BLACK WIDOW

Свежий морозный воздух немного отрезвляет и приводит в сознание, голова невольно начинает кружиться. Перед глазами — пелена мути, руки ищут опору в лице каменной стены, чтобы окончательно не потерять себя и не упасть. Ноги скользят по тонкому слою снега, белые хлопья приятно шуршат под подошвой обуви, в тёмное время суток снежинки по-особенному блестят и отражают собой слабое тело. Слабость — именно это ощущает Чимин после разговора внутри стен ресторана. Праздный и вместе с тем трагичный вечер подошёл к концу, коллеги прощаются друг с другом и занимают водительские места в своих автомобилях. Только он, немного не трезвый и печальный, опирается стеной об стену и пытается переварить сознанием сказанные слова. Его расстрелянная серебристая Ferrari уже нежится на стоянке — один из коллег Сокджина услужливо отогнал транспорт, и теперь он вынужден ждать Тэхёна и Чонгука, выразившие инициативу привезти его домой, всё-таки они живут в одном здании. И пока его новоиспечённые соседи о чём-то переговариваются между собой, он продолжает ловить уставшим телом морозный воздух и уделяет немного времени, чтобы прийти в себя. «Майор Ким… Твою мать». Выпитого алкоголя за вечер оказывается недостаточно. Он берёт из кармана сигарету, закуривает. Первая затяжка глубокая, смертельная, и он добивает себя ещё сильнее, оставляя дым нежиться в гортани. Жалкие остатки выходят через нос — никотиновый яд, целиком и полностью, оседает на лёгких. Следом — вторая, не менее убийственная, чем первая. Чимин прикрывает глаза, жмурит веки в порыве избавиться от силуэтов перед собой, но делает этим только хуже. Сигаретный дым танцует со снежинками медленный вальс, окутывая лицо трагичной праздничностью. Окурок греет пальцы и остаётся на отпечатках серым следом — папироса заканчивается слишком быстро. «Ким Сокджин… Кто ты? Что за чудовищ ты греешь на своей груди?». Он достаёт вторую сигарету, купленная перед похоронами пачка заканчивается одним снежным вечером. Чимин поглощает ядовитую горечь, чтобы забыться, но не забывается — ни сознанием, ни сердцем, и он не знает, сколько стаканов Jack Daniels и порций синих толстых Winston должно хватить, чтобы ненадолго потерять память. Хотя бы на жалкие десять минут. «Моё любопытство губит меня». Точнее — что-то внутри него. Похожее на остатки чего-то светлого и наивного — то, что жизнь не так жестока, как о ней принято говорить, а люди не пали до низменных потребностей в крови и плоти. Живой — той, что бурлит, той, что дышит. «Я ошибся». Чужие слова оседают на части души цементом и тут же твердеют. Сегодняшним зимним вечером, девятнадцатого декабря две тысячи семнадцатого года, что-то внутри него прискорбно погибло.

***

— 17-е июля, 2006-й год.

— С начала моей военной службы, кажется, прошло около пяти месяцев. Как сейчас помню — лето, зной, духота. Наши тренировки постоянно проходили на улице, мы были в полном обмундировании, это казалось настоящей пыткой. — Только казалось? — с невинным сарказмом уточняет Чимин. — Мне есть, с чем сравнить. Армия была не так плоха, как о ней принято думать. Я бывал в Сирии и Израиле, и там военные действия сопряжены со ста тринадцатью градусами по Фаренгейту. Жара — меньшая проблема из всех, что была там. Двадцатилетнему Тэхёну, по крайней мере, так не казалось — на нынешний момент. Потому что солнце, несмотря на обещание проливных дождей, не собиралось никого щадить, в особенности — его, гордого и преданного делу. Пот стекает со лба по лицу крупными солёными дорожками, волосы полностью намокли под действием телесной влаги и неприятно липнут коже, ладони под перчатками смертельно горячие. Он не знает, издевательства ради или по прихоти правил командир Миллер заставляет их заниматься в плотной кофте и штанах, но именно этим они и занимаются — задыхаются и потеют, на большом просторном стрельбище. — Рядовые, стройся! Кажется, он слышит это уже сотый раз за один только день. Удивительно, как повышенный тон командира не лишает его голоса — обращение звучит чётко и прямо, без хрипа и надрыва. В конце концов, он, как опытный военный, знает, с кем имеет дело. — Заряд! Всё происходит синхронно — куда лучше, чем в балете. Только на них, в отличие от восхищённой толпы, смотрят рослый мужчина в лице Брэда Миллера и по обе его стороны двое мужчин, чьи имена не были озвучены в процессе тренировки. Один из них что-то записывает в небольшом толстом блокноте, второй вместе с командиром занимается процессом наблюдения. Тэхён догадывается, что им надобно фиксировать рукописью — процент попаданий. Он сам пытался следить за тем, как его пули поражают цели, но быстро сбился со счёта. — Взвод! Ровная линия молодых бойцов, словно разделяя одни сосуды сердца, поднимают в воздух заряженные автоматы и наводят дула на помеченные красной краской цели. АК-47 в руках лёгкий и горячий — от жалящего ударами солнца и огня пулемётной очереди. — Огонь! Все, как один — тут же начинают стрелять, надетые поверх балаклавы наушники едва способны заглушить подобный шум. Первый выстрел, второй, пятый, десятый, двадцать третий, тридцатый — ровно столько, сколько в магазине помещается патронов. Три десятка выстрелов пролетают быстро, к концу тренировки никто не предпринимает попытки отследить, насколько они были точны. Деревянные мишени в виде человека в полный рост с нарисованными на нём красными отметинами просто падают от шквала огня — точно так же, как и сотня манекенов до этого. Они все стоят на одном месте, физическая нагрузка минимальна, но дыхание сбито — у каждого, воздух распаляется солнцем и спёртым дыханием солдат. Руки болят, кожа под одеждой горит и неприятно чешется от пота. Это — то испытание, которое Тэхён принимает с гордостью. Никакие температуры не способны сломить его дух. — Отставить, — голос командира Миллера звучит достаточно громко, даже в наушниках слышны эти стальные авторитетные нотки. — Рядовые, в одну линию, стройся! Все выдыхают и даже не пытаются скрыть своё облегчение. Тэхён сдерживает порыв, чтобы не казаться самому себе подобным простаком, но тело, дрожащее всё то время от перенапряжения, наконец-то расслабляется. Они встают в одну ровную линию, точно следуя команде, с раскалённым в руках автоматом. Внимательные глаза изучают окружение и обстановку перед собой. Поднятые клубы сухого песка закрывают обзор, но от взгляда не уходит множество деревянной пыли и опилок, оставленных от природных мишеней. Он рассматривает боковым зрением товарищей по несчастью, уставших и по-настоящему изнеможённых, некоторые едва стоят на ногах, шатаются и стараются из последних остатков сил продержаться на дрожащих коленях. Должно быть, дело в индивидуальных особенностях организма, он просто предполагает. Мэттью, стоящий аккурат рядом с ним, выражает крайнюю степень спокойствия и безразличие к происходящему вокруг безумию — только тяжёлое дыхание и тремор в руках выдают его. Он не видит рядом с собой Алекса, один из немногих его знакомых, с которым он не планировал иметь общих дел, но который, точно знает, стоит как ни в чём не бывало и полон энергии стрелять ещё. Врождённый переизбыток адреналина — Тэхён уверен, сто процентов. Всё, что продолжает держать его самого на горячих и ноющих от боли ступнях — глупое обещание, данное отцу на его могиле. Он обязан продержаться, несмотря ни на что и вопреки всему. Кажется, командир Миллер немного увлекается разговором с двумя подчинёнными, но никто не имеет власти его отвлечь. Он смотрит на листы бумаги блокнота, о чём-то активно переговаривается с ранжированными солдатами и даже позволяет себе агрессивную жестикуляцию рук. Когда их диалог приходит к своему завершению, они покидают территорию стрельбища, а мужчина с папкой подходит к ним, что-то повторно вычитывает и осматривает взглядом толпу. Брэд Миллер — обладатель острого языка и ярких голубых глаз, и смотрит он особенно внимательно, строгие хризоколлы пронизывают душу и заставляют чувствовать себя виноватым. Возможно, то не является конечной целью командира, но именно эти чувства наполняют сердце. Тэхён принимает этот психологический вызов и держит себя в руках, дабы не подать виду — только он имеет право владеть собственными мыслями и телом. Сорокалетний мужчина, превышающий их по росту и габаритам, выточенной грузной походкой проходит вдоль ровной линии рядовых, подходит ближе и позволяет себе наглость смотреть им точно в глаза на расстоянии двадцати сантиметров от лица. От его бритой грубой кожи пахнет крепкими сигаретами и пустыней. При недолгом рассмотрении Ким замечает несколько золотых зубов. Непримечательная деталь, но он почему-то цепляется за неё больше, чем за всё остальное. Шрамы на шее, оставленные острым лезвием ножа, и белые ресницы, ставшими таковыми из-за огня, в глаза бросаются меньше, чем драгоценный металл на месте природных клыков. «Раз он командир в воинской части, должно быть, он достаточно состоятельный». Что, естественно, абсолютно не трогает такого простого парня, как он. — Хочу добавить несколько слов по завершении сегодняшнего задания, — он отходит немного назад, чтобы его было лучше видно, но, очевидно, то является простым лицемерием — эту гору Фудзи будет видно в нескольких километрах расстояния. — Конечно, это далеко не последний раз, когда вы берёте оружие в руки, и тем не менее это заключительная часть, когда вы делаете это подобным образом. — Потом будем по живым мишеням целиться? — Тэхён слышит тихий шёпот и короткие смешки около себя, но игнорирует шутливый выпад — командир заметит эту короткую перемену настроения, искать проблемы с вышестоящими лицами, по крайней мере, в ближайшем будущем, ему точно не хочется. — Смеете перебивать командира, рядовой? — мужчина стреляет в юного, оттого немного глупого парня острый взгляд голубых глаз. — Никак нет, сэр! — он быстро берёт себя в руки, ещё сильнее вытягивает ровно спину и обращает целиком своё внимание на человека перед собой. Только он должен быть достоин его слов — не более. — Прошу