BLACK WIDOW

— 19-е декабря, 2017-й год.

Похороны. День, с самого его начала пропитанный чёрным углём, глубокой тоской и сопровождающимися мыслями о промыслах бытия, смысле жизни и её исконной, настоящей сути. И она такова — прийти в этот мир невинным, стать достойным и оставить полученные с годами лавры земле, обернуться прахом и воссоединиться с истинным Отцом всего живого и мёртвого. Тем, кто примет в свои объятья каждого божьего ребёнка, каждого грешника — Господь не отказывается от своих детей, принимает их такими, какие они есть, ведь каждый по-разному проходят испытания, дарованные небесным порядком, и нет на кучных плотных облаках этого глупого разделения. Хороший ли, плохой — то становится неважным, когда ты мёртв, когда терять уже нечего, когда приобретать ничего не нужно, когда никакой ценности, кроме вечного покоя, больше не требует истлевшее сердце. Именно эти мысли о всевышнем наполняют сознание Чимина, когда их окружают мраморные холодные плиты, железные чёрные кресты. Обстановка не имеет права располагать к другому. Они, Чонгук и Чимин, сидят в серебристой Ferrari 458 и наблюдают украдкой за обстановкой вокруг, наполненными чувствами, схожими на тоскливую ностальгию. У каждого — своя, им обоим в своей жизни пришлось понести потери, и Чонгук, как минимум, точно частый гость на кладбище. Чимину хватило одного раза, чтобы начать бояться места упокоенных душ. Но сейчас оно не пугает, не тревожит — ни своей тишиной, ни потаённым за мрамором смыслом, ни чувством уединения живого мира с мёртвым. Как минимум, об уединении точно можно забыть — людей много, слишком. Приближённые Ким Сокджина, — их много, — приставленная полиция, вызванные в качестве дополнительной защиты военные специального назначения. Облачённые в чёрные рубашки и плотные бронежилеты, с натянутыми на лицо балаклавами и автоматами в руках. Обстановка совсем не располагает к атмосфере упокоения, но именно это она и должна делать — вопреки всему. — Тут так много людей… Разве это нормально? — тихо спрашивает Пак, сидя за водительским сидением серебристой итальянки. Рядом с ним сидит Чонгук, одетый в официальный чёрный смокинг, его небрежные волнистые волосы аккуратно уложены назад. В подобном образе он выглядит иначе — куда более серьёзным, взрослым. Опасным. — Я понимаю, как сильно вы дорожите вашей связью, но это же прощание, такой личный момент. — Они привыкли, — спокойно пожимает плечами Чонгук. Он услужливо одолжил ему чёрные брюки с аналогичного цвета водолазкой, чтобы соответствовать. — Хоронить всех такой толпой — норма для них. Все хотят попрощаться, помолиться. Не нам их судить, — вздыхает. — Сейчас так будет более безопасно. — Мы ходим по могилам с оружием в руках… — Иронично, да? — он усмехается, после чего хватает с заднего сидения пачку сигарет вместе с зажигалкой. — Пастор пришёл, — говорит он, когда замечает в окне знакомого мужчину. — Идём. Они вдвоём выходят из автомобиля, Чимин решает не глушить двигатель — глупое предчувствие подсказывает, так будет лучше. Он застёгивает куртку, чувствуя, как неприятный холод заползает под тонкую ткань кофты, под синюю уродливую кожу. Они вдвоём идут в сторону двух церковных служителей, один из которых, более возрастной, с благородными на лице морщинами и белоснежной сединой. Он был объят в белоснежную рясу, на фоне которой так красиво и чувственно выделяется висящей на тонкой цепи золотой крест. Мужчина что-то обсуждал с Джином и Хосоком, его лицо хранит в себе божью благодать и дарующее всем окружающим спокойствие. И рядом с ними стоит совсем юный парень, в, противоположно пастору, чёрной рясе, со всё тем же золотым крестом, накинутым на шею. Его чёрные