняет: — Похожи на мои? — Сун Лань забирает банку и ставит её в сторону. Психолог хлопает своими глазищами за толстыми стёклами очков — Сюэ Ян знает, что их он носит редко, отдавая предпочтение линзам, — и дуется. Опускает взгляд. Подсаживается к детективу ближе, пока тот очевидно болезненно шевелит извилинами, думая, как сказать хоть что-то. Получается хреново. Мычит, будто язык вырезали. — Тебе не нравятся мои глаза? — М-м-м-м, — отрицательно, мотая головой из стороны в сторону, ворчит Сун Лань. Сюэ Ян берёт на заметку: чтобы сукин сын заткнулся, достаточно накачать его чем-то, и мозг станет ещё серее и тупее, чем у мертвеца на каталке в том углу, на который никто обычно и не взглянет. — Идём домой.       Сотрудник морга хмурится, думая, что не до конца справился с задачей. Ещё соображает. Неплохо бы наркоту шлифануть алкоголем или чем покрепче. Вот только выпивать с ним Сун Лань отказался бы с ещё большей вероятностью, чем разделить сигарету.       Повезло, что его друга уже вштырило достаточно, чтобы он подыграл плану босяка. Или придумал свой собственный. — А что есть дома, чего нет тут? — Он странно откидывается на кушетку, прогибается в спине, поднимает руки над головой, и у Сюэ Яна внизу живота тяжелеет. — Кровать есть. Наручники тоже. Даже он есть! — В хмельной голове что-то плывёт, и Сюэ Ян делает полшага из тени, откуда наблюдал, пожёвывая остатки нескуренной травы. — Ну этот… смотри, шкаф.       Тычет при этом Сяо Синчэнь куда-то в сторону окна. Сун Лань мычит. Сюэ Ян устало приваливается к стене. «Вряд ли это то, о чём я подумал», — решает босяк, но стоит ему расслабиться, стоит ему сравнить двух коллег с детьми в песочнице, как перед глазами встаёт картина отвратительная в своём откровении: слепой идиот в толстенных очках садится на бёдра к немому придурку с косыми от дыма глазами. Слишком откровенно.       Сюэ Ян облизывает губы и опускает руку к паху.

