Лианы вокруг его тела

      Аль-Хайтам устало вздыхает, трёт пальцами опущенные веки и устраивается на резном стуле перед низким столиком, на котором разложены кипы бумаг, множество скляночек с разного цвета жидкостями внутри и другие предметы. Обычно секретарь не занимается подобными экспериментами, он бы скорее провёл время за бумажной волокитой — подобная работа хоть временами чересчур муторная, но Хайтам к такому привык. То, что он делает когда-то из раза в раз, в будущем становится чем-то привычным, что секретарь может делать на автомате, не прикладывая особых усилий.       Проводимый же в данный момент эксперимент — определённо что-то новенькое в практике аль-Хайтама. Ему поручили изучить записи одного учёного, которого на днях генерал махаматра собственной персоной приволок прямиком в тюремную камеру. И секретарь был готов отказаться почти сразу от подобного занятия, затем всё-таки пробежался взглядом по страницам изъятых документов и, сопровождаемый тяжёлым взглядом Сайно, согласился, хоть желания на эту работу не очень много прибавилось.       Но, определённо, наработки, что ему предоставили, могут быть полезны для самого аль-Хайтама, если из них, конечно, удастся что-то вытащить до того, как матры заберут их у секретаря и отправят либо в архив, либо в пламя костра. Так что следует изучить всё до такого прискорбного финала — этим секретарь и занимается уже второй день, активно перерывая бумаги, досматривая содержимое каждой склянки и не ленясь испробовать даже на собственной шкуре…       — Может, оторвёшься от работы ненадолго?       Аль-Хайтам дёргает губами в довольной улыбке и моментально стягивает с ушей наушники, дабы слышать каждый звук, издаваемый таким родным голосом.       — Нари, — секретарь отбрасывает все бумаги в сторону, устало потягивается и поднимается с места, двигаясь в сторону прикрывающего за собой дверь лесного стража. — Что ты здесь делаешь?       — Ты давно не приходил. И Сайно сказал, что ты занимаешься какими-то изъятыми бумагами, так что пришёл проведать и принёс поесть. А то знаю я, как ты можешь «хорошо» питаться в такие моменты, — Тигнари ставит на край стола небольшой свёрток с чем-то ароматным и после подходит ближе, тянется к мужчине, чтобы оставить нежный короткий поцелуй на его губах. Аль-Хайтам улыбается широко, жмурится довольно и укладывает руки на талию возлюбленного, после чего устраивает голову на его мягком плече. — Устал, да?       — Устал, — мычит мужчина, принимая осторожные, полные нежности поглаживания.       — Много осталось? — Тигнари ласкает его аккуратной ладонью по голове, улыбается тихонько, когда касается легко чужой бледной щеки губами.       — Почти закончил. Завтра наш общий знакомый должен забрать всё в архив или ещё куда — пусть матры сами решают, — секретарь наслаждается долгожданным вниманием, тихо что-то бормочет и не торопится отстраняться.       — Тогда, быть может, немного отдохнёшь от этих бумажек? — внезапно предлагает лесной страж и как-то подозрительно хитро улыбается, на что получает заинтересованный взгляд со стороны возлюбленного. — Честно говоря, я соскучился по тебе…       Аль-Хайтам охает удивлённо — фенек толкает его в сторону стоящей возле стены постели, вынуждая тяжело осесть на кровать и затем выпрямиться, дабы в последствие наблюдать за Тигнари снизу вверх.       — Не перестаёшь меня удивлять, — бормочет секретарь с огоньками во взгляде, когда осознаёт в полной мере, что задумал его возлюбленный.       Тигнари соблазнительно потягивается, прогибается в пояснице изящно и ведёт ладонью по собственному плечу, медленно опускаясь ниже с каждым движением, тянет при этом за тонкую ткань расстёгнутой на первые несколько пуговиц рубашки, оголяя кусочек своего бледного тела.       — Само искушение… — шепчет аль-Хайтам едва слышно, сглатывает тяжело и после нетерпеливо облизывается, тянется к чужим стройным бёдрам, при этом неотрывно смотря на любовника снизу вверх. — И не стыдно меня отвлекать, м?       — Не стыдно. Тебе ведь самому не нравится тут сидеть, — Тигнари хмыкает тихо, показывает ему язык и после хитро улыбается, подаётся бёдрами в чужие руки, виляет хвостом, задевая горячие ладони мужчины.       — Не нравится, — соглашается с фенеком Хайтам, тащит вниз чужие шаровары, нетерпеливо принимаясь раздевать возлюбленного. — Ты определённо гораздо интереснее…       Тигнари смеётся заливисто, хоть и тихо, после ведёт юрким языком по губам и приподнимается, позволяя стащить с себя штаны вместе с бельём. Он и сам не желает отставать от любовника — хватает его за ворот облегающей подтянутое тело блузки, тянет вверх нетерпеливо, чтобы поскорее коснуться, прижаться, быть кожа к коже — единым целым. Аль-Хайтам не спешит помогать возлюбленному, лишь улыбается широко и затем, когда Тигнари тянется стащить с него ещё и брюки, дёргает с чужой гибкой спинки светлую рубашку с едва заметными, застиранными тщательно пятнышками.       — Не мешай, — ворчат ему в ответ недовольно, толкают назад на постель. Хайтам ухмыляется довольно: хоть Тигнари и показывает свои острые клычки, он позволяет себя раздеть скоро и любоваться затем его стройным телом, пока сам резко лишает последней одежды секретаря. Когда же все преграды, которые только им мешали, исчезают, Хайтам нетерпеливо хватается за чужую талию, усаживает любовника чуть ниже собственного живота, откровенно вжимаясь прямо в чужие мягкие ягодицы.       — И чем ты тут только, ах… Ах, занимался? Даже не пришёл вечером, хотя обещал, — Тигнари выгибается в его руках страстно, ёрзает на чужих бёдрах нетерпеливо, при каждом движении проезжаясь по горячему возбуждению секретаря. Аль-Хайтам стонет протяжно, закатывает глаза и кусает губы, а после вопроса фенека замирает и задумчиво смотрит на него пару секунд. В голову приходит просто невероятная идея и… Мужчина просто не может от неё отказаться.       — Я могу показать, — хрипло отвечает Хайтам, давит затем ладонями на чужую грудь, отталкивая Тигнари внезапно, дабы тот опустился перед ним на постель.       Фенек непонятливо хмурится, дёргает хвостом и почти скалится, а после замирает и с интересом наблюдает за своим возлюбленным. Аль-Хайтам тянется к отброшенной в сторону одежде, находит среди всех этих тряпок свой глаз бога и сжимает его в ладони. Артефакт начинает сиять, переливаться в полутьме помещения ярким светом, и по ладоням секретаря тянутся тонкие тёмные полоски, после чего исчезают через несколько секунд.       — Что такое?.. — Тигнари хмурится, жмёт уши к голове опасливо, а после удивлённо взвизгивает, когда к его бедру вдруг прижимается что-то прохладное и шершавое. Фенек опускает взгляд вниз и после шокированно смотрит прямо в глаза возлюбленного. Аль-Хайтам хитро улыбается, подмигивает ему и ведёт ладонью по постели медленно. — Это…       — Лиана, — рокочет секретарь, сжимает в ладони сильнее глаз бога, отчего отросток начинает расти, постепенно раздваиватся и вскоре по бёдрам фенека ползут и вьются уже несколько плотных лиан. — Не знаю, как так вышло, но после пробного зелья появились похожие. Они слушаются меня, похоже, как-то привязаны теперь к моему глазу бога, — растения постепенно обвивают стройные бледные ноги, отчего Тигнари краснеет ярко, смотрит на возлюбленного с немым вопросом, а после, начиная осознавать в полной мере, что тот задумал, тихо стонет и дрожит, пытаясь свести бёдра, закрыться. — Ты же не против немного поэкспериментировать, Нари?       — Дура-ак, — хнычет фенек жалобно, но при этом жмётся к любовнику, обвивая руками его шею и стонет жалобно, когда лианы сжимаются на бледной коже сильнее.       