прощения, командир Миллер. Правила и расписанная по минутам жизнь сделала из молодых юнцов верных послушников — даже больше, чем воспитанников в церкви. Дисциплина — покровитель, воспитатель и отец. — Отставить разговоры, я не собираюсь вам всё разжёвывать, — его низкий голос звучит в крайней степени грубо и пренебрежительно, только писанные поколениями правила учения и внутренняя гордость высокого чина не позволяют ему спуститься до разброса нецензурной лексикой. — Моё дело донести, ваше — услышать и понять. Говорю один раз. Ясно выражаюсь? — Так точно, сэр! — Отлично, — и снова обращает свой взгляд на бумаги в своих руках. Его ладони морщинисты и огромны, длинные толстые пальцы изуродованы грубыми красными шрамами, на одном из них блестит золотым отливом крупное кольцо на указательном пальце. — Как я и сказал ранее, считайте этот день итоговым по данному виду стрельбы. С завтрашнего ваши тренировки будут усложнены и дополнены. Сегодня, перед обеденным часом, вы пройдёте ещё одно медицинское обследование и вернётесь к своей работе. Так называемая «работа» — это заниматься чисткой и полировкой находящегося на базе оружия, то не является самым неприятным делом, с которым они могли столкнуться. Кажется, подразделение водителей-танкистов работает в качестве строителей на медленно возвышающейся конструкцией нового корпуса — куда более грязное дело, чем прививание заботы об инструментах особой важности. Они периодически пересекаются на территории общей столовой, и Тэхён успел возненавидеть этот пыльный бездушный запах цемента и белых кирпичей. Он был бы рад отвадить свои мысли именно на это, но оно инородно отталкивается, не притягивая к себе излишнее внимание — сознание концентрируется на другом, чём-то более странном и пока ему неизвестном. «Нас проверяют каждую неделю. Сомневаюсь, что это входит в обязанности части. К чему они готовятся?». Заданный самому себе вопрос не находит каноничного ответа. «Возможно, это просто часть программы. Сомневаюсь, что нас будут уведомлять о каждом принятом решении». И в своих рассуждениях оказывается совершенно правым. «Если требуют, значит, так нужно». Кому и зачем — неизвестно, но он решает прервать поток сознания и перестаёт терзать голову наводящими на нелестные выводы вопросами. «Моё дело — служить и хранить верность товарищам». Во славу свободной демократии Соединённых Штатов Америки, за которую его отец уже успел отдать жизнь. Тэхён, несмотря на изобилие амбиций, умирать не собирается. — Рядовой Купер, стоит поработать над положением тела. Руки дрожат, ты рано опускаешь их вниз, из-за этого не держишь прицел, попаданий мало. Не прохлаждайся на отжиманиях, пригодится. — Вас понял, сэр! — Оу? Сдаётся мне, прочие рекомендации проходят мимо твоей конституции. С таким энтузиазмом выкладывайся на тренировках, а не в попытках отдать мне честь. Прошло пять месяцев, и некоторые из вас ещё не до конца осознали, что происходит? Это — армия, не детский лагерь. — Прошу прощения, сэр. В следующий раз я Вас не подведу. — Ну да. Командир Миллер не умеет делать комплименты, да и, по правде говоря, не обязан, и только демоны преисподней знают, что за хорошее настроение на него снизошло сегодня, раз он решил удостоить их индивидуальной оценкой умений. Говорит как есть, без красивых слов и прямых оскорблений, так и нарывающихся слететь с сухих потресканных губ. Он не видит проблему в озвучивании своих выводах напрямую, без личных границ и прочего сентиментального бреда о нежной натуре, явно ему не знакомого, армия — не место для подобных вещей, здесь все равны, пусть и не одинаково умелы. Слова Миллера ясно говорит о том, что недотягивающих норму людей здесь явное большинство, и то не должно никого удивлять — не иначе, как талантом, удаётся отточить ранее неизведанный навык в подобных условиях. Командир никого не хвалит и говорит положительные стороны рядовых солдат достаточно сухо, но все они довольствуются малым — слова, сказанные не в рамках приказа, приятно греют юношеские сердца, обстоятельства вокруг них побуждают радоваться прочим мелочам. Тэхён слушает в половину собственного слуха, ему не интересна информация об умениях остальных, он должен думать только о себе. За исключением, пожалуй, Мэттью Миллера — единственным, с кем он поддерживает тесный контакт. У него нет проблем с общением, он достаточно харизматичный и приятный на слова парень, надёжный и верный товарищ, — разве нужно что-то большее? — и даже гибель любимого родителя не отвадила его от собственных лучших черт характера. Единственное препятствие — нежелание распаляться своим благим настроением на людей, где этому попросту нет места. Все уставшие, слишком серьёзные или раззадоренные трудностями режима внутри маленького мира под названием военная база, до Тэхёна тут тоже нет никакого дела. Кроме, как и было сказано ранее, Мэтта, который за эти короткие месяцы стал ему не только братом по оружию, но и другом. Только с ним он делится своими глупыми переживаниями перед сном и делит одну сигарету на двоих, только его успехам хочется искренне радоваться. Это взаимно — он знает. Они всегда действуют в паре друг с другом, делают рабочие будни легче, а тренировки более слаженными. На его счастье, парень не рассматривал собственного кузена как потенциальную кандидатуру на данное место. От него, кроме как легкомысленного дешёвого веселья под давлением слетевшей с уст шутки проку мало, но Тэхён не имеет право его судить — простой, не омрачённый жизненными проблемами молодой парень, пусть остаётся таким всегда. — Рядовой Ким. Командир Миллер встаёт аккурат напротив него, смотря своим высокомерным взглядом сверху вниз на уставшее и едва ли вымученное выражение лица, которое тот всеми силами пытался скрыть. От острого взгляда голубых взгляд не уходят эти изменения в мимике, но он по достоинству оценивает старания бойца держаться достойно. Гордость — настоящая сука, на первый взгляд ненужная и пустая в этом месте, но одновременно с этим самая необходимая. — Неплохие результаты, — начало, как минимум, уже служит причиной, чтобы успокоиться. — Одни из лучших в группе, высокий процент попаданий. Хорошая выносливость. — Благодарю, сэр. — Обучался ранее? — Никак нет, сэр. Мой отец был ветераном войны, он многое мне рассказал. — Отточенность навыков из простых слов? Интересно. Где служил? — В семьсот сорок пятом полку, сэр. — Афганистан, значит. — Так точно, сэр. — Идёшь по пути своего отца, получается, — он усмехается по непонятным для Тэхёна причинам и делает шаг в сторону, говоря этим, что их разговор на этом заканчивается. — Продолжай в том же духе, рядовой. — Вас понял, командир Миллер, — приложенная к голове рука ставит точку. Мужчина какое-то время тратит на то, чтобы дать остальным начинающим военным краткую характеристику их действий, прежде чем они официально не оказываются свободны. Правда, эта самая свобода ограничивается простым путём до военной части и душа — обязательной процедурой перед посещением врачей, к которым им всем далее необходимо будет последовать. Сопровождающий их капитан Морган отдаёт на принятие душа десять минут, солдаты быстро перемещаются по зданию военной части, аккуратно складывают одежду и кладут её в прикроватные небольшие шкафчики, подготавливают заранее чистую новую форму и идут смывать с себя усталость вместе с потом. Тэхён — парень ловкий, а потому успевает одним из первых. Крики недовольства по ту сторону двери кажутся ему забавными, но включённая на полный напор вода быстро заглушает посторонние звуки. Небольшая комната вмещает в себя десять человек, каждый парень стоит у своего места и быстрыми резкими движениями пытается содрать с себя грязь. Холодная вода приятно отрезвляет и немного приводит сознание в порядок, тело в одно мгновение расслабляется и отгоняет от себя негативные последствия активного жгучего солнца. — Как думаешь, зачем они это делают? Голос раздаётся совсем рядом, по ту сторону деревянного ограждения. Даже шум воды не способен перебить голос Мэттью, спокойный и размеренный, в наводящем провокационном вопросе он не чувствует тревоги или страха, кой должен быть — ситуация обязывает. — Ты про эти медицинские осмотры? — Они проходят постоянно, — приходится регулировать громкость голоса — достаточно громко, чтобы было слышно, но только им двоим. — Переживают за нас? Очень сомневаюсь. — Может, готовят к чему-то, — не то, что бы Тэхёну не была интересна тема или сам её собеседник, совсем нет. Он никогда не задавался подобным вопросом, а потому не может сформировать словами достойный ответ. — К чему? К войне? — Думаешь, они могут себе позволить так рисковать? — Думаю, им абсолютно плевать, — Мэтт отворачивает голову, чтобы смыть пену с лица и коротких волос, уже успевших немного отрасти. Стрижка происходит периодически, потому не имеет никакого смысла привыкать к некогда любимой укладке. — В их голове риск оправдан. — Громкое заявление, Эм. — Буду верить, что ты прав. — Впервые вижу, что ты нервничаешь. — Я не нервничаю, — его размеренное выражение лица ясно подтверждает слова. — Но мне это не нравится. Неизвестность напрягает, не так ли? Когда что-то происходит, но ты не понимаешь, зачем и почему. Наверное, я зря себя накручиваю? — риторический вопрос, на него не может быть ответа. Тэхён, так точно, не нашёл бы, что ответить. Посеянные другом сомнения отчего-то остаются на сердце чёрным отпечатком. — Пусть будет так. Разговор быстро исчерпывает себя, даже толком не начавшись. Возможно, Мэттью хотел бы поделиться с ним искренним чувством внезапной тревоги, но времени у них нет даже на отдых, а место является в крайней степени неподходящим. Тэхён даёт себе обещание поддержать товарища позже, когда они будут только вдвоём, поздней ночью у окна с сигаретой между пальцев, обязательно. На место душевного разговора приходит суета, с которой они выходят из душевой комнаты и предпринимают быстрые попытки одеться. Чистое тело и приятный запах после геля немного задают дню