короткие волосы развиваются на ветру шёлком, янтарные лисьи глаза смотрят на руководителя протестанской церкви с любовью в глазах — так, как дети смотрят на своих родителей, без безумства и обожания, с благодарностью, нежностью, спокойствием. Он хранит молчание, позволяя пастору вести диалог, и не вмешивается, не считая чем-то нужным перебивать поставленный размеренный голос. Чимин смотрит на молодого парня, думает, что они, должно быть, ровесники — у него бледное, юное лицо с красными от холодного ветра щеками; глаза, горящие молодостью, выдают его малый возраст. Чимину интересно, искренне и честно, что побуждает таких людей, молодых и глупых, связывать свои сознание и тело с религией — пожизненно, навсегда. Ответ находится быстро, сам с собой. У каждого — свой путь. И пока такие, как Чимин, хватаются за оружие и готовы пить свинцовую кровь, другие, как этот парень, отпевают их и складывают руки в молитве. Баланс — первый закон жизни. — Скоро будет два года, как Рудольф Старший трагически погиб, — начинает говорить пастор, именно в этот момент Чонгук и Чимин ровняются со скромной компанией братьев и священнослужителей. — Здесь, на этой священной земле. — Мы позаботимся о вашей безопасности, святой пастор Георг, — спокойно отвечает ему Джин. — Исключать подобные инциденты — моя прерогатива. — Даже если я не предамся сегодня земле, что будет с остальными? Мы продолжаем встречаться здесь по самым прискорбным причинам, — мужчина обращает свой взгляд на Пака, нового лица среди уже знакомой ему толпы. — Ты приводишь новых людей, и они все потом оказываются тут, — они говорит эти слова, но делает это без недовольства, без упрёка в голосе — с простым человеческим сочувствием, таким родным и отцовским. — Мы все окажемся там, — у Чимина нет отцовского воспитания, нет любви к родителям, но он сердцем чувствует — это оно, это точно оно, сто процентов. — Умереть по естественным причинам — высшая благодать. Но здесь слишком много людей, старшие поколения, и убила их не старость, — Георг улыбается — скромно, с чувством такта. — И лучше оказаться там поздно, нежели рано, — он осматривает пришедших гостей, после чего кивает Джину. — Полагаю, все пришли. Часы пробили девять, надо начинать. Проводы совершит Святой Отец Микаэль. — Приветствую вас, — молодой священник по имени Микаэль складывает две ладони вместе и кивает головой, приветствуя. — Я сочувствую вашей утрате. Упокоим тела ваших товарищей. — Они встретятся с Богом, — тихо шепчет Чимин. Микаэль на это только улыбается, нежно и с тоской. — Они уже с Ним. Прискорбно. Они подходят ближе к вырытым могилам — пять готовых принять собой облегчённые от страданий тела ям. Четыре из них были именные, и лишь одна табличка обозначалась лаконично, прискорбно и страшно. «Двенадцать девушек, 15.12.2017». Несколько гробов, больших и грузных — экономия места не позволяет разместить все двенадцать тел отдельно, Джин старался уместить двенадцать расстрелянных тел в четырёх усыпальницах. Чимин не злится, он всё понимает, как и на то, что они уходят вглубь земли не под своими именами — выяснять информацию о каждой занимает время, которого у них недостаточно. Вряд ли девушки, утаенные от внешнего мира в четырёх стенах подвала, пропитанных страхом и грязной похотью, надеялись на такое прощение. Но их хоронят так, как должно, и осыпать их будет священная земля, и молиться есть кому. Чимин даёт себе обещание, что будет следить за этим местом, наводить порядок, поставит каждой невинной упокоенной душе именной памятник, обязательно. Гроба закрыты, но даже через толщь плотного дерева он видит их, в красивых белых платьях, с закрытыми навеки глазами, с долгожданным