Аль-Хайтам удовлетворённо мычит, толкается языком меж пухлых губ возлюбленного и оглаживает нетерпеливо гладкое нёбо, ласкает самым кончиком внутреннюю сторону щёк и затем сплетается в бешеном танце с языком фенека. В ладони секретарь продолжает крепко сжимать глаз бога, который вскоре прижимает к бедру Тигнари: и тогда лианы вновь активизируются, начинают расти ещё больше как в длину, так и в толщину. Лесной страж чётко ощущает, как растения ползут по его телу выше, оплетают полностью стройные ноги, затем подбираются к плоскому животу и медленно принимаются обвивать его тело дальше. Поверхность отростков прохладная и шершавая, немного липкая от выделяющегося сока — это лишь добавляет ощущений.       «Непривычно, но приятно», — отмечает Тигнари мысленно, пока утопает в очередном стоне, заглушенном в итоге жадным ртом любовника.       Хайтам откровенно наслаждается своим фенеком и всё пытается унять дрожь в собственных руках: в его голове уже выстроился образ, который так и вынуждал ещё больше возбудиться, желать ещё сильнее. Секретарь не может терпеть, потому спешит, заводит нетерпеливо руки Тигнари за его спину, прижимает настойчиво к лопаткам и после подаёт волну дендро энергии лианам: те послушно ползут выше, оплетают обмякшее тело, прижимая к нему руки фенека плотно, не позволяя сопротивляться как-то. Тигнари на такое удивлённо охает, ёрзает на месте и дёргает руками на пробу — растения не поддаются, держат крепко и при этом продолжают пробираться всё выше, отчего вскоре касаются тонкой шеи.       — Хайтам… Хайтам, — лесной страж сглатывает тяжёлый ком и часто дышит, бегая взглядом по собственному телу, по которому медленно двигаются зелёные отростки.       — Не бойся, они полностью под моим контролем… Если будет неприятно или слишком страшно, то говори. Душа моя? — конечно, руки мужчины уже дрожат от нетерпения. Ему хочется поиграть с возлюбленным, довести его до самого умопомрачительного оргазма — но аль-Хайтам помнит о чувствах Тигнари. Он не станет идти дальше, если его любимый Нари испугается или ощутит боль, ни за что на свете.       — Просто… Медленнее. Хайтам, прошу, помедленнее. И… Пожалуйста, трогай меня, — хвост Тигнари мечется по постели, выдавая всё волнение хозяина до последней капли. Секретарь тут же покорно лнёт к возлюбленному, гладит нежно по щеке, лаская того и утешая. Фенек слегка дрожит, трётся о горячую ладонь и на пару минут прикрывает глаза, дышит глубоко, стараясь успокоиться и сосредоточиться лишь на любовнике.       Ему нечего бояться, потому что это аль-Хайтам. Его любимый Хайтам, который скорее сбросится вниз головой со скалы, чем сделает ему больно. И Тигнари доверяется ему без остатка, стонет громко и протяжно, дрожит всем телом, пока пытается податься навстречу чужим горячим прикосновениям.       Взгляд фенека безвыходно мутнеет, когда одна из лиан настойчиво давит прямо на пухлые губы, оглаживая в начале их изучающе, а после толкается в рот парня, стоило тому удивлённо охнуть. Тигнари мычит глухо: растение двигается глубже, оглаживает и оплетает мягкий язык, касается нёба жадно и затем принимается толкаться медленно и ритмично практически в самую глотку, не переставая при этом ласкать внутреннюю сторону щёк, язычок парня.       — Всё нормально? — уточняет тихонько аль-Хайтам, заглядывая внимательно в родные глаза. Секретарь видит в них нескрываемое возбуждение — и тут же растягивает губы в довольной улыбке, кладёт глаз бога рядом, чтобы спокойно применять дендро энергию в нужный момент.       