кошачье солнце

                                     Этот огонь ничего не сжигал — он согревал…               Он и не знал, что огонь может быть таким. Рэй Брэдбери Вот с того дня, Минхо начал жить с тремя котами, чьи имена звучали гармонично, будто сливались в весенней песне. Чьи имена стали началом новой истории и непредсказуемой судьбы. Жизнь — уникальная штука, и становится более уникальной, когда осознаешь, что длится она всего раз. Никто не знает, что после смерти, но люди слепо верят, что попадут в рай или в ад. Но если они не попадут ни туда, и ни туда. Если существует пространство, куда падает каждый, разбивая свою голову в кровь, а вдруг однажды кто-то сможет переродиться в другом облике? Минхо часто думал о смерти, мысли о ней следовали за ним по пятам. Он не хотел умирать, но мир и жестокие люди хотели этого. Никто не ценил лучик света в дыре. Первый раз о смерти он узнал в 10 лет, когда его папа утонул в озере. Он сам не понял, как это произошло, но и помочь не смог. Минхо не умел плавать, а после этого случая вовсе расхотелось учиться. Минхо никому не желал смерти, он знал, что это чревато и жизнь сыграет злую шутку. Но он часто размышлял, куда же отправляются люди после смерти? Живы ли их души? Всегда задавал себе вопросы, на которые не мог дать ответа. Никто не мог. Такой глупый и наивный, но такой ранимый. Царапал самого себя изнутри, но скрывал когти от других. Такой глупый кошачий мальчик. Минхо черкал что-то в дряхлом блокноте, перед ним валялся Феликс, играя с котами. Он не был похож на кота, скорее на собаку, которая высовывала язык и пыталась подружиться. Впрочем, выходило неплохо, и он смог поладить не только с Дори, но и с Суни и Дуни. — Что ты там пишешь? Ты даже на секунду не оторвался. — Чепуха. — Минхо откинул блокнот и перевел взгляд на парня. Его улыбка прожигала глаза, хотелось вечно смотреть на то, как ярко улыбается паренек. А эти губы так тянули, так хотелось их поцеловать. Хотелось зацеловать всего солнечного мальчика, что так манил своими рассказами, запахом, нелепыми движениями, пением, манил всем, он был так привлекателен. Он олицетворял солнце, Феликс грел сердце Минхо. Жизнь начинала играть новыми красками. — Знаешь, Феликс, — долгая пауза. Стоит ли продолжать, отвернется ли после этого рассказа и посчитает неудачником? Стоит ли открывать свою душу и книгу? Он не знал, боялся, но хотел сказать все, что чувствовал. — Я с детства пишу стихи и рассказы, но они выходили такими некрасивыми, прямо как мой шрам на животе. Такой же уродливый, как и я сам. Я всегда хотел быть знаменитым, хотел, чтобы люди восхищались мной. Чтобы люди плакали и смеялись с моих стихов и произведений. Чтобы ощущали всю трагедию, опускались в мир моих серых мыслей. Я такой жалкий. — глубокий вздох, сердце забилось чаще и еще мгновение, и оно выпрыгнет, убежит и никто его не догонит. — И когда я сказал маме, что хочу быть писателем, надеясь на каплю помощи и поддержки, получил смешки и издевки. От родной матери. В тот день все мечты, казалось, всё будущее рухнули. Я не видел ничего другого, кроме как поэзии, я дышал этим. Друзей у меня не было, поэтому я придумал себе «друга из шкафа», назвал его Милки. Странное имя, прямо как шоколад? — он попытался засмеяться, но ощущалось, что слёзы польются ручьями, Минхо держался, он старался быть сильным ради своего солнечного мальчика. — Ему я часто читал свои стихи, он мне никогда не отвечал, но я чувствовал, что он гордится мной. А чтобы он появлялся, я должен был говорить заклинание. «Милки, Милки, где же ты? Прячешься в шкафу? Я принес нам шоколад, Дверь скорее открывай!» Феликс слушал так внимательно, что почти не моргал. Он боялся, что сделает одно движение и образ Минхо испарится, что все окажется сном, и кошачьего парня не существует вовсе. Даже если всё было наяву, он продолжал вникать в каждое слово, потому что это был первый раз, когда, Минхо заговорил о себе. Глупый мальчик так усердно скрывал свои истории от злого мира, не зная, что раскроет все карты сам. Феликс всё больше убеждался в том, что душа Минхо горит совсем иначе. Он был совсем не такой. Пламя души Минхо светило другим, не способное осветить себе путь. Но других оно отталкивало, пугало, обжигало при лишнем касании. Его огонь — его защита и его слабость. Жестокие руки не оставляли в покое душу Минхо, они хранили тепло, а после пытались его погасить. Так у Минхо погасли искры в глазах и вера в светлое. Люди сторонились кошачьего парня, опалив кожу единожды. Никто не понимал кота, лишь Феликс, кто не побоялся обжечься чертову сотню раз, смог согреться у пламени Минхо. Его руки были способны причинять боль и создавать красоту, Феликс ждал, когда Минхо прочтет ему свои стихи, ждал, когда он сможет полностью довериться. Феликс был уверен, что никто другой не способен любить преданно и горячо, как его кот-мальчик. А Минхо знал, что Феликс был разбит, задавал себе тысячу и один вопрос, ломал голову над загадкой солнечной системы. Может, Феликс сломал сам себя, зарываясь в своих мыслях и убегал от грязного мира, где кошачьему солнцу не было места? Феликс был млечным путем, разлившимся молоком на небе. Художник начал делать пару мазков, но так и не закончив, бездыханное тело пало на холст. Искусство начало литься само. Минхо разглядел не только звездопад из веснушек, но и из души солнечного мальчика. Он разбивался, играючи в детские игры и беззаботность, но любил бесконечно и ненавидел до последнего. В нём царили невероятная целеустремленность и жгучая неуверенность, преданность и легкомыслие. Сложная и запутанная тропинка к свободе и творчеству. Голос Феликса — музыка ветра, его руки — узоры созвездий. Минхо верил, что если прошептать Феликсу на ухо то, чего он хочет больше всего, самое потаённое желание, то он его обязательно исполнит. — Если ты мне посвятишь стих, я подарю тебе бабочку! — ляпнул Феликс, сам не поняв зачем. — Что толку от твоих бабочек, Феликс? Они все в конечном счёте умрут, как и мы. Бабочки похожи на нас тем, что оторви им крылья, они не взлетят. — У тебя есть крылья? Ты ангел? Феликс засмеялся, приближаясь к Минхо, он взъерошил волосы и ласково одарил щёку поцелуем. Так щекотно. Так по-детски. Хотелось ещё, как мороженого из фургона. Казалось, что если Феликс не поцелует ещё раз, то воздух закончится. То смысл жизнь закончится и всё превратится в вечный сон. Старая мебель была кроватью, дырявые шторы защищали от солнца, аккуратно сложенные вещи покоились в тумбочке. Минхо был чистюлей, но город не давал придерживаться принципов. Три пуфика для котов, деревянный шкаф, где обитал Милки. И два парня, влюблённых до ожогов на сердце, зализывали раны летними вечерами. Приходилось выживать, но вместе они могли жить. «Милки, Милки, где же ты?»