Порок

Полтора года назад. К трем часам ночи успокаивались даже самые выносливые гуляки Нинеи. Не шлепали больше весла, рассекая зеркальную гладь каналов, замолкали серенады под окнами прелестниц и прелестников, закрывались последние кабаки, и даже любовники, удачливые или неудачливые, не пугали черными плащами луну, оставшись под желанными сводами, либо вернувшись домой. Тишина и покой опустились на город сотен каналов Приморского Королевства. Плещется вода о каменные фундаменты зданий, стрекочут ночные мотыльки в маленьких висячих садиках, и шуршит ветер в тяжелых занавесях окон. Лучшая спальня губернаторского дворца, отведенная Правителю Срединной Империи на этот визит, тонула во мраке, столь густом, что сдавался даже свет толстой свечи у изголовья. Пляшущий огонек тускло выхватывал то резные бока комода, то яркие, золоченые фрески на стенах, то дорогое шитье балдахина и белья, то глубоко спящего мужчину лет тридцати пяти, черноволосого, не меченного еще инеем седины. Любой, державший в руках монету в десять рю, узнал бы этот профиль, несший печать спокойной зрелой красоты. Деловой визит в Нинею в этот раз был так насыщен и утомителен, а предоставленный кров гостеприимен и мягок ложем, что сон захватил Правителя и утащил в глубочайший омут, куда не проникали никакие звуки извне и никакие ощущения присутствия. Это могло даже стать опасным, потому как тяжелая штора на окне дернулась и на мгновение отодвинулась, впуская незваного посетителя, ловко взобравшегося по выщербленной стене из тут же унесенной легким течением лодки. И ни охрана дворца, ни личная гвардия Правителя мало того, что ничего не услышали, так и обнаружить следов вторжения после не смогли бы. Бесшумно, диким барсом, вышедшим на охоту, гость скользнул к кровати, сбросил скрывавший фигуру темный плащ и осторожно присел на краешек ложа, разглядывая спящего. Он никуда не торопился, просто смотрел, задумчиво, мягко и очень напряженно. Пять минут, десять. В полном молчании. Пока разум Правителя не почувствовал что-то непривычное, давящее, угрожающее, и не вырвал его из объятий сна. Взгляд глаза в глаза. Свечи вполне хватало Герхарду, чтобы разглядеть целиком образ: белые волосы, знакомые черты, пусть и повзрослевшие, все же пять лет прошло, но вполне узнаваемые, и разжать пальцы на рукоятке кинжала, всегда спрятанного под подушками, остановить готовый сорваться окрик охране. Вместо этого сесть, сжать раздавшиеся, ставшие широкими, крепкими, наполненными взрослой силой, плечи гостя. — Брат, — жарко стиснуть в объятиях. Потрясенно замирая. Отстранить вновь, но не отпуская, жадно разглядывая, вспоминая, подмечая, узнавая заново. Уже не юного мальчика, каким он его видел в последний раз и все эти годы считал мертвым, а мужчину, наполненного силой, уверенностью и какой-то томной грацией, ускоряющей ток крови. Ребенок в его памяти был напуган, напряжен, угрюм и упрям, напоминая волчонка в клетке, замыслившего побег. Мужчина же был невозмутимо расслаблен, уверен в себе и властно притягателен, больше напоминая сытую, дикую кошку, расположившуюся на отдых и лениво оглядывающую свои владения. Правда, если вглядеться поглубже, сейчас под этой гладью плескались нервозность и неуверенность. — Вы поняли? Узнали? Приняли? – прошептал гость, с облегченным выдохом сбрасывая часть тяжести, сковывающей плечи. — Кровь за кровь, брат. — Я все знаю, брат мой, — Правитель вновь сжал его в объятиях. Кажется, он догадался о причинах этой неуверенности. Даже больше, чем посетитель готов был допустить и поверить. — Все? – переспросил тот на ухо, достаточно скептически. Страх не проходил. Правитель признал их родство, но продолжится ли это тепло, когда он узнает, кто убил того, кого он так долго считал отцом? Поймет ли, что не было другого выхода, что он спасал его, что вопрос стоял: либо старый Правитель уничтожит молодого принца, оказавшегося бастардом, либо сам умрет. — Все, — прозвучал исчерпывающий ответ. — Кровь за кровь. Правитель смотрел, как на мгновение облегчение и счастье смыли с лица гостя все прошедшие года, и перед ним оказался все тот же мальчик – невинный, с по-детски мягкими чертами, открыто и доверчиво взирающий на мир вокруг и не ожидающий больше никакой боли. Всего лишь краткий миг. А следом очаровательный хищник потянулся, напряжение и неуверенность исчезли без следа. — Я могу вернуться, ваше величество? – новый голос гостя был обволакивающе бархатистым, глубоким, гипнотизирующим, и да, порочным, до дрожи. Правитель вздрогнул. Если того мальчика из его воспоминаний хотелось оберегать, по-отечески обнимать, пряча от всех невзгод, то повзрослевший, он пробуждал совсем другие желания, бесстыдные, затмевающие рассудок и жгуче дразнящие плоть. — Вы давно могли вернуться, герцог Арментье, — хрипло бросил в ответ. Стукнули каблуками об пол сброшенные сапоги, прошуршал стягиваемый с плеч камзол. — Как долго я не был в твоей постели, — устраиваясь под боком Правителя, блаженно протянул Анри, игнорируя то, как теперь напряжен уже его брат. — Я буду оберегать тебя, вновь, — непререкаемо продолжил. — Как раньше. — Как раньше, брат, — спокойно ответил Правитель, сдержанно, веско, но понимая, что как прежде