Мужчина ведёт ладонями по нежным бёдрам, и лианы тянутся следом за ними, помогают раздвинуть аккуратные ножки широко, открывая полный доступ к возбуждению Тигнари. Хайтам подмигивает любовнику, скользит ладонями ближе к его стоящему колом члену, обхватывает аккуратно и после принимается водить по всей длине. Он не торопится, ласкает любовника медленно и дразняще: сжимает пальцами ярко-алую головку, трёт её немного жёстко, а после, опустившись ниже, осторожно дует и наблюдает внимательно за тем, как сладко выгибается его любимый. Тигнари закатывает глаза, мычит громко и сжимает плотно губами лиану, которая продолжает откровенно двигаться в его рту. Фенек давится, тихо хрипит, судорожно вдыхая через нос воздух, пускает слюни, которые стекают по щекам и подбородку на поднимающуюся резко грудь.       — Мой прекрасный, — бормочет аль-Хайтам довольно, облизывается жадно и свободной рукой хлопает по бледному бедру: его глаз бога откликается покорно, и лианы вновь принимаются разрастаться, ползти по телу фенека, на этот раз оплетают его грудь, тоненькими полосками стягивают нежные соски. Растения настойчиво трут чувствительные горошины, кажется, даже присасываются к ним с помощью каких-то пор, отчего создают несильное давление на чувствительную кожу. Тигнари от такого трясёт — он издаёт глухой влажный стон, закатывает глаза и еле находит в себе силы на глубокие тяжёлые вздохи. Аль-Хайтам урчит довольно, отводит пару тонких лиан на истекающий смазкой член любовника, вынуждает их обвиться вокруг разгоряченной плоти. Растения пережимают возбуждение, ласкают медленными периодическими сжатиями и расслаблениями, а одна из тончайших лиан вовсе касается алой головки, после толкается кончиком прямо в узенькое отверстие, отчего фенека начинает трясти ещё сильнее.       — Хороший мальчик, мой умница, — хвалит любовника Хайтам, посылает ещё дендро энергии лианам, чтобы те не переставали ласкать Тигнари со всех сторон, пока секретарь льёт на пальцы ароматное масло и приставляет их затем к сокровенному местечку между чужих нежных ягодиц.       Аль-Хайтам сначала гладит фенека, разминая жарко сморщенное колечко, после толкается внутрь осторожно, касается горячих стеночек, щупает нетерпеливо. Мужчина никак не может налюбоваться возлюбленным — тот от движений внутри своего тела дрожит сильнее, стонет, как только может. Тигнари до жути хочется кончить от всех этих невыносимых ласк. Слишком жарко, влажно, так много ощущений: Хайтам растягивает его, заталкивая всё больше пальцев как можно глубже, а лианы толкаются в узкий рот, трут горячо чувствительные сосочки и истекающее от нетерпения возбуждения. Секретарь же не останавливается, только сильнее двигается, разрабатывая любовника всё лучше и лучше. Мужчина делает ещё пару сильных движений, после чего с влажным хлюпом вынимает из расслабленного и возбужденного тела собственные пальцы.       — Уже не терпится, так ведь? — аль-Хайтам улыбается довольно, ведёт ладонью по раскрасневшейся щечке Тигнари. Лианы тут же покидают рот фенека, позволяя ему тяжело выдохнуть и застонать громко.       — Хайтам, Хайта-ам, во имя Архонтов, молю… Как же хорошо!.. — он прогибается сладко, качает головой и тянется к любовнику. Секретарь послушно касается алых губ, сминает их жадно, вылизывает, целует жарко, заталкивая язык в чужой рот поглубже, а после отстраняется ненадолго.       Ему лишь нужно поближе подвинуться, сжать в ладонях бледные бёдра фенека, обхватить себя поскорее и толкнуться наконец в это горячо любимое тело. Тигнари на это стонет только громче, срывается на крик, так и льнёт к мужчине, дабы вырвать у него ещё долгожданных поцелуев. Хайтам послушно дарит их, прижимается всё ближе и двигает бёдрами быстрее, сильнее. В чужом теле до дрожи приятно: мягкие стенки обхватывают жарко, сжимают, затягивают всё глубже, вынуждая секретаря толкаться нетерпеливее. Аль-Хайтам сам вскоре срывается на стон, затем практически рычит, жмётся ко рту любовника, толкается в его рот, вылизывая и дразня, а ладонями посылает всё больше дендро энергии лианам: и те слушаются, покорно ласкают Тигнари. Они двигаются по чужому телу, пускают всё больше полупрозрачной слизи, натирают до ярко-алых следов на теле. Самые тонкие растения толкаются нагло между ног юноши, несмотря на то, что его сокровенное место уже занято, а так же проникают прямо в маленькую дырочку набухшего члена. Тигнари уже готов кончить бурно — но лианы пережимают у основания, буквально трахают нежное отверстие, чем заставляют фенека кричать до сорванного горла и желать конца ещё сильнее.       