хорошее настроение. Он натягивает на торс футболку цвета хаки, плотную рубашку зелёного камуфляжа и такой же расцветки штаны. Охлаждённое тело тут же нагревается, в тканях одежды быстро становится жарко. Издержки профессии, он не имеет права жаловаться. Как только шнурки на берцах затягиваются в тугие узлы, он надевает на голову кепку и вместе с Мэттом выходит на улицу, отданной им одной минуты должно стать достаточно, чтобы успеть покурить. Вне глаз капитана, естественно. Пока мужчина ругается на летний зной и вываливает весь свой груз недовольства на подошедших рядовых, — а те, лицемерные сволочи, только и рады поддакивать ему ради привилегий, — двое парней быстро покидают здание и прячутся за стеной. Мэттью достаёт одну сигарету, мятый коробок спичек и поджигает конец папиросы. Одна затяжка, после передаёт Тэхёну — так они и делят одну зависимость на двоих. Главное правило — делать это как можно глубже и быстрее, чтобы никотин болезненнее ударил по тканям лёгких. — У меня только две осталось, — тихо говорит Мэтт, сигаретный дым сжимает гортань и делает голос сиплым и неестественным. — На сегодня хватит, не проблема. — А что потом? — У меня ещё есть деньги, попросим Макса. Чёрт, надо сразу блоком брать, пока он цену не повысил. — Повезло, что хотя бы к нему приезжают. — Оу, Мэтт, мы же не будем из-за этого драму разводить? — усмехается Ким. Потому что к ним никто не приедет — такова правда. Родители Мэттью забыли о сыне в силу разногласий, последних у парня не было и вовсе. — Опять же, не проблема. Даже здесь можно хитрить. От чего-нибудь горячительного я бы тоже не отказался, — смеётся. — Эти медосмотры — та ещё морока. — Всё это не просто так, Тэхён. — Очевидно. Не факт, что это, о чём ты думаешь, — сигарета заканчивается быстро. Они достают из кармана одну сладкую конфету, чтобы перебить мерзотный запах из-за рта, делят на двоих и тщательно пережёвывают. Потушенный окурок младший заворачивает в фантик и прячет в кармане штанов. — Мы обязательно поговорим об этом, Эм. Не сейчас. Договорились? — Я не параноик или типа того, — вероятно, его немного беспокоит то, как друг относится к данной проблеме — слишком спокойно и без чувств, хотя именно он, Мэттью Нил, отвечал в их тандеме за чистый кристальный разум. — Я знаю, — он по-дружески трясёт его по плечу, как бы успокаивая. — И я верю, что тебе не кажется. Так думают все. Не бери на себя слишком много. Хей, я же один из лучших по стрельбе, — смеётся. — И всегда рядом. Даже если нас затащат в какую-нибудь задницу, ты можешь на меня рассчитывать. — Оу, да, майор, как скажете. — Не говори так, Эм, я ещё не дослужился. — Ты полон амбиций, у тебя всё впереди. Считай мои слова пророческими. — Будешь следовать за мной? — Я ещё не решил. — Ведь тогда у меня не было власти что-то решать. Я был рядом с Майором Кимом, потому что тогда он был единственным человеком, с кем я мог нормально разговаривать. Но события того времени вернули меня обратно к выбору, который я должен был сделать, — шрам на его щеке будто темнеет, светлые глаза темнеют и наполняются странным благородством. — И я сделал. Сделал и не ошибся. Всё, что происходит далее, идёт по написанному за эти пять месяцев сценарию. Они строем идут в сторону здания, содержащего в себе территорию столовой и медицинского учреждения. Достаточно просторный кабинет и несколько врачей позволяли проверять одновременно несколько человек, что, справедливости ради, делало эту процедуру не такой медлительной. Тэхён, Мэттью и ещё трое парней из отряда в сопровождении капитана проходят первыми. В привычной манере, официально приветствуют мужчин в белых халатах, снимают с себя рубашки вместе с футболками и садятся на подготовленные заранее стулья. Дребезжащий звук бритвы стал таким привычным, что уже перестал вызывать чувства, похожие на раздражение. Отросшие густые чёрные волосы клочьями летят вниз, на постеленную на пол белую клеёнку, кожа на голове тут же начинает дышать от ощущения свободы. В подобных условиях выживания только такая причёска может сделать дни не такими грузными. Далее, по классике, измеряют рост и вес, данные которых они, по непонятным причинам, не считают нужным озвучивать. Но он — парень проницательный и хитрый, у него получается рассмотреть цифры, которые молодой парень записал в свою тетрадь. Рост — сто восемьдесят три сантиметра, вес — шестьдесят семь килограмм. «Я весил больше семидесяти, когда приступил к службе. Так сказываются тренировки? Даже не заметил упадок сил». Наверное, потому — что ему некогда обращать внимания на подобные вещи в окружающей его суете. Он недолго размышляет на данную тему, с тоской понимая, что нынешние условия не способствуют восстановлению прежней массы. После их проводят к столу для сдачи анализов крови, артериальной и венозной. Посторонние иглы в теле делают самочувствие хуже, словно вместе с кровью уходят последние остатки жизненных сил. Пожалуй, то является исключением, к которому невозможно привыкнуть даже спустя время. Синяки на сгибе локтя правой руки не успевают сходить в силу частого посещения медицинского кабинета, но Тэхён, как и большинство здешних солдат, игнорирует эту глупую боль. Измеряют давление, проверяют дыхание, агрессивно и без телячьих нежностей щупают тело на наличие посторонних признаков болезней. Учитывая, как часто их проверяют, было бы удивительно, найди они что-то. Проверка заканчивается быстро и проходит как стандартная, уже привычная каждому процедура. Тэхён одевается и вместе с другом выходит на улицу к командиру, с небольшой дрожью в ногах и постепенно начинающей неметь правой рукой — неприятные последствия после сдачи крови, пробирок десять взяли, не меньше. Он бы хотел узнать результаты ценой собственного здоровья, но знает и уверяет себя — эта информация, как и прочая, ему недоступна. Скудный скромный обед хотя бы немного предполагает восстановление сил. Мыслить, что у них есть всего лишь жалкие тридцать минут отдыха за общим столом, приходится неохотно, но с обязательством. Еда не вызывает восторга и кажется пресной, но вкус стал до того привычным и обыденным в повседневной рутине, что почти кажется вкусной. Вареный, едва солёный рис, вполне приемлемая для приёма внутрь жареная свинина и несколько овощей — закрывают дневную норму и немного добавляют вкуса. Тэхёну не на что жаловаться, он знал, на что шёл. Как и всё здешнее большинство. За некоторым исключением, и именно эти люди вносят в армейские дни немного радости, по непонятным каналам доставая шоколад, сигареты и алкоголь. Главное — заплатить нужную сумму денег или, что ещё проще, втереться в доверие к так называемым «поставщикам», но именно этот путь является для Кима проблематичным в силу того, что не привык пускать пыль в глаза. Куда менее напускным решением остаётся классическая сделка — доллар правит миром. Он не видит собственной зарплаты за рабочий труд, ещё долгих полтора года не сможет лицезреть долгожданных, честно заработанных денег, но он смог пронести все свои сбережения на территорию военной части. Единственный недостаток — сумма автоматически делится на две доли, его и Мэттью, но он принимает это условие и уживается с ним миром. Совесть не позволяет оставить позади человека, которого родители, исходя из собственного эгоизма, решили обделить. Он воспринимает это как надёжное, пусть и небольшое вложение в их процветающую среди горячих песков дружбу. Стрелки на часах бьют ровно час дня, время — работа. Капитан сопровождает отряд до крупного оружейного склада, плохо освящённого и чрезмерно душного помещения из-за железных стен. Естественно, в помещении, отданными под хранение автоматов и винтовок, обстановка немного лучше — железо лучше хранить в прохладе, так что рабочий кондиционер немного сглаживает углы. Рабочий процесс проходит по выверенному стандарту, по заранее выученному, привычному алгоритму: надеть тканевые толстые перчатки, взять по приказу тряпку и маленькую вертикальную щётку вместе с двумя жестяными баночками мелкоабразивной пасты и специальным оружейным маслом, подойти к своему столу и подготовить перед чисткой рабочее место. На деревянной, грубой поверхности стола лежит льняная ткань, уже серая, в чёрных жирных пятнах. Они самостоятельно, под пристальным взглядом вышестоящего лица, подходят к железным стойкам с оружием, берут автомат в руки и возвращаются к своему рабочему месту, чистка начинается. Схема, отточенная с постепенной практикой: разобрать автомат; разложить на ткани все запчасти; нанести на сталь пасту и произвести полировку; закрепить результат чёрным, дурно пахнущим маслом; собрать автомат в цельное сооружение, проверить на работоспособность путём процесса перезарядки. Монотонная работа — именно такой она ощущается на протяжении шести часов. Конечно, им на постоянной основе приходится иметь дело с огнестрельным оружием, но он, честно, не думал, что это будет происходить в подобных обстоятельствах. «Учит терпению». Он старается находить положительные стороны, несмотря ни на что. — Хей, парни. Голос Алекса говорит только об одном — то самое веселье только начинается. Стоит начальнику сделать самому себе перерыв на долгий перекур, заводной парень тут же оказывается рядом с протянутой незаметно железной флягой. Уж кто-кто, а он знает, как выживать в любой ситуации и выуживать из неё весь максимум. В нос тут же бьёт знакомый запах спиртного. — Сколько? — больше из привычки спрашивает Тэхён, осознавая, что за подобные приятные мелочи приходится платить. — Фу, педант, — тихо смеётся парень. — Нисколько. Сегодня аттракцион невиданной щедрости, мать его. — Где достал? — В медкабинете. — Спирт? — усмехается Ким. — Украл. — Не украл, а вежливо попросил. — Отравить всех захотел? — с фальшивым недовольством произносит Мэттью. — Милая кухарка в столовой намешала туда чёрный чай. Как виски на вкус. — Если с нами что-то случиться, я тут же тебя сдам. — Меньшего от тебя я и не ждал, братец, — но он, отнюдь, только забавляется и не