на лице спокойствием. Он кладёт свою ладонь на лакированную древесную поверхность, прикрывает глаза и заставляет себя не заплакать. Только он среди присутствующих знал их подноготную, только ему приходится по ним скорбеть. Микаэль, в чёрной рясе, золотым крестом, ясными янтарными глазами, слабо, нежно и невинно, касается его руки, сухие губы растягиваются в лёгкой тоскливой улыбке. — Не печальтесь, Пак Чимин, — говорит он тихо, едва слышимо, но парень слышит — слышит всё. — Им спокойно, будьте спокойны и Вы. Давайте помолимся. Ведь только тихие молитвы подобают крику. Ведь только ими можно освободить опьянённое тревогой сердце. Сложенные в молитве руки подобают согласию. Микаэль отходит, встаёт аккурат по середине мест захоронений и начинает произносить священные строчки — чётко, ясно, но тихо, без повышения голоса, без надрыва связок. Его слышат все, вопреки ветру и многолюдной толпе. — Боже, мы приходим к Тебе в этот трудный час, чтобы найти утешение. «Господь, когда этот трудный час закончится? Когда я смогу найти своё утешение? В чём?». Они все склоняют головы, прикрывают глаза, повторяют слова молитвы вслед за Святым отцом. — Упокой душу рабов Твоих и даруй им вечный покой. «Вечный покой…». Звучит как мечта. Далёкая, та, что точно не сбудется. Не слёзы, не крик и даже не борьба — только смерть сможет даровать ему долгожданное умиротворение. К сожалению, умирать ему нельзя — не сейчас, не в ближайшем будущем. — Пусть Твоя благодать будет с их семьями и близкими в этот скорбный день. «Ни у кого из того места не было семьи». Жёны мужчин, погибших в тот самый день, не льют слёзы, не шепчут молитвы, не бросаются к открытым гробам — они ничего не делают, просто молча стоят в чёрных длинных платьях и пустыми глазами на лишённые жизни тела. Красивые, в тёмных смокингах, но мёртвые, бездушные, ненужные. В глазах женщин нет злости и обиды — только понимание, такое простое и уже им неважное. Они знали, каков их конец, когда решили делить с подобными людьми совместную жизнь. Там, где пахнет порохом, а звуки стрельбы подобают колоколам, такой итог закономерен, и он ждёт всех — без исключения. Тот, кто приносит смерть пулей, от пули и погибнет. — Аминь. Маленькие снежинки слышат, чувствуют сказанное, воздух вокруг становится будто холоднее, морознее, и время останавливается, замирает — снег прекращает идти, наступает короткий момент идеальной тишины. Сложенные перед лицом руки не прячут скорбь на лицах, но это необходимо, чтобы отпустить, чтобы этими молитвами достучаться до небесного порядка и попросить Творца приласкать их там, в эфемерном священном пространстве. Здесь, среди живых, дышащих и гордых, они больше не нужны. — Аминь. — Аминь. — Аминь. Голос Чонгука раздаётся совсем близко, он стоит рядом с ним практически вплотную и произносит последние слова, прикрыв обрамлённые пушистыми ресницами глаза. Он не похож на верующего, его образ жизни далёк от святого промысла, но он всё равно молится, вопреки неверию и обстоятельствам — пусть и не по ним, это неважно. Его сердце, уверенное, проверенное временем, но нежное, чувствительное и слабое, хочет молится по одному человеку. Что он не увидит его здесь — вот так, на кладбище, над вырытой могилой, в деревянном холодном гробу. Что Ким Тэхён, не здесь и очень далеко, слышит слезливые просьбы и обещает себе победить смерть. Только это Чонгук и может сделать — стоять и молиться, как настоящий кретин, с полной верой в то, что он произносит вслух. — Аминь. Чимину тоже другого не остаётся. «Будьте спокойны, Сара, девушки. Ад для вас закончился». Для него он только начинается. Да воздравствуют все демоны преисподней, и начнётся пир. Тишина