Порок

Большая дорожная карета, усыпляюще покачиваясь на отлично утрамбованной грунтовой дороге, съедала милю за милей, в неспешном беге к столице. Мерный цокот запряженной четвертки лошадей, поскрипывание ремней упряжи, хруст редких камешков под колесами, короткие, ленивые реплики сопровождающих всадников, нещадный зной полудня, окутывали вязкой дремотой обоих сиятельных персон, полновластных хозяев экипажа. Один из них – крупный, мощный, заполонивший почти всю ширь кареты разворотом плеч, делал вид, что читал. Второй же – проигрывавший ему статью, впрочем, как и большинство жителей южнее Северных княжеств, притягивал глаз красотой, гармоничностью сложения, благородной ухоженностью, флером царственной уверенности, намекая на высоту происхождения и положения. Первый зримо давил несокрушимостью, внушал страх, предупреждал о тщетности сопротивления. Другой - располагал к себе, очаровывал, привлекал, усыплял осторожность иллюзией благосклонности. И оба эти образа, на самом деле, реши кто-то, не испугайся, взглянуть глубже, были масками и игрой. «Второй» - его извечная, с рождения невыносимо раздражающая доля. Всегда второй. Будто судьба тыкала его в это снова и снова, в каждом действии и событии жизни. Второй сын Правителя. Принц Говард. Превосходящий брата, как он считал, и красотой, и хитроумностью, и коварством, и жесткостью, смелостью, решительностью, даром притягивать людей. Но только разница в их годах решала все. А ведь был момент, когда отец склонил чашу весов к решению сделать его Правителем. Казалось, он, наконец, победил. Но Владыкой все же стал старший брат. Учеба в Приморском королевстве в мореходной академии, на капитана, адмирала, свой корабль, своя флотилия, старший брат никогда не скупился дать ему лучшее. Он считал себя первым на море – держал порядок, охранял торговые караваны, с неистовой жестокостью боролся с пиратами. И что же? Какой-то пришлый, неуловимый, бесстыдно присвоивший себе в прозвище титул – Серебряный принц, увел у него из-под носа все лавры победы. Связав договорами именем его брата все стороны торговых путей, а пиратам вручив каперские грамоты. Выставив все его успешные рейды напрасной тратой времени, ресурсов и подстрекательством разгула бесчинств. На море славили теперь этого Серебряного самозванца, а не его. Осев на суше, приняв под власть Южные колонии, полновластным наместником брата, Говард, наконец, почувствовал себя пусть не крупным, но Правителем. Не просто принцем крови, не просто младшим братом. Шанс доказать всем, насколько он достоин и хорош. И как все хорошо начиналось. Южане были так радушны, так очаровательны, преданы, послушны, предупредительны, так боготворили его, делали все для него. Он купался в их обожании, он получал все, что захочет, он властвовал, он покорял, он владел. Они были его рабами, он -полноправным хозяином. Он считал, что делает для них так многое, что они ему Должны. Больше и больше, еще власти, еще преклонения. И он захотел Его. Благородного, сильного, мужественного, почитаемого всеми жителями колонии за справедливое и внимательное управление, губернатора Крейга. Редко, когда возникало у принца желание не брать, а отдаться. Почти любовь, страсть, признание кого-то над собой. Несомненно, губернатор действовал бережно и благородно, вежливо отказав ему, прося принять, что сердце его уже занято. И как достойно принц будто бы понял это, топя в обаянии, усыпив всякую бдительность опытного, серьезного, осторожного вельможи. Разговорив его, окрыленного своей любовью, в душе желавшего поделиться, даже показав принцу медальон с портретом симпатичного блондина. Не заметив, как уязвлен Наместник под маской спокойствия, как болезненно опять почувствовал себя опоздавшим, проигравшим. Месть принца не задержалась. Легко соблазнив супругу губернатора, он холодно и оскорбительно бросил ей на утро после близости: «Вы полная бездарность, сударыня, понятно, почему ваш супруг променял вас на смазливого шлюшонка». Добившись истерики у дамы, выставил ее из своей спальни. Губернатор с супругой уже много лет были вместе, между ними не было страсти, но