***

      Тело под ладонями горит, и Сун Лань тянется к нему, отзываясь на каждое касание. Дыхание над ухом, руки, сжимающие плечи, тихое шипение где-то впереди — всё собирается в один тугой ком, и он старается не думать. Это у него хорошо получается — вскоре в голове не остаётся ни одной мысли, а он сам становится голым нервом, чувствительным, страстным, агрессивным.       Он чувствует, как кто-то оттягивает от него партнёра, и почти рычит, вцепляясь в его бёдра руками. Голос хриплый, взгляд мутный, но говорит человек, взъерошенный и слишком возбуждённый для кого-то, кто лишь стоял в стороне. Может, лучше бы там и оставался, но принять его присутствие не так сложно, как может показаться. Пока тот не тянет Синчэня за волосы, и под ложечкой сосёт от того, как тот бесшумно, то ли в крике, то ли в стоне, приоткрывает рот. От этого в глазах напротив мелькает что-то очень противное. — Не жадничай, молчун, — просит голос, но Сун Лань лишь показательно шевелит бёдрами, и Синчэнь в его руках стонет, выгибается. Человек напротив цыкает, фырчит, как будто испытывает презрение, и качает головой. — Закрой рот. Тебе лучше молча, — Чужие руки касаются его груди, и у Цзычэня в голове звенит исключительная ревность. Он впервые чувствует её настолько явно: сознание молчит, за него говорят инстинкты.       Сун Лань отчётливо слышит, как Синчэнь всхипывает ему в плечо, и жмёт его к себе. Человек напротив облизывает губы. Он не вполне понимает, чего он хочет, когда подходит ближе, вплотную, прижимается грудью к бледной спине и тянет свои лапы вперёд, обвивает талию его партнёра, проводит пальцами по его животу, задевая и тело напротив. Беспалая рука оттягивает край губ сидящего на его бёдрах мужчины, и Сун Лань тянется вперёд, кусает надоедливую руку, и теряется, когда чувствует, что внизу становится уже. Синчэнь всхлипывает. Сун Лань рычит. Человек впереди — Сюэ Ян, — узнаёт ублюдка в темноте морга Цзычэнь, дышит рвано, облизывается, кусает бледное плечо, упираясь ему в лоб ладонью и стискивая в пальцах волосы.       Сун Лань успокаивающе гладит Синчэня по спине, упуская момент, когда ублюдок толкается вперёд: больно, неприятно, и это слышно в том, как жалобно его партнёр вздыхает. В нём что-то действительно закипает. Или бурлит: желудок сводит. Руку жжёт. Он чувствует, как к горлу подступает отвратное, мерзкое ощущение.       Они почти закончили, когда слизняк решил, что ему тут будут рады. Скользко обхватив чужую плоть своей мерзкой ладонью, он шипит всякий раз, когда кто-то из них пытается подать голос, действует грубо, зло, за волосы держит Сун Ланя прижатым лицом в чужое плечо, выкручивает шею, мешая двигаться свободно, будто держит пса за ошейник. Ему неудобно. Ещё неудобнее Синчэню, и его дрожь отрезвляет. Сун Лань пытается это прекратить.       Его лбом вжимают в стол, заваливая сидящего сверху партнёра вперёд, прижимая тело к телу.       Сун Лань чувствует, что его тошнит. От себя, от того, как отвратно звучит хлюпанье снизу, и от того, как остервенело выглядит маньяк, наваливший их друг на друга решивший стать третьим.       Когда к горлу подступает очередной рвотный позыв, он пытается отпихнуть ногами ублюдка назад, но тот его опережает: тянет Синчэня на себя, заставляет встать на дрожащие ноги, слезть с чужих бёдер и смотреть, как обессиленный, зелёный от тошноты, офицер полиции сползает с кушетки.       Его пальцы отвратительно ловко скользят по животу от паха к пупку, обходят его по кругу, и останавливаются на грудной клетке. Он что-то шепчет, но Сун Лань этого не слышит. Лишь замечает, как стекленеет Синчэнь. Встать слишком тяжело.

***

      Синчэнь запивает таблетки прохладной водой и ёжится. Чувствует себя грязным. На нём — белый халат, он только из душа, но это не помогает. Припомнить хоть что-то кроме того, как его рвало и колотило сложно. Но ноги подкашиваются и болят, бёдра саднит, он видит на плечах следы от укусов, чувствует, как натягивается кожа головы, как стоит попробовать собрать волосы в хвост, и его трясёт. Сун Лань смотрит на него болезненно и сожалеюще. Он не делает вид, что не расстроен, и молча садится на диван, подбирая ноги.       Они не говорили об этом. Возможно, придётся.       Первый диалог, который даётся тяжело, с момента признания. — Его уволят, его посадят, — обещает ему партнёр, и Синчэнь поджимает губы. Его не это волнует. — Я не знаю, что должен говорить. Прости.       Когда всё закончилось, когда в дверь морга сильно, громко, так, что мутному разуму показалось, что уши заложило, постучали, Синчэнь уже был без чувств. Сун Лань, на которого дурное действие оказало противодействие пластыря на руке, смеси никотина с травой, кривился в приступах рвоты, едва не проглатывая свой язык. Сюэ Ян же чувствовал себя вполне неплохо. Единственный.       Больной ублюдок.       Сун Лань садится у ног Синчэня, на пол. Накрывает ступни ладонями. Поглаживает. Тот тихо всхлипывает.       Он никогда не сможет признаться, что этот больной ублюдок нашёптывал ему. И жить спокойно уже не сможет.       Сун Лань чувствует, что не только Сюэ Ян больной ублюдок — он тоже.