уже ничего не будет. — Тебе нельзя быть одному в спальне, слишком легко к тебе пробраться, — затихающим шепотом пробубнил герцог, проваливаясь в сон. — Я не один такой, одаренный. Брат! Герхард переплел пальцы с герцогскими. Как несколько лет назад. Такие тонкие, теплые, доверяющие. Тогда он поспешил вернуться в столицу из длительной инспекции боевых фортов. Тон писем отца настораживал, удивлял, пугал, не случилось ли опасного с ним. Они были близки, Герхард всегда ощущал поддержку Правителя. Что произошло? Он прибыл во дворец вечером. И первое, на что наткнулся, проходя по парадной зале, полной придворных, – прикованный к увитой цветами колонне подросток. Раб? Заложник? Что за игры? Что за нововведения? Кончики пальцев ног юнца в дорогих туфлях с щегольскими бантами едва касались пола. Руки были безжалостно вздернуты, вытягивая тело в трепетную струнку. Парчовые штаны до колен и кружевные чулки обтягивали длинные ноги. Тончайшая, почти прозрачная рубашка провокационно не скрывала, а, казалось, сильнее подчеркивала хрупкость тела. Растрепанные белоснежные волосы еще добавляли многозначительной порочности. Окружающие стыдливо прятали глаза, либо наоборот развязно обсуждали стати закованного. Но не приближались. Вымораживающий, ледяной взгляд юноши чертил вокруг него кольцо неприкасаемости, даже опасности. Жестко сжатые в тонкую полоску губы, гордо вздернутая голова – пленен, но не сломлен. Вызов и укор. А по мнению Герхарда, полная неуместность нахождения здесь. Что за представление пришло на ум отцу? Да кем бы ни был мальчишка! А когда дрогнувшим голосом лакей озвучил ему имя закованного, принц полыхнул яростным возмущением. Герцог! Арментье! Драк! Кровь Повелителей! Воспитанник Правителя! Снимите немедленно! Он сам подхватил обессиленное долгим напряжением наказания тело. Без разницы за что! Нельзя так! Он переговорит с отцом. Меж побледневших придворных, понес невесомую ношу. Император был уже мертвецки пьян, даже не заметив нарушения его приказов. «Лекаря? Как вы?» Юноша смотрел ему в лицо удивленно, неверяще. Но вдруг теплее. Потрясенно. Восхищенно. И от этого потока эмоций вдруг сладко сжималось внутри. Не зная еще, не понимая. Наверное, так пробуждалась родственность. Кровь к крови. А он посчитал, что это сочувствие. Другие решили, что новая грязь отношений воспитанника Правителя. С утра был грандиозный скандал. Герхард не понимал еще, чем вызвано то, что пытался донести до него опять пьяный отец. Посчитал все временным помутнением. Не вслушиваясь. Считая аллегориями, иносказаниями бредовые обвинения. На какое-то время принимая объяснение окружающих, что Правитель так тяжело переживает убийство друга, Фьорна Арментье. Несколько дней пребывая еще в самообмане. Пока не пришел тот вечер. Зайдя к отцу пожелать спокойной ночи, он застал того рвущим одежду и вжимающим в постель сопротивляющегося юного воспитанника. Никогда Герхард бы не предположил, ни в одном кошмаре, что отец способен на подобное. Шокированно, но сдержано, по протоколу, будто не замечая вопиющего, будто ничего не происходило преступного, дежурно обронил, что «время позднее, юноше пора спать», останавливая произвол. И тут Правителя прорвало. Поток обвинений и откровений, что вылились на Герхарда, он не осознал в тот момент. Не смог принять, все еще посчитал пьяным, болезненным бредом. Спрятав за своей спиной дрожащего мальчишку, прижав, поддерживая, к себе, беспокоился более о нем, пропуская ужасные слова мимо. Пока, выдохнувшись, отец не провалился в сон, захрапев. Даже в этот момент думая, как будет успокаивать юного герцога, что ему сказать, как защитить. А спасать надо было Его самого. Арментье тогда вывернулся из его рук, убедил, что должен остаться, опасности нет, а обязанности перед Правителем у него есть: дать отойти ко сну достойно. Герхард до сих пор считал, что тогда от увиденного был не в себе. От того послушался, ушел. И только утром, когда принесли известие о смерти отца, каждое слово, произнесенное накануне, обрушилось на него кристально ясным откровением. Замерший, а это посчитали истинным горем сына, потерявшим родителя, он проживал истину, фраза за фразой. Принимал и признавал, что тот, кого с рождения считал отцом, оказался убийцей, насильником и палачом, едва не оборвавшим его жизнь. А несколько дней назад впервые увиденный юноша – его братом, спасителем. Пожертвовавшим своей судьбой, а может и погибшим, совершив ужасное, но необходимое. Найти герцога тогда не смогли, а Герхард, защищая его, солгал, что отправлен тот был на учебу в далекие края. Став Правителем, он искал брата. Безрезультатно. Пестуя в душе только эти несколько дней, когда родная кровь была рядом. Объясняя себе этим, почему чужой человек вдруг внезапно стал таким ценным. Игнорируя грязные намеки, бродившие еще какое-то время, пока не затихли без пищи. Теперь все вернется. День закрутился за днем. Общая тайна и общий обман. Родство, скрытое под маской блуда. Настолько талантливо, умело и искренне, что Герхард начинал верить и сам. Сжимая пальцы брата с навязываемыми им молвой желаниями. В смелых фантазиях, каким счастливым он видел себя. Ведь брат уже совершал для него невозможное. Любой его