нарушается. Голоса, до сего момента в почтившую память не смеющий произноситься на умиротворяющей земле, вновь раздаются со всех сторон. Чимину это не нравится, потому он отходит немного в сторону, задумываясь о чём-то своём. Быть точнее — не только своём, но слишком личном, чтобы стать общественной собственностью. Его слабое тело опирается на серебристый Ferrari, между пухлыми губами зажата сигарета синих Winston, в кармане чёрной куртки по-прежнему лежит пистолет. Фильтр касается нежной кожи двух половинок, точно так же, как и губы Юнги вчерашним днём, воспоминания об этом бросают в дрожь. Он касается кончиками пальцев лица, там, где вчера их щёки соприкасались друг с другом, трепетно и настойчиво. Чимин помнит, как его неадекватное восприятие реальности позволило этому поцелую случиться. Помнит, как первые, сделанные в порывах прикосновения груб перелились в полноценный обмен страстью, с языком, влажно. Помнит, как они вдвоём, зависимые табаком и странные, прервали его только с отсутствием воздуха. Помнит, как Юнги смотрел ему в глаза, а потом стыдливо опустил взгляд вниз, будто жалеет об этом — что выпад этот ложный, что случилось то, что не должно было случиться, ни в этой жизни, ни в этой вселенной. Помнит, как страх тогда сковал всё тело, он так боялся услышать слова сожаления, и дрожь, испытываемая им сейчас, продолжает терроризировать его тело ещё со вчерашнего дня. Юнги не говорил этого, он вообще предпочёл хранить молчание первые несколько минут, а потом перевёл разговор в другое русло, начал говорить что-то про машину, надвигающееся Рождество, вновь называл Чимина нелестными словами, и ему стало легче. Не отверг, не пожалел — этого достаточно. Для сердца — не сознания. «Мы знакомы так мало…». Всего несколько дней. Их оказалось достаточно, чтобы подпустить другого человека к себе. Когда-то он дал себе обещание не впускать в собственную жизнь вообще никого — горький опыт учит, как тяжко бывает прощаться. Сфера, в которую он так упорно проникает, то, что он видит сейчас, на этом кладбище наглядно показывают, какими частыми могут быть последние встречи. Противоречит сам себе, без совести и стыда. Симпатия к Юнги кажется такой беспочвенной, лишней и грязной на контрасте его проблем, но одновременно с этим нужной, жизненно необходимой — чтобы сердце билось дальше, чтобы трезвость и ясность сознания не дали трещину под гнётом безумия. Чтобы одиночество, горячо любимое им когда-то, не съело его душу заживо. «Прости меня, Юнги». За то, что окутывает его невинное существование своим ядовитым присутствием. «Я отпущу тебя, если это будет нужно». Потому что пожалел, когда не сделал этого однажды. — Чимин. Он не замечает, когда перед ним встают Джин со своей приближённой свитой. Чонгук о чём-то разговаривает с Хосоком, Чимин не улавливает суть их разговора, ещё будучи где-то в собственных мыслях. Ким смотрит на него исследовательским взглядом, словно стараясь найти тайны в стальной стене по ту сторону глаз, и небольшого количества времени становится достаточно, чтобы сделать для себя какие-то выводы. Их объятые чёрными накидками тела обволакивают клубы морозного табачного дыма. Отсутствие ветра задерживает дым на одном месте и нагромождает тайной. Они пахнут скорбью, холодной зимой и сигаретами. — Простите, я не смог поприветствовать раньше, — говорит первое, что приходит в голову. Он искренне уважает Джина, как и многие здешние люди, и потому ему не хочется показаться лишний раз грубым. По существу, он обязан ему жизнью — за все условия и комфорт, которых он не смог бы добиться без его вмешательства. — Это пустое, забудь, — Ким просто отмахивается, меж его пальцами тлеет тонкая