были доверие, уважение, забота, принятие чужих увлечений. Крейг встал на защиту жены, потребовал у принца удовлетворения. Глупец. Говард выставил это предательством, сместил его с должности и бросил в темницу. Начать пытки, которые были так ему желанны, помешал вдруг, абсолютно не ожидаемо им, вспыхнувший настоящий мятеж. Все обратились против него. Каперы, оказывается, как он упустил такое из виду, считавшие своим домом прибрежные городки Южных колоний, поместное дворянство, придворные, все те, кто оказывается «только терпели его, как парадное лицо Его брата, очаровательную картинку, украшение, а не реального властелина». Куда подевались покорные рабы? Низкие предатели, мерзкие душонки, продажные твари, заговорщики, подлецы! Ему пришлось бежать из дворца, считаемого своим, ночью, под охраной только графа Рокка и нескольких, подкупленных тем гвардейцев. Но он успел щедро зачерпнуть из казны Провинции, выскреб все свои ресурсы и вернулся с армией наемников. Кровь бунтовщиков напоила землю, его солдаты безжалостно сожгли и разграбили некогда цветущий край, он добрался вновь до губернатора – арестовал, пытал, почти казнил. Почти. Взгляд принца недовольно скользнул по спутнику. Почти. Тот не дожил до казни, умер раньше. Обидно. Как не до конца полученное удовольствие, отнятый самый аппетитный кусок. И все это время принцу удавалось держать столицу в заблуждении, слать оправдывающие его донесения и перехватывать всех лазутчиков противника. Но кто-то все же прорвался, и Правитель призвал его в столицу. Деликатно, как всегда. Подтвердив версию про бунт и его усмирение, но прислав на смену дипломатов и нового губернатора. Опасался ли Говард возвращения? Нет. Он знал, как будет. Вечно добрый, понимающий, любящий, будто старающийся быть самым идеальным, брат мягко пожурит, объяснит ошибки, посочувствует, ободрит, не упрекнет ни словом, ни тенью интонации, даже найдет за что похвалить. А он, глядя в его спокойное, благожелательное, благородное лицо, будет думать только об одном: «Слабак, ничтожество! Отец презирал тебя, отец обещал все мне, отец любил только меня, отец говорил, что решит проблему, но не успел». *** Книга – единственный дозволенный принцем способ отвлечься от его блистательной персоны. Вид мощного воина, погруженного в чтение, веселил его. А для слуги это было предлогом уединиться, отгородиться от того, кто умеет только порабощать. Хотя, есть ли у него повод роптать? Нет. Быть главой охраны второго лица в королевстве это мечта многих, куда более родовитых, способных и амбициозных. Хотел ли он этого? Просил у судьбы или Высших сил? Он был просто воином. А принц - избалованным юнцом, первый раз взятым на войну. Одному двенадцать, второму двадцать два. Ничего общего. Так получилось, что между воющим роем картечи и разодетым мальчишкой встал он. И дело было ни в преданности, ни в желании выслужиться, ни в симпатии. Просто он не мог по-другому. Он выжил тогда, а в алом цветке шрамов, навсегда изуродовавших грудь, прочли пример высшего служения, божественного знака, рабской привязанности, и еще много каких романтических глупостей, вскруживших голову юному принцу, пожелавшему только его видеть главой своей охраны. Он принял титул графа и стал защитником, нянькой, рабом. Теперь он мог многое, многие блага мира предлагались ему, только протяни руку, но где взять мгновения, чтобы насладиться этим? Когда? Если безжалостный господин все время, все внимание, все силы требует только себе? И если старшему сыну Правителя достался дар править, то младшему – порабощать. Но разве его звали в охрану первого? Нет. Так есть ли чем быть недовольным? Почти десять лет он рядом, он знает все про его высочество, все его слабости, все особенности, а самое главное, он может его понять. Он ведь тоже был младшим баронским сыном, и ему мало, что светило в жизни, кроме как отличиться или погибнуть на войне. И если судьба так несправедливо распорядилась, никто не вправе судить человека, который пытается переиграть ее. - Рокк, мой верный, преданный Рокк, - змеиным шипением разорвало тишину, - мне вот все не дает покоя