проект, пожелание, идея реализовывались. Драк был гением. Мог решить все. Деньги, договоры с нужными персонами, исчезновение неугодных. Мог ли кто-то еще служить так успешно и самозабвенно? Для всех окружающих – правящий Лайон и преданный Драк. Они могли бы стать супругами. И мир бы одобрил этот союз. Ветви Правителей слились. Приданным Драка стали бы северные территории. И как Император древности, Герхард принес бы новые земли Срединной! Но он не Лайон, и, глядя на принца Говарда, ощущал это еще острее. Тот был так похож на своего отца. А Анри знал своего. Лишь Герхард всю жизнь обманывался, и сам обманывал весь мир теперь. Терзался сонмом вопросов. Знал ли о нем настоящий отец? Был ли во всем замысел? Прав ли он, что узурпировал власть? Не прогневает ли Древних? Не принесет ли вред Империи? Как перебороть упрямую веру герцога, что отец не одобрил бы их связь? Или надо отступить, передать власть настоящему Лайону? Отдать ему брата и так прирастить Империю? Чего от него ждут Небеса? *** Шарля Пернона обуревали две страсти: деньги и тщеславие. Сколько таких младших сыновей мелких аристократов стекалось в столицу, в поисках лучшей доли? И каждый считал себя Избранным, самым достойным, подходящим вырвать успех у судьбы. Первый шаг Шарлю удался, старые связи родителей сработали, и его приняли в гвардию Правителя. Но вот дальше-то нужно напрягаться, проявлять себя, добиваться, не досыпать, отказывать в удовольствиях и искусах, а как это сделать тому, кто уверен, что ему и так обязаны все дать? В итоге Пернон так и оставался простым гвардейцем, в карауле при воротах дворца. Даже до внутренних покоев не дослужился, до лицезрения в доступной близости первых лиц Империи. Обходили его «более ушлые», «без принципов и достоинства», «лизоблюды и любимчики начальства», о чем он готов был жаловаться в любые благосклонные уши, привлеченные его статями, прекрасно сидящей красивой формой и страстной неразборчивостью. А фигурой его родители одарили выдающейся. Крупный, ладно скроенный, мощный, сильный. Лишь чуть уступающий массивностью пресловутому главе охраны принца Говарда, графу Рокку. Восторженные горожанки рады были привечать его, влюбляясь в несомненную мужественность и покоренные обаянием набора грубоватых, но казавшихся искренними комплиментов. Пока делились своими накоплениями, могли рассчитывать на его взаимность. Шарль не считал зазорным обирать и жить за счет влюбленных дур и дураков. Он одарял их своей персоной, пока рю завлекательно звенели в их мошнах. Заканчивались монеты или возлюбленные прозревали - Пернон отправлялся искать новых. Совершенно уверенный в своей неотразимости, не слушая упреков и обвинений, не жалея растоптанных чувств и разрушенных надежд. В противовес считая, что это его опять обманули, не оценили, предали, не дали тех благ, что он заслуживал. Поскупились! Бездумно растрачивая доверчиво ему отданное на роскошные одежды, оружие, лошадей, съем дорогих домов, слуг, яства, вина. Возвращаясь под конец опять в казарму, на казенный счет, до новых «облагодетельствованных». Еще одним средством заработка и подпитки тщеславия было участие в кулачных боях в кабаках. Подраться Пернон любил, и в этом был хорош. Можно сказать, непобедим на уровне простого люда. В гвардии подготовка была на высоте, природные сила и мощь неординарны, а грязных приемов и беспринципности в достатке. Необходимые качества завершать любую схватку в свою пользу. Кто следит за правилами и благородством в кабаках? А зрелищности Пернон давал в избытке, безжалостно избивая, калеча и уродуя противников. - Ну, ты хорош! Герой! Сила! Как ты его! – свора поклонников хлопала его по спине, провожала к столу с огороженного места драки, выставляла новые кувшины с вином, славила, восхищалась. Пернон был счастлив. Чьим-то платком промокал рассеченную скулу, даже не спешил запахнуть расстегнутую рубашку, сверкая влажными потом бугрящимися мышцами торса, ловя на живца богатенькую распутницу или распутника. Какая разница, кого вылюбить во все дыры за приятно звенящие монетки? Пусть благодарны будут, что к ним снизошел победитель боев. Опустошая новый кувшин, Шарль балагурил, одаряя поклонников очередной хвастливой историей. - Да я и йети тут навалял! – подбадриваемый сослуживцами, громогласно вещал. - Сходил в шалман один. С розами. Дорогое местечко, для самых-самых, - многозначительно поднял палец. - Красиво там, роскошно даже, подушки мягкие, ковры халифатские, птички райские, девки и парни полуголые, на все согласные. Ну, прижал я там одного. Персик такой. Только каприза. Ну, верещать. Только за деньги! А я любовь свою дарю бесплатно, что я дурак, платить? Вокруг одобрительно захохотали. - Приложил я его по мордасам, легонечко, для острастки, чтоб место свое знал. А тут налетели охранники. Йети эти, северные. Заросшие, мохнатые. Где рожа, где жопа, не разберешь, - переждал новый взрыв веселья, присосавшись к очередному кувшину. - Вломил им. Пусть знают. Тут им не там, не чертоги ледяные. Народ у нас тут горячий! - И что? – хмыкнул скептически один из гвардейцев. - Выкинули меня. Трое на одного! Но я успел им показать! – горделиво сжал весомый кулак Пернон, перекрикивая хохот и шумное обсуждение подвига. И послал воздушный поцелуйчик устроившейся за дальним столом фигуре, скрытой плащом с глубоким капюшоном. Видно, богатой личности, не разберешь какого пола, но под охраной внушительных здоровяков. - Следующая победа тебе, прелесть! – громогласно возвестил неизвестному, покачиваясь, поднимаясь из-за стола и следуя к месту боя, где ждал новый противник, не побоявшийся грязной славы Пернона, желающий выиграть денег. Необъятный, свирепого вида детина. Под маскирующей защитой капюшона, принц Говард приподнял бровь, ловя это самоуверенное, бесхитростное, совершенно неподобающее внимание.  