сигарета Chapman. Ему подходит — тонкие, изящные, как и он сам, с ароматизированным фильтром. Едва и почти, но он чувствует тонкий запах дикой вишни. — Ты о чём-то думаешь. Всё нормально? — Думаю. О своём, — действительно — о своём, другим подобное знать не обязательно. — Всё нормально, Джин, спасибо. — Ты достаточно спокоен. Меня радует, что я немного ошибся на твой счёт, ты быстро привыкаешь к обстоятельствам. — Думаете? — усмехается — с грустью, тоской. — Только это мне и остаётся. Смерти… — Постоянны, — аккуратно вклинивается в их разговор Хосок. — Хоть что-то в этом мире стабильно. — Ты же не винишь себя за то, что не смог его спасти? Логана, — к ним подключается и Чонгук. — Не смей, Хосок. — Я бы хотел взять груз вины на себя, но получается плохо, — он улыбается, чтобы придать словам больше лёгкости, чтобы не нагружать и без того тяжёлый день подобными разговорами. — Ему бы ничего не смогло помочь. Как и девушкам, что пали в тот день, — он переводит свой взгляд на Чимина. — Ты знал их. Мне очень жаль, Чимин. — Они никогда не видели нормальную жизнь. Ничего светлого, один мрак. Сейчас они с Ним, — Пак устремляет свой взор на небо, остальные повторяют за ним, их прожжённые серым пеплом глаза ловят виды серого неба — там, по ту сторону, Господь принял в свои объятья новые души. Нежеланно, со слезами на глазах. Небо плачет вместе со скорбью Святого Творца, слёзы под гнётом холодных температур превращаются в снег. — Лучший исход? — тихо шепчет Джин, стараясь не нарушать размеренную интимную тишину. — Да. Смерть дарует покаяние. Смерть — спокойствие. Смерть — всё, смерть — конец. Конец переживаниям и страхам. На руках Господа не может быть страшно. — Что это за чувство? — Чонгук тоже делает голос тише, однако его лицо эмоционально и выдаёт испытываемый невроз. — Как затишье перед бурей. Потому что им и является. Где-то на заднем фоне рослые мужчины работают лопатами и закапывают гроба в вырытых могилах. Шипения помех из раций вязнут в тишине, тихие множественные разговоры и скрип от снега теряются. Недалеко от них стоят Георг и Микаэль, решившие предаться такой же спокойной тишине друг с другом, они о чём-то тихо переговариваются между собой и даже смеются — скромно, тактично, нежно и тепло. Очевидно отсутствие их родства, но их отношения очень похожи на взаимодействия сына и отца. Чимин был обделён родительским воспитанием, и потому ему интересно посмотреть на это со стороны. То, как Чонгук общается со своим отчимом, тоже вызывает в нём непонятный странный трепет. Он переводит взгляд с пасмурного небосвода на Джина, Хосока, про которых ему ничего неизвестно — не их настоящее, не их прошлое. Они стоят перед ним, два самых авторитетных лица, их спины прямы, а взгляд устремлён вперёд — все сомнения чужды, когда он смотрит на них, Чимин не имеет права ставить под вопрос их взрощенную гордость. И всё же что-то стало точкой невозврата, когда они решили, что выкладываемый их же руками путь — единственное верное решение. «Что, как не семья, рождает и убивает сердце, не так ли?». Что-то погубило и их. Искреннее желание помогать людям путём умертвления других стало их личным спасением. Однако, природа знает, конкуренция — один из способов выживания, и системе плевать на личные мотивы. Потребность в убийствах видят не только они, в подобные моменты становятся неважны причины, благородство или глупая дурь — пули разрезают воздух, жизнь обрывается слишком быстро. Нависшую над кладбищем тишину нарушают звуки подъезжающих автомобилей, они видят издалека ярко-красные внедорожники. Два цветастых Nissan Patrol на высокой скорости проезжают мимо, на ходу тонированные стекла опускаются вниз. Сообразить