воспринимает чужие слова всерьёз. — Пробуйте, пока его нет. И они решают — к чёрту, надо брать всё то, что предлагают, особенно за бесценок. Медицинский спирт в сочетании с чёрным чаем кажется не самой противной вещью, с которой он может здесь столкнуться. Быстро, дабы не привлекать лишнее внимание, немного опускает голову и делает один глоток, сразу же передавая флягу Мэтту. Спирт тут же бьёт по горлу, и Тэхёну едва удаётся сдержать прорывающийся наружу кашель. Нет, на виски это не было похоже — и не надо быть опытным сомелье, чтобы понять. Субстанция словно делится на две части, повышенную до семидесяти градусов водку и сладкий крепкий чай, жидкость во рту отказывается смешиваться, и ему приходится давиться поочерёдно кристальной горечью и травянистым отваром. Скорчившееся лицо Мэттью только подтверждает то, насколько противной на вкус была эта дрянь. Но это, тем не менее, не уберегает их от второго глотка — потому что сгодится. За бесплатно — вполне неплохо. Привычка к горькому мерзкому вкусу вырабатывается быстро, стенки горла нагреваются, телу в одно мгновение становится тепло и спокойно. Вся скука от рабочего процесса и усталость дня испаряется вместе с каплями, оставшимися на губах. Сомнительный метод, но рабочий, в здешних условиях — тем более. — Спасибо, — искренне благодарит Тэхён, когда возвращает железную флягу обратно. Ему это было необходимо. — Работа пойдёт проще. — Главное, чтобы точно пошла, — отсмеивается Алекс. — Только лицами своими красными не светите, а то капитан устроит нагоняй. — Мы осторожно. — О, я не сомневаюсь. Лучший не только в стрельбе, но и в выпивке? — несмотря на то, что рабочий процесс возобновился, парень не отказывает себе в возможности поговорить. Он по полной пользуется отсутствием высшего лица и немного развеивает скуку. — Скажи, зачем оно тебе надо? — Что именно? — они общались не так часто, как того требует их связь с его родственников, но на сей раз он запрещает себе молчать — в качестве благодарности. — Армия, вот это всё. Пыль, песок, оружие. Ты же сам говорил, что твой отец был ветераном войны. Его эти самые войны и сгубили, понимаешь? — Кажется, да. — Тебе совсем не страшно? Странный ты, Тэхён, и имя у тебя странное. Твой отец умер в том месте, куда ты так стремительно хочешь попасть, совсем всё плохо с головой? — Хватит его доставать, — вклинивается в их разговор Мэттью. — Всё нормально, — отмахивается. — Есть же обратная сторона, — спокойно пожимает плечами Ким. — Вдохновение. — Оу, ясно. Мне всё понятно, окей? Кровь, кишки и гул трактора теперь у нас вдохновляют. — Иногда за свободу приходится платить. Думай шире. Люди погибают, чтобы защитить таких же людей, которые в этом нуждаются. Война — это не только жестокость ради жестокости, это всегда что-то большее. Желание мести, справедливости, порывы отстоять не только свою честь, но и всех тех, кто находится на твоей стороне, — ведь именно эти слова сопровождают его весь этот путь, именно этому его учил погибший под грузом амбразуры родитель. — И мой отец не был жестоким, он не любил кровь, но ему приходилось проливать её из раза в раз на благо американского общества. Погиб, чтобы жили мы. Я хочу продолжить его дело. — Складно стелишь, — усмехается парень. — Кажется, тебе не по душе моя философия, — и он принимает это спокойно, без фанатизма и посторонней агрессии. Мнений на данный вопрос слишком много, чтобы спорить, и он точно не собирается разводить конфликт на подобную тему. — Почему тогда здесь ты? — По сравнению с твоими речами, моя причина даже слишком скучная, — смеётся. — У меня отец тоже в этом дерьме варится, заставил. — Врёшь, — с улыбкой его кузен. — Ты сам сказал Доминику, что пойдёшь в армию, если не поступишь в университет. А он тебя ещё и отговаривал, забыл? Но ты сам настоял, потому что просто хотел поиздеваться и был уверен, что харизма тебя вытянет на вступительном экзамене. Увы. — Кто бы говорил. Тебя вообще твои родаки кинули. — Удивлён? — Чего-то подобного я и ждал от тёти Сары. И как ты собираешься вытягивать, милый братец? — Так же, как и здесь. Крутиться, вертеться, искать пути отхода. Мне не нужно их одобрение. — Поэтому ты здесь? — чувственным голос спрашивает Тэхён. — Очередной «путь отхода»? — Можешь называть это так, — он принимает эту истину. — Я просто чувствую, что эта тропа меня к чему-то приведёт. Глупо, да? — улыбается. — У меня, по сравнению с тобой, нет причин быть здесь. Мои цели не настолько высоки, чтобы я мог понять тебя, — Мэттью поднимает на Тэхёна свой взгляд, смотрит ему точно в глаза. — Но я не подведу. Я живу без амбиций, но умею нести ответственность. — А большего мне и не было нужно. Всё, что я мог от него требовать — идти рядом и выполнять свою работу. Мне необходим был человек, который будет прикрывать спину, который будет смотреть на моё лицо и видеть в нём Бога. — И я стал таким. Потому что увидел в Майоре Всевышнего и решил следовать этой религии. Тэхёну было достаточно. И его совсем не волновало, что причина нахождения здесь, в этих стальных холодных стенах, среди горячего песка и раскалённого воздуха, была так мягка и едва ли ощутима. Она есть — он видит, чувствует, дышит ей, и является она таковой только для него. Он просто ищет себя — путь, тропу, судьбу. — Твои слова имеют вес. Я принимаю их, Мэттью Нил. О большем он просить и не мог. — Спасибо. — Эй, что за шум? — тут же слышится за спиной голос только вошедшего капитана. В нос бьёт запах раскалённого спёртого воздуха и вонь крепких сигарет, от которой бы Ким, после нескольких глотков горячительного напитка, точно не отказался. — Отставить разговоры. Вернулись к работе! Приказам необходимо следовать. — Есть, сэр! Сегодняшний день ощущается по-странному приятным. Но даже ему свойственно закончится, рано или поздно — ровно в двенадцать часов дня, когда весь отряд из молодых парней с горячей кровью мирно спят. Утром Тэхён просыпается раньше положенного, в половину восьмого, из-за выработанной привычки вставать до того, как это сделает мать. Свободные тридцать минут своего времени он тратит на спокойные, лишённые суеты сборы, одевается и заправляет кровать, успевает сделать несколько подходов отжиманий. Мэттью всегда его спрашивает, зачем так напрягаться с самого подъёма, когда утреннюю стандартную пробежку никто не отменял, но у Тэхёна на всякие ежедневные вопросы был свой ответ — развитие. Возможно, эти скромные три захода на руках по десять раз и сделали его одним из лучших. Сейчас, когда он понимает, что начинает терять вес, желание восстановить баланс мышцами укрепляется только сильнее. Ему не хочется видеть себя после двух лет службы худым и хилым, ведь именно в подобном виде большинство парней встречают порог своего дома. Он лишён самолюбования и прочих черт, свойственным глубоким нарциссам, — людям в принципе сложно объективно оценивать себя, — но в отражении зеркала хочется видеть крепкое здоровое тело. Простое подтверждение, что годы в армии не прошли для него напрасно. Следом за утренней пробежкой по марафону идёт завтрак, после — небольшая передышка в лице уборки кампуса, каждый обязан прибраться в комнатах, отмыть душевые и общий коридор. Отдыхом, честно, это назвать сложно, процесс — хуже любой тренировки для кардио, и даже сытость желудка не добавляет никому энергии. Крик капитана — лучшая мотивация, только благодаря плохому настроению мужчины им удаётся выполнить всё вовремя, не свалившись от усталости на мокрый чистый пол. — Закончить уборку. — Есть, сэр! — говорят хором, без промедлений, синхронно, как единый организм. — На отдых даётся тридцать минут. Свои комнаты не покидать, так что никаких перекуров. Учую что-то кроме запаха хлорки — будете дополнительно драить всю столовую и кабинеты. — Ах, капитан Морган, — театрально вздыхает Алекс. — Первый в очереди, рядовой Джонсон? — Прощу прощения, сэр. — Когда-нибудь тебе прижгут твой поганый язык, помяни мои слова, — раздражённо вздыхает мужчину. — Повторяться не буду. Через тридцать минут, ровно в десять часов утра, собираетесь в строй около входа. Там подойдёт командир Миллер, разберётся. Услышали? — Так точно, сэр! — Выполнять. — Есть, сэр! — Тэхён отдаёт честь вместе с остальными, как и подобает приказу. — Мэтт, — тут же обращается он к своему другу, стоит капитану покинуть помещение. — Пойдём к Максу. — За сигаретами? — Надо успеть купить у него блок, — к прочим проблемам усталости и строгого командования, ещё продолжает существовать преследовавшая их зависимость. — Я пойду договорюсь, а ты возьми деньги, — делает голос тише. — Они лежат в матрасе, примерно в середине. Там есть заплатка, увидишь, — говорит, потому что доверяет. Потому что знает, что Мэттью не станет использовать эту информацию ему во вред. — Только так, чтобы никто не видел. Сделай вид, что поправляешь кровать. Достань всё и перепрячь, возьми столько, сколько нужно. Иди сейчас, не медли. — Сколько брать? — Думаю, пятидесяти баксов хватит. Иди. — Постарайся сбить цену, — быстро говорит Мэттью перед своим уходом. — Это вряд ли. Потому что Тэхён уже успел прочувствовать натуру собрата по службе, жадность — его главная черта, после огромного аппетита. Ожидаемо, сделать стоимость дешёвых сигарет ещё более дешёвой не удаётся, но ему везёт хотя бы с тем, что у него получается ограничиться пятидесятью долларами. Фраза «в следующий раз приноси на двадцать единиц больше» не делает ситуацию легче, но на ближайшее время у них есть, чем перебить зависимость. — Где перепрятал деньги? — В пружины закрутил. — Отлично, — конечно, он не может не оценить навыки напарника искать обходные пути. — Пойдём, поищем место. — А как же слова капитана? — Главное, чтобы он не учуял, верно? — решение находится быстро, когда Тэхён замечает несколько рядовых, идущих в сторону санитарной комнаты. — Сольёмся с толпой. — Тогда всех накажут. — В этом и суть. Потому что нести общее бремя намного легче. Потому что все они здесь, молодые и зависимые, находятся на одном уровне, в одном