Поездка в карете с Арментье зацепила в нем что-то новое, будто обидно ткнуло носом: мир плотских удовольствий куда шире и бескрайнее, чем ему казалось ранее. На мгновение приоткрыло завесу, дало краешком глаза заглянуть и поразиться. Все, что он считал исчерпывающим, испробованным, привычным и чуть приевшимся уже – это крошечная капля. Его искушенность и опытность – иллюзия школяра, освоившего первые буквы. Сладко и щекочуще тянуло к новому, грязному, что теплилось на задворках фантазий, отвергнутое, как недопустимое. Но, оказывается, можно же и так. Нет запретов попробовать. Хвастливые откровения какого-то простого гвардейца. Неприкрытое, бесстыжее тело, в поту, в каплях крови. Грубость. Похабство. А зацепило и потянуло. Привлекая этой натуральной безыскусностью. Рокк презрительно кривил губы, и принца от этого забирало еще больше. О каком борделе рассказывал гвардеец, Говард догадался, его в нем тоже обидели. И выступление там этого здоровяка порадовало, как мелкая месть. Может, и делить надо эту историю на сто, но даже маленький укус вызывал торжествующее злорадство. Так им, этим шлюхам, этим охранникам, этим гостям! Поднявшись, принц проследовал к канатам площадки, присыпанной тоненько песком и соломой, уже закапанными щедро кровищей. Пернон от вида такой поддержки еще более вдохновился, впадая в тот безумный раж, что любой противник не страшен. Не чувствуя боли, не сомневаясь, готовый только к победе. Он не собирался быть честным, жалеть, отступать, давать шанс. Он желал одного, показать «богатой лапочке» каков герой. Разорвать недоумка, решившего потягаться с ним. Дать кровавого зрелища, чтобы содрогнулась, восхитилась, пала к его ногам. И он это мог! Куда простолюдину тягаться с ним, обученным гвардейцем, баронским сыном, дворянином, потомком славных, закаленных войнами предков, передавших ему всю свою силу и стать. А еще куда деться от предательских, костоломных приемов, выбивающих глаза тычков, ударов в самые уязвимые точки. Славный был бой. Грязный, кровавый, жестокий. Противник не встал, а Пернон в наливающихся синяках и ссадинах, хромая и качаясь, но Сам вышел из загородки. Принял и опрокинул в себя целый кувшин вина, давясь разбитыми губами и окровавленными деснами, проливая на себя, добавляя багрянца пятен на разодранную рубаху. Отер ладонью рот, сплюнул соленую жижу, подбитым глазом высмотрел фигуру в плаще, вернувшуюся к себе за стол, и напористо двинулся туда, отпихивая друзей, может, и хотевших придержать. - Королева! Повелительница! Божество! Снизойди до раба твоего! – ноги уже держали с трудом, так что грохнулся на колени перед незнакомкой-незнакомцем, подтягивая к губам и целуя край плаща. Чтобы не завалиться совсем, следом обнимая колени в начищенных высоких сапогах. Восхищенным взглядом снизу-вверх глядя во тьму капюшона, различая прекрасное, тонкое лицо и моля: - Позволь служить тебе! Умру за тебя! Хотя нет, как я тогда порадую тебя? Убью за тебя! Все, что пожелаешь! Рокк скривился и молниеносным, одним резким ударом, отправил гвардейца туда, где считал ему самое место. В бессознательную сладость фантазий. Высвобождая господина от загребущих рук, так и не выпустивших из своего захвата его сапог. - Берите его с собой, - бросил принц, кивая на тело. - Зачем вам этот мусор, ваше высочество? – в полумраке кареты брезгливо поинтересовался Рокк, не понимая этого выбора. Расхристанный гвардеец блаженно похрапывал на полу кареты, нисколько не возражая против поставленных на него принцем ног. Наоборот, счастливо обнимая их. Говард затаенно, многозначительно улыбался, ничего не объясняя верному слуге. Такой же как Рокк! Огромный, сильный, свирепый. Только сдаться графу принц не решился бы никогда. Тот захватывал в свою власть. А ему нужно было самому властвовать. Диктовать. Требовать. Даже отдаваясь. И этот здоровяк никогда не позволит себе ослушаться, будет делать, как надо Ему, как хочет Он. Склоняться перед Ним. Пресмыкаться и дрожать, даже беря Его. Новый миньон – граф де Пернон. *** Герцог Арментье осторожно высвободился из рук Правителя, хозяйски, во сне притянувших его под бок. Всю ночь они расшифровывали руническое послание Северного князя, потом продумывали ответ и зашифровывали. Свечи горели до робко засветлевшей кромки рассвета. Запуская, наверняка, новый виток слухов о безудержном разврате, свершающемся в спальне. Жарко. В эту летнюю пору объятия брата были хоть и приятны, но обременительны. А пара часов на сон изматывающе мало. Анри решил сбежать в купальню, а после завтрака доспать в Императорском саду. В такую рань даже слуг не