успевают не все, мозг не способен принимать сложные решения в отведённые им миллисекунды. — Все, ложитесь! Голос Джина подобает грому, бьёт молниями, некоторых — насмерть, навсегда. Священное место очерняется криками и громкими выстрелами. Вытянутые дула автоматов — единственное, что успевает увидеть Чимин перед тем, как встретить глазами мёрзлую землю. Он инстинктивно прикрывает голову руками, словно это действительно сможет его спасти, и ему ничего не остаётся, кроме как продолжать лежать в напряжённом ожидании возможного конца. Краем глаз он видит, как хаотично брошенные в воздух пули ранят людей, плотная толпа даёт пролиться больше крови. Мужчины, до сего момента держащие гроб, падают замертво, деревянный короб в их руках падает вместе с трупом. Мёртвая жёлтая кожа встречается со снегом, там и тонет, встречает свой конец. Женщины поднимают крик, суета и попытки спрятаться превращают кладбище в место побоища. Дрожь сковывает тело, дышать становится нечем. «Твою мать, твою мать, твою мать!». Ему только и остаётся, что ругаться в мыслях на собственную неудачную судьбу. «Господи, пожалуйста, пожалуйста». Господь есть. Там, далеко, за серыми облаками, где свои лучи прячет солнце. Отбитым отморозкам на него наплевать. — Микаэль, беги! Пак видит, как пастор прячет своим телом молодого священника в попытке отступить. — Нет! — он старается проявить инициативу, взять ситуацию под контроль и защитить себя самостоятельно. — Отец, нет! Я могу сам, я… — Ни за что, — Чимин замечает в руках Георга пистолет, большой и увесистый. Он лежит в его ладони так верно и правильно, что данный контраст как будто не смущает его. Святой пастор держит в руках огнестрельное оружие — парадокс. Пальцы, длинные и сморщенные возрастом, держат его слишком уверенно. Не в первой. — Ты больше никогда не возьмёшь его в руки. — Отец… — Беги в церковь, помоги остальным. Забери с собой женщин, они не вооружены. — Я не дам Вам погибнуть так же, как Святой отец Рудольф. Пастор Георг, пожалуйста. — «Господи Иисусе Христе, я прихожу к Тебе с покаянным сердцем. Прости мне мои грехи, очисти меня от всякой неправды. Помоги мне жить по Твоей воле и следовать за Тобой. Во имя Иисуса Христа молюсь. Аминь», — его слова наполнены сакральным смыслом, но голос, до этого излучающий мудрость и тепло, ныне звучит очень холодно, строго и страшно. — Не этими ли словами ты замаливал передо мной свои грехи? Не ты ли, обращаясь к Христу, обещал более не браться на оружие? Оставь свою грешную душу в покое, дай ей очиститься. Не берись очернять её вновь. Господь простит, но сможешь ли после простить самого себя? Его слова жестоки и черны, но именно они приводят молодого священника в чувство. Не желая больше спорить в такой неподходящей для этого ситуации, он отходит от мужчины и старается сократить расстояние до девушек, в криках и слезах метящихся по территории кладбища. Он использует элементарную геометрию для передвижения, очень ловко и умело, так, словно подобное с ним происходит не в первый раз. Слова пастора только подтверждают скромные умозаключения. Все люди грешны, всеми правит грех. Но даже вооружённый, объятый в невинную белую рясу пастор кажется не самым грешным на фоне тех, кто прячется в тонированных автомобилях и стреляет без цели, мести или благородства — хаотично, быстро, чтобы навести ужас, чтобы доказать, кому не стоило переходить дорогу. От выстрелов рядом с собой уши закладывает, пустые золотые гильзы падают на снег вместо лепестков красных бутонов. Вооружённые военные, наученные жизнью и опытом, отстреливаются из автоматов, но плохая видимость в лице постоянно передвигающегося автомобиля лишает выстрелов удачного