положении, дышат одинаковым образом. Потому что Тэхён знает, какими бы не были их отношения между собой, никто никого не будет сдавать. За прожитые совместно месяцы они научились играть в дураков и вовремя закрывать глаза. Они вдвоём успевают проскочить на территорию туалета, зрелище перед их глазами вызывает искренний громкий смех, который они стараются заглушить ладонями. Бравые товарищи, их братья по оружию, с зажатыми между зубами сигаретами, выливают едкую хлорку в унитаз и параллельно с этим распыляют на стены чистящее средство во избежание табачной вони. Вид рослых парней, старающихся любыми возможными способами избавиться от запаха сигарет, относит его куда-то в школьные годы, когда пятнадцатилетние одноклассники делали то же самое. Они тоже достают из старой пачки сигареты, закуривают и тут же разрастаются кашлем из-за попавшей на язык капли ядовитой хвои для мытья окон. В горле застревает противное послевкусие химии и сигарет, но то заставляет смеяться только сильнее — от абсурдности и безнадёжности. В подобные моменты служба обретает иной оттенок, отличный от патриотизма и глубокого желания проставиться. Такие простые вещи, как попытки скрыть от капитана собственную шалость, только подтверждает простую, но так редко поддающуюся сознанию истину — все они люди, живые, из плоти и крови, с сердцем внутри и обволакивающей его душой. Разногласия становятся пустым звоном, пылью под ногами. Разве они могут иметь значение, когда их объединяют такие простые мелочи? Посредственные, но человеческие, такие родные, и никакой песок и летний зной не способны разрушить эту мнимую тонкую связь. Она — одна из немногих причин, после мыслей об отце, которая делает пребывание здесь немного легче. Но на тренировках их отношения между собой, конечно, не сильно спасают — весь упор делается на индивидуальные способности. По крайней мере, никаким другим словом полоса препятствий не может называться. Командир Миллер стоит перед ними с ровной вытянутой спиной, всё его лицо излучает гордость за себя самого. По обе стороны от мужчины стоят те же военные в чёрных балаклавах, что присутствовали на вчерашней тренировке по стрельбе и имена которых по-прежнему остаются им неизвестными. По непонятным причинам сам командир Миллер предпочитает сохранить их анонимность, он не представляет гостей и даже не называет их звания. Они двое, такие же крупные, в полном военном обмундировании, как и днём ранее, стоят с бумагами в руках и что-то записывают в них чёрной гелевой ручкой. «Оценивают умения? Хорошо, если так… К чему такая секретность?». Неоднозначность ситуации вынуждает задаваться подобными вопросами. «Командир Миллер здесь главный, значит, их нахождение здесь согласовано. Их форма не похожа на нашу, значит, они с другой базы. Может, к нам потом приедут другие служащие? Звучит интересно». Он решает ограничиться простыми предположениями, без ненужных сейчас сомнений и страха. «Рано или поздно всё станет известно». Само собой. — Первый взвод третьей роты пятого полка, — громким голосом приветствует их Брэд Миллер. — Представляю вам новую форму ваших тренировок, полоса препятствий, — он делает небольшой шаг вперёд, как бы выделяя свою значимую фигуру. — Самый лучший опыт — познание его самого на практике. Простая истина, известная многим, — зловещая ухмылка не сулит ничего хорошего. — За эти пять месяцев службы вы научились обращаться с огнестрельным оружием, обрели крепкое тело и настроили связи со своими товарищами. Результат — его надо закреплять. По моей команде, вы подходите к стеллажам, — он указывает рукой на небольшую деревянную постройку позади него, — одеваетесь в полное обмундирование, берёте оружие в руки и выстраиваетесь в ровную линию на старте. Бронежилеты и каски подписаны вашими именами, автоматы заряжать не надо. На всё даётся пять минут. Все услышали? — Есть, сэр! — Выполнять. — Есть, сэр! Всё происходит без суеты, они двигаются быстро, но структурировано и строго, как и подобает дисциплине. Тэхён быстро находит своё имя, — один из немногих плюсов иностранного происхождения, — надевает на своё тело тяжёлый бронежилет, натягивает на лицо балаклаву и закрепляет её на месте ремнями каски, специальные укрепления для колен и локтей идут следом. Плотная ткань едва даёт нормально дышать, лишний вес на теле сразу вынуждает его потеть. С грузом на себе, они быстро облачаются в полное обмундирование и направляются в сторону старта. Ноги — аккурат линии, спины ровные, голова высоко поднята в гордом символичном жесте. Влажные под перчатками ладони крепко сжимают автомат, тяжёлый и блестящий в бликах солнца чёрным матовым блеском. Металл быстро нагревается и обжигает оголённую на руках кожу. — Рядовые, в строй! Все тут же выпрямляют спины, выставляя грудь вперёд. Ноги начинают дрожать — от тяжести и предвкушения. — По моей команде, вы начинаете движение, — громкий голос командирова Миллера слышен даже под каской и толстой тканью балаклавы. — Полоса препятствий состоит из пяти испытаний, ваша цель — пройти их за три минуты. «Три минуты? Да он шутит. Вы же издеваетесь, так?». — Думаете, это мало? — говорит с усмешкой, словно прочитав мысли находившихся здесь солдат. — Сто восемьдесят секунд — самое оптимальное время для прохождения. «Этого не может быть. Он просто смеётся над нами, я уверен». — Именно в таком виде вы в дальнейшем будете тренироваться, — он закуривает сигарету, крепкий белый дым щекочет ноздри. — Те, кто сделают это быстрее — ждёт хорошее продвижение по службе, есть высокая вероятность закончить армию не простым рядовым, а c именитым званием, — слова служат неплохой мотивацией. — Те, кто не смогут пройти вовремя — будут трудиться до тех пор, пока не получится, — садистские нотки в его речи не дают никаких сомнений в сказанном. — Не только на полосе препятствий, но и во всех остальных аспектах службы. Значит, будете стрелять больше остальных, будете бегать дальше других, драить будете не только свои комнаты, но и все находящиеся на территории военной базы корпуса, — усмешка трогает сухие губы. — Полагаю, причин более чем достаточно для стараний. Дёргающиеся на лицах желваки говорит о взаимности его слов. Более чем — правда, даже слишком. Перебор. — Достаточно слов, — он резко обрывает свою речь и грузной походкой направляется к финишу. — На войне никто не будет ждать. Видимо, именно эту самую войну Брэд Миллер и желает устроить на небольшой, — для начала, — полосе препятствий. Как только его длинные ноги достигают финиша, он поднимает вверх руку со сигнальной ракетой в виде небольшого пистолета. Одна секунда напряжённой тишины, разбавляемой только гулом ветра по золотому песку, и тут же звучит выстрел — испытание начинается. Ровная линия солдат рассыпается, каждый вырывается вперёд и двигается по мере своих возможностей. Потенциальные победители в лице двенадцати человек, среди которых были Тэхён, Мэттью и юродивый кузен Алекс вырываются вперёд и приступают к первому заданию среди множества прочих. Поднятие по резкому землистому склону из воды и грязи уже выглядит трудновыполнимой задачей, и они полностью убеждаются в этом, когда приступают к действию. Тэхён лишь успевает задаться вопросом, — как они успели всё организовать за одну только ночь? — прежде чем нужда в ответе отпадает с резкой болью в руке. Камень среднего размера и с острыми гранями даже через ткань перчатки царапает ладонь. Он стискивает зубы, напрягает руки и ускоряет движение тела в надежде справится с этим быстрее остальных. Липкая вонючая грязь просачивается через одежду, пачкает кожу и неприятно её сушит, но, возможно, правильно выбранная высота делает эту задачу более чем выполнимой. Как только он забирается наверх, то тут же оборачивается назад, дабы отыскать взглядом Мэттью. Друг, продолжая цепляться пальцами в грязь, смотрел на Тэхёна без надежды и помощи, пусть, возможно, и нуждался в ней. Киму не в тягость оказать товарищу услугу, он подаёт ему руку и помогает быстрее преодолеть первое препятствие. — Спасибо. — Брось это. — Ты не обязан мне помогать. Тут каждый сам за себя. — Так решил командир Миллер, — спокойно хмыкает Тэхён. — Но я хочу пройти вместе с тобой. Не смей отставать от меня. — Легко сказать, — устало вздыхает Мэттью. — Впереди ещё четыре. Конечно, он знает. Когда они прибавляют шаг и спускаются вниз, глазам уже представляется высокая деревянная конструкция брусьев, под которыми небрежно валяются сухие ветки. Падать будет неприятно. Тэхён не удивится, если окажется, что деревянные балки смазаны маслом, дабы жилось не так легко. — Значит, пройдём все, — быстрый шаг тут же сменяется бегом, спёртый раскалённый воздух сжигает ткани лёгких и лишает возможности нормально дышать. «Надо будет — вырежу на себе жабры. Я пройду. Мы пройдём вместе». — И мы действительно прошли. Уложились в данные командиром Миллером три минуты. Прошли не все, из пятидесяти человек смогли справится только двенадцать. Нам не выдали ордена, никто нас не одаривал похвалой, обед был по расписанию точно так же, как и рабочий день. Но ночью нас разбудил капитан Морган, сказал, что нас секретно отвезут на другую базу, называл нас избранными и самыми способными. Я был горд за товарищей и самого себя, и именно эта гордость перекрыла тревожности воздух. Потому что она стала мусором, когда в машине нас решили отравить. Кажется, это был закись азота. Дозы было недостаточно, чтобы отключить сознание, но её вполне хватило для того, чтобы ни о чём не думать, не следить за дорогой и переживать. Я сидел в окружении ребят, смеялся как дурак и в сердцах пытался понять, что происходит, пока не оказался там. Со временем стало понятно, для чего были эти постоянные осмотры. — Это… — Селекция. Отбор. Отбирали лучших, чтобы дольше держались. Выращивали, как совершенный организм, чтобы после его разрушить. Нас заставляли биться друг с другом, вливали в вены всякую дрянь и отдавали на корм псам. — «Круг Минотавра», — с усмешкой произносит Мэтт. — Адское место.

