Глаза

-Папа!..

Всё оборвалось.

Игорь стоял в какой-то едко пропахшей хлором лаборатории, уставленной стелажами. На щеке саднила кровоточащая рана. По лбу стекали ледяные капли пота, перемешанные с расстаявшим снегом, и с тихим стуком падали с кончика носа на деревянный пол. Трясущиеся руки сжимались в кулаки, оставляя на коже алые полумесяцы. Зрачки тревожно сузились. Видеть мёртвые тела ему не впервой - на улицах беспредел, да и дома есть кассеты со всякими криминальными фильмами. Другое дело - видеть труп родного отца. Даже сейчас глаза папы сохраняли тот огонёк задора, который всегда блистал для сына. Игорю всё казалось, что он сейчас встанет, мягко потреплет макушку, скажет своим шутливо-суровым голосом, что это неудачная шутка, что они сейчас пойдут домой, поедят шавермы с Литейного и всё-таки выучат вместе очередной приём в шахматах. Как было раньше. Как не будет больше никогда. Мальчик словно в замедленной съёмке видел, как с испуганным видом вбегает дядя Федя, отряд спецназа, какие-то люди. Но было всё равно. Всё равно на дядю Федю, на саднящую рану, на мёртвую женщину в странном костюме неподалёку, на всех. Внутри что-то с резким хлопком оборвалось, выстрелило - гул стоял даже наяву, в ушах. Если бы не та треклятая пуля, что он украл из пистолета всего лишь для того, чтобы подзаработать денег, то отец был бы жив. Игорь понимал, что виноват. Только извиняться больше нет смысла. Он понимал вину ровно так же, как и то, что больше никогда не возьмёт огнестрельное в руки, даже не посмотрит его сторону. Только кулаки. Кулаки, которые он сейчас, уже дома, в пустой квартире, яростно пытается отмыть от алой крови. Проматывая день от начала до конца, он успел несколько раз проклясть этого ведущего с телевидения, пообещавшего денег за репортаж, Диснейленд, медаль с олимпиады, пулю и даже самого себя. Отчаянно пытаясь сдержать слёзы, ведь папа говорил, что плакать - не мужское дело и взял с сына обещание, что тот плакать не будет, Игорь обхватил голову руками, прижимая её к коленям. За окном шёл дождь со снегом, зябко и холодно. Как и внутри него. Пустота. Груша, которая болталась рядом, хранила отпечатки отцовских пальцев, письменный стол - его рисунки и многочисленные фотороботы, на столе стояла его любимая кружка с недопитым чаем. Всё будто кричало - папа здесь, рядом! И чтобы ни на миг не заглушать этот отчаянный вопль, Игорь решил, что никогда не продаст эту квартиру и никогда не будет делать ремонт, даже обшарпанные обои оставит прежними. В квартиру он приходил часто, но жил у дяди Феди и тёти Лены. Когда Прокопенко срочно вызывали на работу, Игорь смотрел ему вслед, боясь потерять и его. Эти моменты были единственными, когда глаза мальчика выражали хотя бы тревогу. В остальном, они были равнодушны. Он улыбался, пугался, грустил, но глаза будто бы были отдельно от него - они никогда не плакали и не смеялись, а вместо этого были суровыми. Пустыми. Теперь Игорь чаще закрывался в комнате, просто сидел на кровати, смотрел в окно и винил себя за пулю, за то, что вообще оказался там, за смерть отца. Ночные истерики стали обыденным делом, своеобразной рутиной. Он привык. Эта привычка подобна самой сильной кислоте - постепенно разъедает разум. Но она внезапно прервалась и сменилась другой - в кромешной тьме, примерно около полуночи, Игорь вдруг начинает видеть силуэт. Сначала нечёткий, тускло светящийся. По резким движениям и голосу, исходящиму будто из-под толщи воды, можно понять - это он. Не веря собственным глазам, Игорь тянет руки, вытягивает шею, чтобы рассмотреть, быть ближе к тусклой фигуре, но падает с кровати. Силуэт пропадает. Разочарованный и расстроенный, мальчик ложится спать, внутренне надеясь, что папа, пусть даже это было и видение, вернётся, а после замечает галлюцинацию всё чаще и чаще. Дяде Феде сказать пока не решается - есть ощущение, что тот примет за сумасшедшего. Но помутнение рассудка вовсе не пугает Игоря, нет. Наоборот. Он готов видеть сидящий на диване силуэт отца, пересматривающий вместе с сыном фотографии и альбом с рисунками, готов получать наставления от уже чёткой и словно настоящей фигуры, что Игнат - плохой товарищ, готов пить вместе с папой чай на кухне, по привычке ставя на стол две кружки - для себя и него. Мальчик научился даже, как он сам это зовёт, призывать галлюцинацию. Просто постарайся