мысль, а как так странно погиб губернатор Крейг, мы только-только заговорили с ним по душам? Как ты не успел? Принц не доволен, он только тогда вошел во вкус игры. Так сладко сжимало сердце, почти нежно и ободряюще, будто все же чувствует к ней былую привязанность, бросить жене Крейга, пришедшей умолять его о милости, сжалиться, вернуть ей мужа: «Конечно, сударыня, я его верну Вам. Какую часть желаете? Член не просите, его подарю белобрысой его бляди». И хохотать, когда упавшую в обморок даму выносили прочь. Предвкушать еще много веселого. И не получить. Его высочество любит пугать, таким ядовитым аспидом вворачиваясь в барабанные перепонки, заставляя холодеть, дрожать, покрываться противным потом тех, кто послабее и повпечатлительнее, тех, кому есть, чего бояться. Противоядие только одно – спокойствие и равнодушие, ни на миг не сбитое дыхание, не пропущенный удар сердца. Вдох-выдох, ничего особенного. Всего лишь игра, никаких подозрений не вызывает тот, чья преданность тавром шрамов врезана в тело. - Я был далеко, мой принц. Никто не ожидал, что он решит броситься на охрану и утащит всех за собой в бездну, - ровный тон, безэмоциональный ответ, жестокое равнодушие, капля сожаления. Свидетелей не осталось, никто не расскажет больше, чем он, что случилось в переходе между пыточными и камерой. Принц и не сомневается в словах верного графа, это только смешная детская обида – настолько он привык к непогрешимости и всесилию своего свирепого охранника, как же тот не успел тут? Столько выиграл для него сражений, принес побед, раскрыл противостояний, а такую малость не смог. А граф лелеет свою новую тайну, глубоко, скрыто вместе с сонмом старых, недоступных мирской стороне его жизни. Жаркий ветер душит, вместо того, чтобы освежать, принося с ароматом сладких приморских цветов железистый запах крови и разъедающий смрад гари. Солнце нещадно парит, раскаляя железо шлемов и доспехов. Шаг за шагом, пядь за пядью, ступенька за ступенькой последний форт бунтовщиков, у самой кромки моря, проигрывает, сдается на милость свирепых наемников. Вытесненные на высокую площадку над волнами, жалкие остатки защитников безропотно погибают, не моля о пощаде, зная, что тогда участь их будет куда страшнее. Они ломаются, как детские оловянные солдатики в огне печи, обреченно, не веря в спасение. Кроме одного, кто смерчем вылетает из какого-то бокового хода, кровавым серпом взрезает группу нападающих, раскидывая противников в каком-то завораживающем безумном танце. Мара – «нежный убийца». Тут? Зачем он здесь оказался? Не в этом месте встречать таких, слишком дороги они, чтобы использовать в открытых схватках и обычных стычках. Их стихия - роскошные будуары, ночные галереи дворцов, пышные приемы. Элита противостояния Орденов. «Вам будет так сладко, что вы не заметите, как умрете.» Возможно ли разом, одним взглядом, стереть панцирную защиту десятилетней сдержанности, усмирения чувств, взросления, опыта? Слизнуть, как порывом этого освежающего морского ветерка с нотками гари, прагматичные и рациональные цепи, в которые он сам себя заковал? Вернуть его туда, где девятнадцатилетний юноша грезил и мечтал о подвигах, жаре чувств, диковинных обрядах, легендарных созданиях? Заглушить гул моря давлением в висках. Сдавив дыхание остротой воспоминаний. Ощекотав нутро будто ухнувшим в глубины чрева сердцем. Мара или нет? Движения так выверено грациозны, пластичны, совершенны, что не понятно, он дерется или соблазняет. Сама смерть – белоснежная, невыносимо прекрасная, взрезающая, как серпом, двумя клинками строй нападавших. Во взрыве бордовых брызг крови. Бесчувственная, равнодушно холодная. Вершащая свой суд и выносящая свой приговор. Завораживающе безжалостный. Только осознав, что на какие-то мгновения они остались одни на кровавом пятачке, Рокк смог сбросить восхищенное оцепенение. Сомневался ли он в себе? Ни мгновения. Он был крупнее, сильнее, опытнее и самое главное – свежее. Кровавые ссадины и порезы не покрывали его тело, не разлетались багровыми жемчужинами при движении, ему в одиночку не пришлось прорубать себе путь и расстаться