встречалось. Проскользнув из опочивальни Герхарда в мраморные чертоги прохлады, фонтанов, небольшого бассейна, кадок с цветами и щебет поющих птиц, Анри сбросил несвежесть вчерашних одежд и блаженно вытянулся в воде источников, питавших купальню. По поверхности плавали лепестки роз, вплетая ноту своего аромата в райскую негу места. Он заснул бы среди этого чувственного блаженства, не коснись его руки слуги, занявшегося его волосами. Ополоснувшего, промывшего мыльным бальзамом, смывшего пену, помассировавшего голову, прочесавшего пряди, собравшего их на затылке спицей-заколкой. Мягкие руки спустились на шею, на ключицы, разминая и их. Но недолго. Все оборвалось внезапно. Если бы Анри не был так расслаблен и почти в дреме, то давно бы ощутил давление чужого взгляда. Пристальное. Весомое. Неотступное. Принц Говард тоже страдал от духоты и на посещение императорской купальни имел все права. Зайти пораньше, до того, как встанет брат. Представить, что вся эта роскошь – Его. Он правит страной, и дворец в полной его власти. Все. И эти цветы, и птички, и пальмы в кадках, обитые дорогой кожей лежанки, расшитые вензелем рода полотенца, мраморные барельефы, картины, лечебные воды. И… тонкое, соблазнительное тело, преступно откровенное в наготе, еще и подчеркнутой лепестками роз. Раздражающее, так что сразу стиснуло молоточками боли виски, притягательное, что захлестнуло негодованием - почему чужое, не его? Разум перечислял все прегрешения дрянного Драка, а взгляд влипал в рельеф плеч, груди, пресса, ног. До мельчайшей черточки, разглядеть, познать. Только сейчас понимая, что скрывают одежды. Не мягкость и тонкость изнеженной куколки, а переплетение мышц, силу, тренированность, выносливость. Скульптурность, но не Рокка или Пернона – воинов и героев, а Божества солнца или, вернее, луны. Ночного колдовства и могущества. Пьянящее, иссушающее видение. Давящее за грудиной тягучей болью, напрягающее пах. Нет-нет-нет. Эта дрянь ненавистна. Коварный, гнусный змей, зарящийся на все, что Его. Захвативший любовь и умы губернатора и народа в колониях. Отобравший у него их обожание и служение! Опутавший своими сетями его брата. Он, Говард, должен стоять у трона, вертеть Правителем, властвовать. Герхард должен слушаться его, исполнять его желания. И так бы было! Не вползи этот грязный Драк. Они, Лайоны, мощь, благородство, достоинство, свет, львы Империи. А презренные Драки – низкое, подлое коварство, жадность, расчет. Одно слово, змеи! Ядовитые твари. Отец завещал все ему. Но братец успел раньше. Если бы тогда Говард вернулся в столицу, после теплых писем отца, он был уверен, тот бы своей волей отдал ему власть. То, что сам не поторопился, хотя ему советовали, увлеченный вольностью Приморской, поклонниками, удовольствиями, он предпочел забыть, злясь, что Герхард его вероломно опередил. Бросил свои форты, вернулся незапланированно, запутал отца, втерся опять в доверие. Обошел! Но ладно, все же он его брат, его готовили Править. А Говарда готовили вертеть правящими. Стоять за спиной супруга, направлять, получать нужное ему. И он бы прекрасно справился! Эти северные копи, богатства, должны были быть Его! Если бы не появился этот Арментье. Говард пленил бы конунгов, обобрал, стал богатейшим вдовцом. Он бы управлял братом, по сути возглавляя Империю. Он мог! Южные колонии боготворили бы его. А не эта дерзкая Дракова шлюха. Зависть? Да, он завидует ему! Это чувство заполняет, горит, вытесняет непонятное томление и неприятную боль. Легче. Зависть будит ненависть, злобу, раздражение, клубясь в груди, душе, разуме, отодвигая все прочее, не принимаемое, прочь. И это тело – сладкое, влекущее, – отец бы отдал ему. Не Герхардовы руки знали бы все его изгибы. Не братовы губы. Не чужие соки пятнали нутро и кожу! Не смывал бы порочный Драк все это сейчас в их бассейне. Даже ладони слуги раздражали на нем. Вызверившись окончательно, Говард резко вышел из своего укрытия за цветами, зло кивнул банщику, чтобы убирался. - Как ты смеешь быть здесь? В Императорской купальне! – обвиняюще рыкнул. Анри медленно открыл глаза, лениво поднимая их на дергано-нервного принца. Вот же принесла нелегкая. В такую рань. И чем его миньоны только занимаются? Вздохнул, потянулся, рукой плавно разогнал лепестки роз на поверхности воды, поднялся, выходя по ступеням из ванны. Полная нагота, являемая взору принца, его не смущала, не торопила прикрыться. Уже же рассмотрел все, наверняка. Бессовестно подхватив украшенное вензелями короны полотенце, Анри принялся промакивать тело. Мокрым бегать по коридорам он не собирался, и являл полную уверенность, что имеет на все это право. Говард несколько мгновений наблюдал за этой соблазняющей, бесстыдной неторопливостью. Боль и жар вымывали разумные доводы, душили, разрывали противоречивостью. - Это недопустимо! – резко подойдя к герцогу, рванул из его рук императорское полотенце, швырнув в лицо распутной дряни один из халатов, разложенных на диванчиках. - Это наша купальня! Лайонов! Дряной Драк будто бы уже всерьез вкусил право императорского консорта. Будто уверен, что Герхард предложит ему. Будто они сговорились уже. И он ответил согласием! Никогда его брат не сделает эту тварь