***

— Чимин? — Что? Всё ещё будучи где-то в своих мыслях, полных уже привычных ему переживаний, он не сразу замечает, как к нему подходит Чонгук. В глазах напротив читается беспокойство, но Чимин, отнюдь, не смеет его винить. Он так долго стоял неподвижно на согнутых в усталости ногах, что один только вид, даже не взгляд, способны вызвать толю страха. Нагруженный на события и не самые лестные разговоры день добивают его. Похороны, нападение, новые смерти, погоня, Ким Тэхён, его голос, его прошлое — всё. Сил не остаётся даже на то, чтобы стоять. Анализировать сказанное тяжело, едва ли он способен понять то, что пережил мужчина, и в глубине души даже не хочет этого осознавать. Чёрные грязные слова оседают пеплом на сердце и заставляют грудину болеть. Он переводит взгляд с Чонгука на Тэхёна, но двух секунд становится достаточно, и он снова отвлекает взор с его лица на скучные американские пейзажи. «Жизнь… Так бывает?». Наглядный пример в лице его самого отвечает на этот вопрос быстро, но от этого не становится легче. «Бред… Бред, бред. Я не хочу верить, что подобное происходит. Так не бывает». Когда-нибудь он научит себя смирению, обязательно. Не сейчас, не после сегодняшнего. — Чимин, ты пугаешь меня, — трепетный голос Чонгука — единственное, что продолжает держать его на плаву. — Тебе плохо? — Сегодня… — вздыхает он устало. — Сегодня такой день. — Не можешь принять? — Не могу поверить, — правда — не может. — Перебор. Я правда не могу. — На тебя сегодня много навалилось, — парень в ободряющем жесте хлопает его по плечу. — Но ты молодец. Ты отлично справляешься, окей? Не побоялся, погнался вслед за теми отморозками, — улыбается. — Глупо, но смело, честно. Таких людей любят. — Мне это не нужно, я не хотел этого, — кривит губы. — Знал, что глупо… Разве я мог им что-то противопоставить? То же самое, что идти на верную смерть. — И ты пошёл. — Пошёл, — вздох срывается с искусанных сухих губ. — Потому что стало ещё страшнее. Потому что я не хотел умирать от их рук. — Здесь все на этом держатся. Не только желание жить, но и рвение помочь с этим другим. Не думай, что к этому хаосу возможно привыкнуть, здесь каждый медленно сходит с ума. Удручающе. — Ты понимаешь это, — тихо говорит Пак. — И всё равно находишься здесь. — Потому что здесь Тэхён. Главная причина, почему Чонгук продолжает жертвовать собой. Его рассказала оказалось достаточно, чтобы это понять. Он будет переживать за него и осуждать это глупое детское решение идти в жаркое сердце огня из-за любви, пусть даже сам оказался здесь по такой же причине. И сам не собирается уступать — до победного. — Не мне тебя судить, — Чимин быстро принимает своё поражение. — Ты впервые слышишь его историю? — Я знал только общие черты, он никогда не говорил подробностей. — Не удивительно, — о такой биографии, ему кажется, вообще не стоит говорить вслух, даже шёпотом, даже мнимой мольбой в сердце. — И… Как ты? — Неприятно, — честно признаётся Чонгук. — Больно. — Чонгук. — Больно понимать, что ему удалось пережить, да и вообще, что смог выжить, — грустная улыбка касается его пухлых губ. — Но он не мог по-другому. Я знаю его натуру, он бы ни за что не позволил себе вот так погибнуть. Так позорно и по-скотски. — Он ведь военный, Чонгук. Там, где процветает насилие и звенит металл, может произойти что угодно. — Я знаю. Это происходило, происходит сейчас и будет происходить. Постоянно. Тэхён никогда не откажется от долга защищать страну, будет жертвовать собой до конца своих дней. Но он всё ещё жив. Потому что ему есть, ради чего дышать. Потому что пережитый травмирующий опыт научил нездоровой страсти жить. Потому что события десятилетней давности едва не лишили его способности дышать, и он понял, насколько важную и нужную вещь считал до этого ничтожной. Чимин до последних событий тоже не думал, сколько вздохов способен сделать за одну минуту. Никогда не задумывался над тем, что могут насильно перекрыть кислород. Что жертвой скудных обстоятельств может оказаться он сам. Жизнь расставила всё по своим местам. Ситуация складывается так, будто Чимин проиграл эту шахматную партию заранее. Ким Тэхён смог выудить победу у смерти. «Значит, смогу и я». Мотивирует не сдаваться, каким бы униженным он себя не чувствовал, каким бы низменным не было его настроение. — Ты веришь в него, — со странным облегчением произносит Пак. — Продолжай в том же духе. — Ты отлично держишься. Продолжай в том же духе, — со смехом отвечает Чонгук. — Всё нормально. Будь на плаву, окей? Смерти, выстрелы, кровь — мерзко, знаю. Но… — Но ты будешь видеть это постоянно, — резко включается в разговор Тэхён, до этого тихо стоявший позади своего парня. — Видеть и слышать, если хочешь выяснить правду. — Нужно время. — Нужно. Но его нет, — правда неприятно режет по сердцу. — И сейчас, когда ты начал копать, его становится только меньше. — Хочешь добить его? — недовольно произносит Чонгук. — Закалка. Необходимость, — лаконичный и простой ответ окончательно добивает его. — Будет, — аналогичным образом парирует Чимин. — Не сейчас. — Значит, тебе надо дожить до этого момента. — Доживу. Потому что принципы важнее страха. Потому что цель — цена всего. — Рад слышать, — довольные ноты в глубоком хриплом голосе говорит об удовлетворённости ответом. — Можем идти домой. — Езжайте без меня, — парень таки находит в себе силы оторвать свою спину от стены и встать в устойчивое положение на ноги. — Я сам доберусь. — Куда ты собрался в таком состоянии? — беспокойство в голосе Чонгука вызывает в сердце трепет. Господь, благослови этого милого ребёнка на долгую счастливую жизнь. — В каком? — старается шутить. — Подвешенном. Езжай с нами, тебе нужно отдохнуть. — Я в порядке, — врёт. — Почти. Не хочу домой, — всё ещё непривычно называть квартиру, которая досталась ему по стечению трагичных обстоятельств, своим домом. — Прогуляюсь. Мне надо успокоиться, — именно это он и планирует делать ближайший час — просто изнашивать подошву обуви об снег и морозить холодным воздухом лёгкие. Возможно, стакан горячего кофе сделает этот вечер не таким паршивым. — Всё нормально, — он выдавливает улыбку, чтобы слова звучали убедительнее. — Я вызову такси. — Уверен? — Не беспокойся за меня, — ведь простая невинная прогулка не идёт вровень с тем, что он уже успел пережить. — Прости, — извиняется — создаёт проблемы. — Но мне это нужно. На одно короткое мгновение раствориться в толпе. Погибнуть ментально в окружении людей, не знающих цену жизни, не думающих о смерти. Завтра, когда вечер медленно перетечёт в ночь, а луна сменится морозным солнцем, и день прибьётся гвоздями на сером полотне неба, тревога вернётся к нему снова. Хочется забыться — ненадолго, всего лишь на один жалкий час. Этого времени хватит, чтобы осознать собственное положение и провести диалог с самим собой. — Я понял, — Чонгук сдаётся быстро. — Это странно? — В твоём духе, — улыбается. — Романтичный парень. Эти одинокие прогулки по ночному зимнему городу… В этом весь ты. — Ты называл меня сумасшедшим. — Не без этого, — усмешка выглядит по-доброму и не несёт в себе негативного подтекста. — Только самый сумасшедший и романтичный парень мог очаровать такую женщину. «Такую» — главу одного из крупного борделя, члена «Братства» и убийцу. «Валери… Твоё имя стало моим клеймом». Которое он, по добровой воле, сам выжег на своей грудине. Раны проходят, но шрамы, вечные и страшные, никогда не перестанут ныть. — Твоя правда. Такая горькая и болезненная. Чонгук с легко читаемой тоской провожает Чимина глазами, его спина быстро исчезает в толпе чёрных накидок. Похлопывания по спине широкой ладонью Тэхёна действуют на него как успокоение, а радость от его долгожданного возвращения немного отбивает противное чувство тревоги. Они молча, без лишних слов, садятся в машину. Алкоголь в крови не позволяет им обоим сесть за руль, один из сослуживцев мужчины, имеющий на спиртные напитки неприятные виды, оказывает им услугу и берёт на себя временную роль водителя. Тэхён просит сделать музыку громче, дабы собранные в рифму строчки звучали яснее громких выстрелов. Чонгук прижимается к нему так, как делал это весь прошедший вечер, уютно пристроившись у него под боком и вцепившись в тело сильной мёртвой хваткой. Мужчина знает, насколько это нежное создание может быть сильным и беспощадным, и