с металлом нагрудника и золотым шлемом. Сомневался ли мара? А такие умеют сомневаться? Белокурый хищник, пьянящий изумруд глаз - странное сочетание. И Рокк понял, кто это. Тот, о ком доносили шпионы и проговаривались пленные, друг губернатора и поддержка, человек из столицы, провокатор, поставщик денег и оружия, тот, кто может стать вторым, желанным трофеем для принца. Выпад, уход, удар, блок. А в мозгу заполошно забилась мысль – только не дать приблизиться, известно же всем орденским, что мара может убить касанием. Держать на расстоянии. Тяжелая шпага, как раз по его руке, описала полукруг перед ним. Весь его опыт, вся сила, все мастерство. Один клинок звякнул, выбитый из рук нападавшего мары. Массивная гарда блокировала второй. Храмовники были самой элитой Ордена, и его искусство превосходило все другие касты. Но у мар было совсем другое оружие. Проиграв в прямом столкновении, они все равно ровняли счет и побеждали. Только этот не торопился. Затуманенная зелень глаз устало пробегала по его телу. Может и не мара он вовсе? Может, показалось, и пробужденный юношеский романтизм дорисовал картину? Рокк изучающе оглядел его - продранный, рассеченный колет, распахнутую рубашку. Нет. Клеймо. Есть. И вновь предательская парализующая волна сковала тело. Настоящий! И он в центре его внимания. В пряной жгучести взора, вдруг сверкающего превосходством и признанием его капитуляции. — Пропусти. — Будешь должен. Как его язык смог выдавить эти слова? Все же десять лет не прошли даром. Восторженный юноша отступил, вернув подавляющего, рассудочно-трезвого, холодного воина. Эти длинные ресницы, опустившиеся в немом согласии. Точеность заострившихся усталостью и болью тела, черт лица. И тут же пронзающий правом распоряжаться приказ. Настоящее повеление мары – убить любовника. Того, кто был, наверняка так близок, так дорог и так сладко обласкан. — Ты слишком многого просишь, - нет уж, он сильнее этих чар, он не собирается выполнять его приказы, подвергать себя риску. Но какова же сладость этих слов в ответ: – Я многое могу дать, - из этих порочно манящих губ. Будь он моложе, не будь всех этих лет, за них он был бы готов сделать все. Убить, умереть. Но что такого ему может дать этот орденский мальчишка? Смешно. Он граф Рокк, глава охраны второго человека в Империи и первого в этом жарком краю. Равнодушно разворачиваясь, он идет к выходу с площадки. Когда-то он мечтал стать спутником мары, его хранителем. Но судьба дала ему лучшую жизнь. Очень хотелось в это верить. Несгибаемым титаном, равнодушным и невозмутимым, он продолжает путь, добивая невольных свидетелей, не сдохших сразу, но оборачивается все же. Провожая взглядом, как белой птицей, прошивающей волны иглой, спрыгивает вниз мара. Что это? Сердце сжимается сожалением о потерянной свободе, манящей, но преданной мечте? Глупости. Ему не на что жаловаться. — Никого, — бросает встреченному отряду наемников и спускается с ними в захваченную цитадель. Когда, истерзанный многочасовыми пытками, бывший губернатор начал говорить, в полубреду, не осознавая, не желая, о белокуром друге и любовнике, графу пришлось поставить точку. Бывают ситуации, когда быстрая смерть лучшее решение. - Я верю, Рокк, ты сделал все, что мог, - задушевно протянул в ответ принц, расценив задумчивость верного слуги, как раскаяние и недовольство. Нужно было срочно поощрить его. - И верю, что в этот раз в столице мы получим все, что заслуживаем. Рокк со значением опустил глаза на витую цепочку с украшенным кровавыми рубинами медальоном, обвивающую запястье принца. Его сняли с шеи губернатора, и Говард не расставался с ним, как трофеем и напоминанием. Если вдруг судьба подстроит ему встречу с этим белоснежным вором, предназначавшегося Ему, принцу, сердца, он узнает его и отомстит. - Подарить его тебе? А что именно – украшение, чтобы продать, или того, кто внутри? Ты – прагматик или романтик? Зловещий смех Говарда заставил встрепенуться возницу и подстегнуть лошадей, подгоняя их к засиявшим вдали башням столицы. Слишком хорошо его высочество знал и наблюдал, что творит граф с теми, кого возжелает.