своим супругом! Скорее он его убьет! Кого?.. Говард задохнулся и растерял все слова, осознавая, что смерти он желал совсем не Драковскому отродью. - Ваше высочество, - на этой паузе высокомерно протянул герцог, встряхивая черный шелк халата, - воспитывайте лучше ваших миньонов. Чтобы забыли быстрее, из каких канав вы их вытащили. Забросил ткань себе на плечо, не надевая пока. - Подкустовные графья, - выдохнул со смешком, обходя принца и направляясь к выходу. Давая любоваться рельефностью своей спины, тонкостью талии, упругостью ягодиц, длиной ног. Только у самой двери, наконец, укутываясь в халат. - Я, безусловно, могу посочувствовать сложностям вашей интимной жизни. Но. Раздавать графства за оргазм?.. Чем будете платить дальше? – издевательски поинтересовался и быстро покинул купальню, скрываясь в покоях Правителя. *** Шли дни, но Рокка не отпускали те слова, что бросил герцог в уединенном доме. Это был жестокий удар. Не тот, что по яйцам, не тот, что в скулу. Тот, что пробил прямо в сердце, прямо по самолюбию, по гордости и чести. Кто ты, и кто Я! И пусть принц даже как-то облегченно выдохнул, когда они вернулись и повинились в провале всего. И изголялся в издевательствах над ними всего неделю, в конце концов, чувствуя его состояние, неожиданно подбодрил: – Ну, что же ты, Рокк, пусть он так нежно красив, и тонок, и податлив, но он не дева, ну никак. И дуэли ему запретили не из-за опасений за его прелести и жизнь, а потому что ни одной он не проиграл. Хитрый, коварный, грязно дерущийся. Не надо было так расслабляться и покупаться на его слабость. Мнимую. Перестань переживать, Рокк, я не сержусь на тебя. Не в этом дело было. Не знал принц, о чем они там говорили. Счел, что герцог грязно обманул слугу, усыпил бдительность и ударил в самое слабое место мужчины. Не понимал его сюзерен, что совсем не в то место. Прошедшее уже через пару дней. Ранил в душу. Так глупо и непредусмотрительно смягчившуюся и поверившую в мечту. На мгновение. И так безжалостно растоптанную. Кто ты, и кто Я! Тьма и ярость топили теперь нутро Рокка. Месть. Никакой больше помощи, предупреждений, снисхождения. Есть приказ, есть желания принца, и все. Ни сожалений, ни благородных жестов. Что уже с этого раннего утра не поделили Лайон и Драк, граф даже не стал задумываться. Равнодушно выслушал приказ господина и с парой доверенных гвардейцев вышел в сад Правителя. Посыпанные белоснежной мраморной крошкой дорожки, цветущие кусты, дарящие тень деревца, буйство красок, запахов, звуков, порхающие бабочки и крохотные птички, переливающиеся брызги фонтанов. Придворные красавицы под кружевными зонтиками, прогуливающиеся по аллеям. Приближенные Правителя, спешащие по своим делам. Зной и нега, давящие, усыпляющие, отступающие разве что перед освежающей прохладой тенистых пологов кустов. В одном таком месте и раскинулся, на заботливо укрытой покрывалами и кучей подушек скамье, Арментье. Дремал драконом на золотом шитье и шелках. Легко одетый: рубашка и штаны. Сбросивший с ног восточные туфли. Неподобающе соблазнительный и доступный. Веселая группа девушек с зонтиками шутливо окружила его, защебетала, затискала, оставила несколько легких поцелуев на щеках и губах, пользуясь внезапностью нападения и его расслабленностью, и сбежала. Как стайка голодных птичек. Анри легкомысленно помахал им вслед и лениво собирался опять соскользнуть в объятия сна. Виной всему было его доверие к этому месту. Вот уж тут он должен был быть от всего защищен. Ему не хватило буквально пары мгновений, отразить нападение. Отреагировать на массивную тень, надвинувшуюся из переплетения ветвей. Скатиться со скамьи. Принять бой. Вместо этого он бессознательно обмяк в подхватившей крепости рук Рокка. Да, тот наслаждался злобным удовлетворением каждое мгновение этого победоносного плана – когда давил по болевым точкам, парализуя, затягивал в веревочный плен и, перекинув через плечо, нес в тайный проход, к карете. Идеально! И никакого урона желанной принцу добыче. Кто ты, и кто Я! Ну, и кто Ты? Продолжил граф свой желчный, внутренний диалог в карете. Распаляясь в жегшей грудь обиде. Штатная шлюха при правящей семье. Сначала любовник отца, потом его старшего сына, теперь станешь и младшего. Переходящая по наследству дырка. Видимо, такая ценная, что никто не в силах отказаться. Сосущаяся по приказу и с миньонами, и с послами, и с ценными союзниками. Покорная блядь для самого высшего круга. Тщеславная. Правители, конунги, магистры, приоры. Горд этим? Куда тут простому графу, конечно же. Ну, обслуживай теперь принца. А если он прикажет, то и его слуг. Будешь стараться, как и для его брата! Эта ярость, эта грязь, этот поток оскорбительных мыслей помогали. Все эти дни и недели. И сейчас. Когда белоснежный демон был так близко. Когда его полынным запахом душил воздух кареты. Будь поездка чуть длиннее, Рокк бы пересел на его сторону. Не членом, теперь это привилегия принца, а пальцами, ладонями, губами, исследовал бы это так манившее раньше тело, понять, что так всех влечет, причинить боль, неудобство, унизить, оскорбить, указать на его место. Удержался. С трудом. Лишь дернул ворот на герцоге, поправив тонкую ткань рубашки под