любовь его такая же сильная и беспощадная — Чонгук не желает его отпускать, не отпустит и впредь, всегда будет держать подле себя. Как бы не было опасно, как бы не было страшно. Он будет продолжать жалеть до конца жизни о том, что позволил ему, этому маленькому комку его сердечного счастья, подвергать себя опасности. Только так их отношения возможны — благодаря риску. Они вместе не так давно, чтобы давать клятвы, и никакие слова о глубине их любви не способны отрицать эту данность. Но Тэхён сам, без ведома и спроса, заключил её с самим собой — защищать его. Закрывать спиной, чтобы осколки не царапали красивую кожу, пробовать поданный алкоголь первым, и пусть из его живого крепкого тела достанут все органы — лишь бы Чонгук продолжал жить. Такие слова он посвящал только Родине, когда давал клятву на верность армии. Чонгук стал ему по значимости выше государства — а это дорого стоит. И сейчас, когда его сильное, исписанное татуировками тело прижимается к нему так отчаянно и страстно, всё становится пустым и даже неважным. Знакомый запах духов, застрявший когда-то давно в глотке, ощущается приятным воспоминанием. Громкие песни и родные американские виды твёрдо говорят — дом. Он наконец-то вернулся домой. И это осознание продолжает медленно укладываться в голове ровно до того момента, пока они не доходят до двери его родной квартиры. Ещё в лифте он попрощался со своим сослуживцем, их расставание обещает быть недолгим — уже завтра им будет необходимо встретиться касаемо ныне существующей проблемы. К сожалению, война продолжает бесноваться — возвращение в Штаты никак не успокаивают его горячее нутро, он обязан сражаться дальше. Но его сердце горячит не только долгожданное возвращение на родные земли, но и облик впереди него, которым он так желает владеть. Широкая спина Чонгука, прикрытая чёрной курткой выглядит притягательно и манит к себе внимание рук. Боль в теле и физическая усталость отходят на второй план, амбиции восполняются и перекрывают горечь прошедшего дня. Он чувствует себя диким животным, ведомым примитивными глупыми инстинктами, и даже не пытается противиться собственным похотливым желаниям. В мягкие волнистые волосы хочется запустить пальцы, сжать их у корней и притянуть к себе ближе; глупую лишнюю одежду хочется сбросить, как шкуру с животного; это накачанное крепкое тело хочется сломать и сложить пополам. «Прости, Кагемуша». За то, что за все пережитые на поле боя года не научился терпению. С такой безумной манией к объекту вожделения это просто невозможно. Звон ключей служит его личным триггером. Чонгук успевает только достать связку, как Тэхён с силой прижимает его к железной стене. Тело громко бьётся об железную поверхность, ключи безнадёжно падают на пол. Пальцы дрожат, руки не желают его слушать. Младший только успевает вскрикнуть от болезненного соприкосновения двери с лицом, но он не злиться, просто не имеет на это право — потому что разделяет с Тэхёном одинаковые чувства. Страсть овладевает разумом и пьянит сильнее выпитого алкоголя. Широкие ладони мужчины хаотично двигаются по очертаниям тела, задирают куртку и ощущают грубой, покрытой мозолями кожей едва забытое им тепло. Чонгук всегда горячий, его руки наполнены теплом, а тело покрыто жаром — его кровь дикого война кипит и не остывает даже в самые экстремальные холода. Никакие раны, никакие глубокие шрамы, превратившие его ладони в мясо, не мешают ему чувствовать пламя любимого тела. — Тэхён, — сдавленный шёпот раздаётся в тихом коридоре и приятно греет слух. — Т-тэхён, стой. — Нет, — мозги Чонгука плавятся от власти и силы в глубоком голосе. — Ни за что. Я ни за что не остановлюсь. «Да, да, да. Не смей останавливаться, трогай меня, пожалуйста». Мысли заставляют кожу на щеках покрываться красными пятнами смущения. — Не, ах, не здесь, — его сопротивление и попытки остановить пытку над самим собой выглядят до смешного неубедительно. — Давай, давай пройдём внутрь. — Да, да, верно, — горячий влажный шёпот проходится по нежной коже ушей, заставляя краснеть и болезненно пульсировать вместе с бьющимся в хаотичном ритме сердцем. — Тут камеры, нас никто не должен видеть, — он сильнее вдавливает парня в железную дверь. — Твоё голое тело должен видеть только я. И никак иначе. Любой другой, посмевший посягнуть на изуродованную татуировками кожу, будет обязан расплачиваться за это собственной жизнью. С небольшими трудностями в лице активно бродящих ладоней Тэхёна по телу, им всё-таки удаётся пройти на территорию просторной квартиры. Как только дверь оказывается закрыта на множество замков, страсть овладевает мужчиной целиком и полностью, сдерживаться — бесполезно, то теряет всякий смысл и не приемлет какие-либо разумные аргументы. Агрессивно, с едва читаемой злостью он скидывает с Чонгука зимнюю куртку, обнимает обеими руками так крепко и сильно, что кожа трещит вместе с костями. Младший стонет от боли в теле, от ноющих на поверхности кожи синяков, горящие адским огнём от прикосновений к себе, но он не останавливает этот напор, не сопротивляется и даже не озвучивает своё возмущение вслух. Он ждал этого так долго, что перетерпеть подобную пытку — меньшее, чем он готов отплатить за долгие месяцы терпения. Четыре — небольшая цифра, и всё равно она не покрывает все те переживания, что испытывал Чонгук каждый день, изо дня в ночь. Не было ни единого дня, ни одного прожитого вечера, когда он не думал о Тэхёне. Игры с самим собой в постели немного притупляли страх и направляли мысли в более позитивное русло, но сейчас, когда эти руки рвут его на части, он осознаёт, как же ему это всё осточертело — нагружать себя плохими мыслями, испытывать стресс, справляться с ним долгими пробежками по утрам или позорной мастурбацией в пустой холодной кровати. Одиночество — не его лучшая подруга, и он откровенно ей проигрывает. Всё познаётся в сравнении. — Выбей из меня всю дурь, — с придыханием произносит Чон, когда губы Тэхёна проходятся по косточкам на шее. — Пожалуйста, майор. — Оставить вас без сил, командир? — Д-да, — от предвкушения губы сами разрастаются в безумной глупой улыбке. — Ломай. Ким Тэхён — верный и услужливый военный, он не смеет ослушиваться приказов. — Есть, кагемуша. Воин вновь теряет свою тень. Имя, которым его нарёк ринг, теряет себя в красных нитях любви. Одежда исчезает с тел быстро. Они вдвоём грузно падают на диван в гостиной, целуясь и параллельно с этим продолжая избавляться от лишнего тряпья. Ему хочется продолжать смотреть на обтянутые тугими джинсами сочные мясистые ляжки, но без лишней грубой ткани они выглядят куда сексуальнее, медный блеск на коже манит и взвывает себя потрогать. Чёрные татуировки на правой стороне бедра аккуратно ведут к выбитым на рёбрах монстрам, а те бесцеремонно и нагло тянут свои когтистые лапы к ярким цветам на плечах. Его тело подобно картине — рассматривать можно бесконечно. — Новая, — он кончиком пальца обводит контур рисунка на ноге, потому что не видел его ранее. Чёрный свирепый тигр аккуратно таится в огненной стихии, окружённый ярким букетом красных роз. Пышные бутоны идеально сидят на золотой гладкой коже. — Тебя долго не было, мне было скучно, — Чонгук произносит эти слова с усмешкой, но только Господь Бог и они вдвоём знают, как сейчас его лицо заливается розовым кукольным румянцем. Он смеётся, когда умелые ловкие ладони начинают стягивать с него боксёры, но смех этот — истерический, от неполноценного осознания ситуации, от радости и предвкушения. — Нравится? — Нравится, — Ким облизывает языком губы, как бы подтверждая своё удовлетворение. — Тебе идёт всё, кагемуша. — Придёт время, и моё тело будет изуродовано полностью, — потому что он воспринимает нанесение рисунков как собственную личную терапию, болезненный процесс успокаивает, а результат долго готов радовать глаз. — Ты же не бросишь меня? — Чонгук, — Тэхён в одно мгновение приближается к его лицу, утробный глубокий рык обдаёт искусанные пухлые губы. — Я не бросал своих товарищей даже тогда, когда у них не было ног, — он прикладывается своей щекой к его, приятные соприкосновения с гладкой ровной кожей заставляют мычать от удовольствия. — Даже тогда, когда они теряли разум и не узнавали меня. Ты — моё всё, моя Родина, — он оставляет короткий поцелуй скуле. — Я ни за что тебя не брошу. И пусть весь