представить его как можно детальнее, и вот он уже стоит, как живой, перед твоим носом. Игорь сбился со счёту - сколько дней прошло после?.. После похорон, после горькой злобы на самого себя, после пули. Считать часы стало сложнее, когда они превратились в дни, недели, месяца и года. Много времени утекло сквозь пальцы, но всё ему казалось - утекло мимо него. До автоматизма доведённые и действия, однообразный распорядок дня. Мальчик даже смеялся на автомате, не до конца осознавая над кем или чем. В голове словно загорались лампочки с подписанными сигналами: красная с сигналом "Посмеяться", синяя - "Поплакать". Причина той или иной лампочки не имела никакого смысла, Игорь просто понимал, что "надо". "Надо, должен, нужно" - то, чем он жил. Не было никаких "не хочу" или "устал". Гордо задрав голову, мальчик изо дня в день повторял перед зеркалом одно и тоже чуть насупившись: "Папа тоже так сделал бы!.." Иногда рядом возникал и сам папа, кивая и улыбаясь так, как умел улыбаться только он. В эти моменты Игорь был счастлив. Безумно. С тем же радостным сумасшествием он садился и за партии в шахматы, не важно, с Игнатом, дядей Федей или самим с собой. Вспоминая приёмы и отвлекающие маневры, мальчик захватывал все больше и больше слонов и ферзей, все чаще ставил мат за несколько ходов и был несказанно рад этому. Ну а глаза... Глаза оставались безразличными, равнодушными, не горящими, ничего не выражающими, и ещё тысяча синонимов к слову "пустой". Лишь когда Игорь пересматривал альбом, да видел возле кровати галлюцинацию, они наполнялись слезами. Особенно больно и странно было дотрагиваться до фотографии, которая была сделана год или два назад в тот самый день. На ней папа жив, стоит на кухне как ни в чем не бывало и готовит завтрак. Ощупывая его силуэт на снимке, Игорь горько и беззвучно плакал. Это стало своеобразным ритуалом для него: чуть только плохо - погляди на фото и не важно, день сейчас или ночь, лето или начало зимы, главное что можно прикоснуться к прошлому. Конечно, это можно сделать и просто пересмотрев свои рисунки в альбоме или взглянуть на билеты в несбывшийся Диснейленд, но чувствовать себя частью прошедшего просто трогая фотографию как-то роднее. Ритуал, длившийся несколько лет, внезапно прервался. Выпускной, армия, Полицейская Академия, беспрерывное "думай, думай, думай..", ограбления, выстрелы, убийства, Гречкин и девочка из детдома, сжигания заживо, Чумной Доктор, холодильники, беспредел на улицах, Разумовский, и вот Игорь лежит в тёплой постели своей старой квартиры, хранящий пережитки прошлого и старые обшарпаные обои. Рядом размеренно фыркает Юля, смешно распластавшись на кровати и задевая во сне пяткой простынь. За витражным окном напротив только-только занимается розовый рассвет, пронзая искрометным лучом комнату и скользя по щетинистому лицу мужчины. Щурясь от яркого света, Игорь бросает взгляд на кухню и ему кажется, что там он. Все ещё готовит завтрак, все ещё улыбается, все ещё жив. Горечь воспоминания накрывает, словно волна, с головой. Не до конца понимая, будучи в полудрёме, мужчина тихим шагом преодолевает расстояние от кровати до шкафа, тянется к заветной полке и достаёт альбом. Как в тумане, Игорь перелистывает страницы расплываясь в улыбке. Не в безумной, вовсе нет. В искренней. Пелена слез чуть размывает изображение действительности, но это не мешает мужчине выглядываться в детали рисунков. Но он здесь не за рисунками, он медлит потому, что хочет растянуть этот момент чистого, редко появляющегося счастья. Момент появления перед взором дорогой сердцу фотографии. Игорь не заметил, как поднялсь Юля, не заметил, как она тихо подошла сзади и начала шептать что-то тихое и утешительное. Разум отключался, когда пальцы касались фотографии. Рядом с ней, на странице были прикреплены потрепанные билеты в Диснейленд, но он заметил их позже. Мысли не слушались, путаясь голове паутиной. Игорь чувствовал себя мелким жучком, попавшим в эту самую паутину, но старался не подавать виду. Одни только глаза выражали мнимую радость от прикосновения к фото, только они сейчас кричали громче, чем когда-либо, заставляя крикнуть по-настоящему. Игорь, казалось, поддался, набрал побольше воздуха, медля секунду-второю, но вместо отчаянного крика, выражающего боль, стыд и горькую память, вышло хриплое:

-Юль, давай поедем в Диснейленд?..