веревками. Принц не оценит даже такой ущерб своей игрушке. И замер, встретившись взглядом с распахнувшимися глазами Арментье. Бездонными топями, которым теперь не будет власти над ним! Он так решил! Резко накрывая ладонью его рот, чтобы не звука. Молчал. Не смущал. Не искушал. - Ни слова! - прорычал на ухо. - Будь осторожен. Думай, прежде чем говорить! Не удержался-таки, как дань своему былому благородству, предупредил, коротко. Хотя, тот же не нуждается в защите. Вот пусть сам и разбирается теперь. Где его охрана? Где верный телохранитель? Никого. Но ты же - ооо, ваша светлость! - гордый Драк. Кто ты, и кто Я! Хорошо, что они уже прибыли. Карета въехала во внутренний двор старого особняка принца на окраине столицы. Кричи – не кричи. Помощи не будет. Рокк отстранился, резко рванул легкое тело за перекрестие веревок, вытаскивая из кареты, грубо вздергивая на плечо и пронося, ниже и ниже, в мрачную прохладу подземелья. Настоящую пыточную. С горящим очагом, шурующим поленья палачом в маске. Цепями. Устрашающими приспособлениями боли. И двумя креслами, дорогими, обитыми бархатом. Одно уже занимал принц. Рокк бросил добычу в кресло, напротив господина, освобождая от пут. - Наконец-то Вы почтили меня своим визитом, - чуть насмешливо протянул Говард, покачивая в пальцах бокал вина. - Интересно, сколько у Вас есть минут, чтобы подготовиться к встречи его величества? – так же насмешливо отзеркалил герцог. Принц приподнял бровь, глядя на Рокка. Тот встал и вышел, поднимаясь к охране. Он не верил, что Правитель так быстро свяжет концы, но - Бдительность. И он даже рад был, что появился повод уйти. Куда нам, простым графам, до общения таких персон. Не достойны. Рука раз за разом взлетала и опускалась, понуждая тяжесть плети вгрызаться в беззащитную сливочность вздернутого на цепях тела. Расписывая рельеф спины все новыми багровыми росчерками, пока кожа не начинала лопаться и заливать кровью лохмотья рубашки, ухоженную бархатистость себя, превращая изысканность картины в грубость разделанного мяса. Что произошло? Как он оказался в этом мгновении? Говард не мог понять. Они начали разговор с несносным Арментье, слово за слово, колкость за колкость, и вдруг темнота.  Полонившая и овладевшая им целиком. Провал. Осознать себя давший только сейчас, роняя из потерявшей всю силу руки пугающе грозную, пропитавшуюся кровью плеть. - Что?.. Что?.. Что я сделал?! – губы могли только нервно и дрожаще лепетать это. А ноги шаг за шагом отступать от повисшего в цепях Драка, пока не подломились, больно впечатав его коленями в камень пола. Как я мог? Как?! Он смотрел на свои ладони с брызгами крови. До пронзительной ясности видения оказываясь в пыточной много лет назад. Там, где отец мучил и убивал его возлюбленного. Самого лучшего, красивого, желанного. Он так его любил. Всей душой, всем сердцем, всем огнем юных и впервые пробужденных чувств. Грезил только им, мечтал только о нем, видел себя и его рядом навсегда. А тут с каждым новым криком, пыткой, уродующей тело, слышал, что его презирали. Хотели власти, титула, денег, использовать его. А отец насмешливо и иронично комментировал, какое же ничтожество его младший сын, не способный разобраться в людях, глупый, слабый, недостойный внимания приличных персон, а только всякой алчной грязи. И ведь почти убедил! На столько лет! Заменив проблеск истинного чувства на приступ боли. И дал осознать это только сейчас. - Нет, отец, нет. Прочь из моей головы! Это ты. Не я! – губы опять исступленно шептали, а глаза боялись подняться от багровости разводов на руках к истерзанному им телу того, кого он Любит. Вот оно. Ставившее все на места. Объяснявшее все. И его боль – наследство страха. Ненависть. Раздражение. Бешенство. Ревность. Он не просто желает этого Драка. Он пленен, заражен, захвачен им. Он нужен ему! Необходим! И что он натворил?! - Он не простит меня! Не простит! Что я сделал? Что делать?! – топило во всепоглощающей вине и ужасе, безысходности, слабости. Холод сковал нутро, дрожь не давала сосредоточиться, боль затопила каждую клеточку тела. Невыносимо. Сводяще с ума. Безумно. Мутя рассудок. Столько всего разом! Он не заметил, как рука сама достала из ножен кинжал, коротко резанула по запястью. Выпустить эту боль? Наказать себя? Сравняться в страдании? Слишком не глубоко. Жалеюще. Он до такой степени трус? Говард резанул снова сильно и резко. Резанул, если бы жесткая рука Рокка не вырвала кинжал из его рук. - Совсем спятили, ваше высочество?! Если сейчас тут будет Правитель, как Вы объясните это? Успел, и не успел! Тратил время, пестовал свое раздражение, ходил по караулам, болтал с охраной, дышал воздухом, зная, что и это не поможет разогнать горечь. Пока эти двое здесь творили! Опять его накрыл этот момент, изменяющий все. Разом. Ледяным ушатом. До оборвавшегося сердца, заложивших ушей, горячей вспышки по всем нервам, волны ненависти к себе. Он - идиот. Мстительный дурак. Действительно обезумевший кретин. Как герцог был прав! Один взгляд. Боль, сжавшая все нутро. Арментье. Вздернутый в цепях. Весь в крови. Обвисший. Живой?.. И принц, в прострации своего приступа. Как он мог? Оставить. Их. Зная все! Слетая по лестнице вниз, Рокк ругал себя