Аль-Хайтам наслаждается откровенным видом любовника, не забывает и своими горячими ладонями ласкать его тело: огладит жадно, после коснётся ушей, сожмет, подразнит кончиками пальцев, позже опустится ниже и обхватит хвост у самого основания, вынуждая любовника заскулить. Мужчина крепко держит Тигнари, принимается увеличивать темп своих движений.       — Мой прекрасный… Мой Нари, великолепный, сладкий, любимый, — секретарь шепчет беззастенчиво как признания в собственных чувствах, так и всякие пошлости, прекрасно помнит при этом, насколько остёр слух фенека. Тигнари слышит каждое слово, ощущает на губах чужую ухмылку и краснеет ярко каждый раз, как слышит от любовника, насколько он красив сейчас, насколько развратен и неотразим.       — Мой. Только мой, Нари, моя душа…       Аль-Хайтам любуется им, кусает пухлые губы, не перестаёт двигаться: быстро, сильно, с каждым разом только увеличивая темп толчков. Возбуждение мужчины касается всех чувствительных точек, достаёт до самых глубоких мест, вскоре упирается головкой случайно прямо в простату, от ласк по которой Тигнари буквально с ума сходит окончательно. Он, насколько позволяет охрипшее горло, скулит, стонет что-то жалобно, тянется к аль-Хайтаму ближе, перемещаясь с его губ на плечо, и кусает резко, дико, до крови, которая затем бежит по бледной коже секретаря. Фенек скалится, лижет размашисто по плечу любовника, убирая алые следы, и урчит тихо, пока Хайтам не толкается вновь в самый чувствительный комочек внутри, вырывая из него протяжный скулеж.       У Тигнари от кружащейся из-за наслаждения головы бегут редкие слезинки с щёк на плечико секретаря, фенек дрожит, поджимает пальцы ног и царапает собственные ладони острыми ноготками.       — Прошу, прошу, прошу… Хайтам, пожалуйста, я не могу больше! — скулит, просит любовника юноша.       Аль-Хайтам же не в силах ему отказать. Он и сам уже на пределе: в глазах темнеет, руки откровенно дрожат, а бедра двигаются не так часто, но глубже и резче. Секретарь целует жадно любимого, ведёт по возбуждению Тигнари, убирая с него лианы, обхватывает ладонью и принимается водить жарко по всей длине. Фенек визжит, дрожит всем телом, выгибается в спине, насколько ему позволяют обтягивающие тело лианы, пока бурно изливается, сжимает горячее возбуждение внутри. Хайтам стонет громко, закатывая глаза, делает ещё пару сильных движений и затем кончает следом за возлюбленным, пачкая того окончательно.       После всего произошедшего Тигнари не может найти в себе сил оставаться в сознании, потому моментально проваливается в чуткий сон. Сквозь негу он лишь ощущает, как лианы перестают обвивать его тело и исчезают, испаряясь в дендро искорках, позволяя фенеку наконец расслабиться полностью.       Аль-Хайтам выдыхает тихо, убирает подальше глаз бога и затем тянется за графином с водой. Секретарь смачивает тряпку, ведёт ей по нежному телу, убирая следы прошедшей страсти. Он осторожно разминает затекшие мышцы фенека, нежно целует каждое место, на котором ярко сияет алая полоса и точка.       — М-м-м, Хайтам… — Тигнари приходит в себя спустя минут тридцать. Устало открывает глаза, щурится сонно в попытке сконцентрировать взгляд на нависающим над ним любимым.       — Лежи, Нари, отдыхай, — секретарь в ответ давит аккуратно на его грудь, укладывая заботливо назад, на мягкие подушки.       — Ложись… Со мной.       Аль-Хайтам уже говорил, что не может отказать своему возлюбленному?