мир горит адским пламенем. Чонгук остаётся довольным ответом, все вопросы и волнующие его темы закрываются сами собой. Видя, как младший одномоментно расслабляется и готов принять своим телом чужой напор, Тэхён успокаивается тоже и полностью отдаётся тягучему моменту. Раны на теле болят, опоясанный бинтами торс сдавливает и натирает кожу, но ему плевать, ровно как и Чонгуку — никакая боль не помешает им прервать процесс, ни одни дурные мысли не заменят горячий вид перед его глазами. Он проводит ладонями по животу, ловя чувствительными подушечками пальцев сокращения мышц. Короткие прерывистые вздохи норовят действовать резче, грубее, и от гладких поглаживаний он тут же переходит к делу, резко обхватывая возбуждённый член и сжимая его в тугое плотное кольцо. — А, ах! Вены на рельефной поверхности органа пульсируют под прикосновением, одинокая капля смазки блестит матовым блеском жемчуга на головке и медленно стекает вниз. Тэхён ловит её и начинает агрессивно водить рукой верх-вниз, распределяя влагу по всей длине члена. Они только начали, но Чонгук уже течёт — тело расслаблено и готово поддаваться настолько, что сдаётся сразу на старте. Плотно сжатые вокруг пальцы Кима не дают парню кончить раньше времени, и эти порывы заботы ощущаются как настоящее издевательство. — Т-тэхён! — Рано. Держи себя в руках. — Не могу, не могу. Тэхён тоже не может, ему едва удаётся сдерживать себя, чтобы не сорвать с шеи цепь и одним движением ворваться в податливое жаркое тело. Он ненадолго откладывает момент удовольствия, чтобы ещё немного насладиться этим томным тягучим ожиданием — в дальнейших порывах эмоций прочувствовать это в полной мере просто не получится, он сойдёт с ума. Его мозг уже начинает плавиться от простого взгляда на тело, на блестящую бронзой кожу, на крепкие упругие мышцы. Ему приятно видеть, что стресс не стал причиной потери былой формы, Чонгук выглядит потрясающе и очевидно гордится этим. Прошедшие месяцы в зоне военных действий кажутся в данный момент бессмысленными — ничего не имеет значения, когда под его руками так извиваются, так поддаются. Его гибкие кости изгибаются ещё сильнее, когда два пальца туго проникают в тело. Он двигает ими быстро, без лишней осторожности, чуждой им ласки — им обоим это не нужно, пустое, пыль. Ни Тэхёну, что оставил свою душу в борьбе за страну, ни Чонгуку, полюбившему боль в процессе множества сражений. — Прекрати, — протяжно тянет младший. — Не трать на это время. — Неужели? — Не надо. — Любишь боль. — Обожаю её. — Ты пугаешь меня. — Так и должно быть, — Чонгук в самых искренних страстных чувствах выдыхает из себя слова. — Я боец, ты должен бояться меня. Твои колени должны дрожать. — Они уже подгибаются, Кагемуша. Неужели ты упустил момент, когда я пал перед тобой? Нет, Чонгук помнит — это было ровно в тот момент, когда Тэхён, ещё ему недоступный и неизвестный, подарил ему букет красных гортензий, всё начиналось именно с них. Именно они показали, что Тэхёну не всё равно, именно они стали показателем того, какого это — быть кем-то любимым и взаимно одержимым. Чонгук сохранил винные пышные бутоны на закромах страниц старой книги, их запах будоражит его каждый раз, когда он переворачивает страницы. Тусклый, блеклый, но короткие неглубокие ноты возвращают его в тот самый день, наполненный запахом победы и единовременным проигрышем перед незнакомцем в чёрном смокинге и серебряными клыками. Чонгук и сейчас чувствует себя победителем, когда видит это грузное массивное тело над собой, ведь именно он, тот самый счастливчик, которому повезло этим телом обладать. И именно обладатель этих самых габаритов покорно прислуживает его просьбам, достаёт из заднего прохода пальцы и сразу, без никому ненужных предупреждений, приставляет ко входу головку пульсирующего члена. В момент, когда половой орган проникает внутрь, рушится весь мир, внешний и внутренний. Рот парня раскрывается в немом крике, из глотки достаются глухие сдавленные хрипы, а глаза закатываются как после поглощения самой убийственной сладкой дозы. Теснота, жар, боль, тоска, страсть — все чувства совмещаются воедино и разрывают его тело на части. — Х-ха, гха-ах. — Я двигаюсь, Кагемуша. Я не буду останавливаться. Да, именно об этом Чонгук и просил — ясно и доходчиво. Не смея отказывать себе в удовольствии быть удобным любовником, Тэхён сразу берёт на бёдра третью скорость и начинает двигаться быстро, рвано, глубоко и жадно. Тонкая кожа с выпирающими под ней венами готова рваться от тесноты вокруг себя, теплота внутреннего мира плавит и распаляет без того горячее сердце. Раны продолжают ныть и начинают кровоточить, но только Господь знает, как им обоим плевать на эту минутную ноющую боль — Тэхён продолжает двигать бёдрами в ускоренном бешеном темпе, а Чонгуку только и остаётся, что задыхаться без сопротивления, без единой мысли прекратить это безумие. Больно, чертовски больно, но этой болью хочется наслаждаться, от этой боли хочется плакать навзрыд от счастья. Несколько одиноких слезинок стекают вниз по виску, Тэхён успевает их поймать влажными короткими поцелуями. — Чонгук? — Д-да, да, да, да! Визги восторгов ясно говорит о намерениях не останавливаться. А Ким и не смеет, он уже пообещал быть беспощадным и нещадным, а своё слово он держит всегда — вопреки всем обстоятельствам, вопреки всему. Чонгук сам, корчась от боли и совместного удовольствия, разводит дрожащими ладонями ягодицы, как бы подзывая двигаться резче, проникнуть глубже, до самых недр его пьяного подсознания. Он уже забыл, насколько велики размеры чужого члена, но с каждым резвым толчком тело отдаётся воспоминанием, это — одна из немногих причин, почему его крепкое изрисованное тело решило сдать назад. Чонгук — парень впечатлительный, и сейчас он вспомнил, на что повелось его сердце в самом начале. На напускную таинственность, на красные гортензии, серебряные клыки, толстый кошелёк и крепкий член. Двадцатилетнему парню больше и не нужно. — Ха! Ха! Быстрее, чёрт, чёрт, чёрт! Послушный солдат покорно выполняет просьбы, различимые среди громких визгливых воплей. Бронзовые бёдра в рваных резких движениях сталкиваются с его, кремовые накаченные ляжки податливо раздвигаются в стороны и пропускают через себя скорость. Голова члена в окружении тугих стенок пульсирует и отдаёт вибрации во всё тело, Чонгук дрожит и буквально вздымается над поверхностью дивана. Пара точных движений, и младший обильно изливается себе на живот, горячая вязкая сперма стекает по чёрным контурам. Тэхёна это не останавливает, он продолжает держать ситуацию в узде и продолжает двигаться, не сбавляя темп — пока его борец не потеряет сознание от бессилия, пока усталость не возьмёт над ним верх, пока дыхание в его лёгких станет недостаточно. Человек-слово, и он держит его до победного. Расслабленное тело парня трясётся в его руках после пережитого оргазма и частоты поступательных движений. Чувства порабощения и полной власти сводят сознание с ума. Он начинает двигаться с ещё большим остервенением с желанием показать, как же он, чёрт возьми, скучал по нему все эти четыре месяца отсутствия. Пусть он запомнит это чувство надолго, закрепит намертво, навсегда. Завтра этого может уже не быть. Отсутствие чувства безопасности научили его ценить то, что он имеет — здесь и сейчас. Живут одним мгновением, одним днём, и Тэхёну этого достаточно. С Чонгуком не страшно. Эта мысль навязывается в голове толстым клубом невольно, как бы он не пытался выставить стену внутри головы — всё равно лезут, эти самые мысли, будь они не ладны. Он позволяет себе быть немного трагичным, а потому, когда кончает сам, откладывает момент прелюдий и просто ложится рядом с сонным Чонгуком. Его тёмные блестящие глаза медленно открываются из-за нависающей на веках усталости, воин целует их и позволяет парню погрузиться в спокойный сон. Они обязательно сходят в душ, а после пропустят по бокалу горячительного в страстных разговорах на кухне — уверен, Чонгук завалит его вопросами о том, как обстоят дела по ту сторону океана. Тэхён расскажет — коротко и без эмоций, как сможет, потому что любовь по отношению к нему всё ещё не даёт ему регалии быть откровенно жестоким в собственных высказываниях. Пусть он не понаслышке знает его тёмную сторону. — Прости меня, Кагемуша. За то, что посмел с ней познакомить.