последними словами. Склоняясь над принцем, почти озверев, готовый придушить его, если бы не знал, что тот такая же жертва. Не виноват. Но способен. И только он, граф, мог помешать этому, не довести до подобного. - Я не хотел, - принц с сожалением проводил взглядом кинжал, но здравомыслие вернулось с появлением верного охранника, резко дернул за отвороты камзола Рокка. - Увези его, в монастырь на озере. Они помогут. Они волшебники, ты знаешь. Чтобы ни следа. Чтобы он не страдал. Скажи им… - Лекарь нужен Вам, - резко бросил граф. - Нет, я справлюсь. Пусть делают, что хотят. Ни следа. Иди, - рыкнул Говард, уже приказывая и выпрямляясь. Отвезти. Спрятать. Монахи. Лечить. Благодарю, мой принц. И простите, что мне плевать на Вас. И прекрасно, что Вы справитесь сами. И пусть Вас жрет не менее сильно, чем меня, чувство вины. Сбросив с плеч плащ, Рокк завернул в него, мягко подхватывая, освобожденное из цепей палачом, тело герцога. Осторожно, чтобы меньше касаться ран, чтобы не причинить большей боли. Такая легкая ноша, и так сводящая с ума отчаянием, увлажнившая влагой крови его руки, пропитав моментально плащ. Стремительно поднявшись наверх, крикнув седлать, взлетев на коня, он ревниво забрал из рук слуги на короткие секунды оставленного ему Арментье, прижав к себе. И только в последний момент вспоминая, приказал позвать принцу врача. Тут же забывая про все и вылетая со двора, в сопровождении пятерых человек свиты. Через предместья, через ворота города, через раскинувшиеся поля пашни, через крохотные деревушки, он несся по известной ему дороге в монастырь. Там помогут, там знают как, там лучшие целители. Оторвавшись на несколько корпусов от сопровождающих. Мягко поддерживая свою ношу. Шепча покаянно: прости, прости меня, молю. Целуя прохладный висок и скулу. Каким несчастным глупцом он был. Герцог во всем прав. Он – недостоин. Он такое же низкое ничтожество, как и все, отвергнутый в своей похоти, оскорбившийся, мстящий. Забывший про дарованную ему жизнь. Всего лишь терпеливо и почти безболезненно поставленный на место. Захлебнувшийся своей низостью. Готовый пойти на любую подлость. И что теперь? Доволен? Счастлив местью? Я не хотел! Хотел – ослепленный. Я не думал! Конечно, пестуя свою обиду. Равноценное наказание? Да? Ты уверен? Он бы врезал себе, если бы мог, и если бы это сейчас помогло. Но помогало только пришпоривать коня, сильнее и сильнее. Шептать мольбы о прощении ничего не слышащим ушам. И как только сознание возвращалось к герцогу, слышался стон или хриплый вздох, ощущалось шевеление в руках, Рокк пережимал важную точку на его шее, чтобы опять погрузить в бесчувствие. Так до самого монастыря, куда ворвался черным демоном, сумасшедшим в своей ярости и боли. Срываясь на монахах, требуя, угрожая, торопя, приказывая, пугая. Донеся герцога до указанной кельи, осторожно опустил на ложе, помогая, поддерживая, поднимая, пока его избавляли от одежды. Придерживал за плечи, ругаясь на лекарей, чтобы осторожнее, шипя сам, будто ощущал каждую каплю боли, кривя губы, выжигая всех бешеным взглядом, пока омывались раны, наносились отвары и мази, пока чистые повязки не прикрыли спину. Без кровавых разводов стало видно, что урон не так велик. Но Рокк свирепо стращал монахов именем принца, повторяя и повторяя его приказ: без следов, без боли… Иначе… Он сам был орудием ярости, встречаться с которым никому бы не пожелал. Настоятель заглянул на шум, и графу поднесли чашку с отваром, хотя он и думал, что это вино. Успокаивая и снимая возбуждение, как сходящему с ума родственнику. Но только когда герцог получил свою порцию макового молока и провалился в сон, Рокк вышел в соседнюю комнату, падая в кресло и тут уж получая большую бутыль с густым монастырским вином. Кровь винограда пилась легко и незаметно. Даже вся бутыль не могла его опьянить. Но с действием отвара хоть чуть успокоила и расслабила. Снижая накал ярости, злобы, самобичевания, примиряя с действительностью. Кажется. Почему он не телохранитель герцога? Будь он им, не оставлял бы даже в имперском саду. Никто не смог бы так удачливо проворачивать похищения. Он бы был рядом. Везде. Ну, может кроме единственной кровати. Правителя. Кружка чуть не полетела яростно и мощно в стену комнаты, зло опять полыхнуло по жилам. Как же он глубоко влип, попал, запутался в белоснежной паутине. Эта белая кожа, эта изысканная стройность тела, тонкость талии, восхитительнейший абрис ягодиц, длина ног, снег волос. Он видел его всего, обнаженным, разглядел, пока придерживал, помогая монахам, впитал ладонями тепло, изучил каждый изгиб. Почти как любовник. Но нет. Даже не как телохранитель. Будь он им, зелень взгляда принадлежала бы ему. Слова из этих карминовых губ. Его руки касались бы эти тонкие пальцы. Но нет. Хотя, сегодня, Рокк, касался губами виска, прижимал к себе исступленно это тело, собирал соль слез с прохладных щек, смывал кровь с роскоши тела. С утра надо бы послать за охраной герцога, передать им господина, у Рокка был, пока, свой, и тот нуждался в его присутствии. Но так хотелось отложить это. Побаловать себя фантазией, что это он охранник командора, его будут искать глаза очнувшегося Арментье, он будет все время рядом.