попадания. Они прячутся за неровными поверхностями земли, за белыми мраморными плитами — доверяют свою безопасность мёртвым, целиком и полностью. Чимин видит, как несколько мужчин попадают под шальные пули и разрезают воздух громкими криками боли, падают замертво и окропляют белоснежный снег горячей чёрной кровью. Куски плоти вылетают вместе с дробью, запах пороха и горячего мяса вызывают тошноту. Редкие крики и совсем тихие стоны боли тонут в контрастной гробовой тишине. В какой-то момент время, словно поставленное до этого на паузу, даёт себе отсчёт снова, выстрелы прекращаются. Поднятая в воздух дымка стелит на снег туманом, запах железа и пороха ощущается на языке и застревает в горле неприятной горечью. Крики на испанском, визг шин, одиночные выстрелы с руки спецназа — всё. Красные Nissan Patrol быстро уезжают, точно так же, как их резкое, но едва ожидаемое появление. Все аккуратно поднимают головы, оценивают обстановку. Раненные мужчины скрипят зубами, прикладывают к окровавленным местам попавших пуль холодный снег, чтобы немного перебить испытываемую боль. Редкие трупы выглядят естественно и почти не пугают — все подозревали, чем закончится утро прощания, небольшое количество мёртвых являются не самой противной платой за спасение остальных. Именно такие сделки удерживают жизненный баланс, на таких заключённых кровью договорах строится существование. — Пост два, внимание, Пост два, говорит Пост один. — Пост два, принято. Пост один, приём. Докладывайте. — Два автомобиля, Ниссан Патрол, красного цвета, номера — ZZZ, сто двадцать, сорок один, NTL, три нуля, шестьсот шесть. Двинулись в сторону Вашингтона, вероятно, поедут в объезд. Минимум пять человек, все вооружены. Как слышно? — Два красных Ниссан Патрол, номера запомнили, вооружены, принято. Машины выдвигаются, попробуем остановить. Огонь на поражение? — При необходимости. — Ясно. Значит, нежелательно. — Для освидетельствования. — Не в первой. Принято, пост Два, отбой. — Пост один, отбой. Хрипы из раций давят на слух. Пока все стараются немного прийти в себя, Чимин продолжает смотреть вслед уже покинувшим это место автомобилям, следы от тракторных шин горят красным пламенем поверх холодного серого снега. Он видит круглые дырки на серебряном кузове Ferrari с внешней стороны, патроны застряли где-то внутри и не прошли через прошивку полностью. Автомобиль принял весь удар огневой мощи на себя. «Ещё бы чуть-чуть…». И его бы не было. Как и Чонгука, лежащего рядом с ним. Как и Джина, тотчас с их отбытием начинающий отдавать приказы. Как и Хосока, который первым рванул помогать раненным. Всем вокруг наплевать на его цели, мечты и жизненный долг — узнать правду. Только у него есть власть сохранить эти убеждения при себе и отстаивать их ценой жизни. — Нам надо выдвигаться за ними, — произносит Джин. — Парни, готовьте машины, — обращается он к облачённым в чёрную военную форму мужчинам. Их автоматы ещё хранят тепло от недавней стрельбы, заряженные магазины готовы вновь пускать пули в оборот. — Есть, Господин Ким. Всё ещё в прострации, Чимин отказывается понимать весь тот хаос, что происходит вокруг него. Он не видит знакомых лиц, все голоса вокруг кажутся чужими, и ничто так сильно не волнует его, как повреждения на автомобиле, разбитое лобовое стекло, дрожь в слабых, окутанных холодом ногах. Пак переводит свой ошалевший взгляд туда, на всё ту же дорогу, на которой буквально прокладывается путь до мучителей. Мучителей на ярких, провокационных внедорожниках, их лица даже не были прикрыты балаклавами, банданами — они не хотят скрывать своё нутро, они хотят, чтобы их жертвы запомнили эти дикие физиономии мексиканской крови, это плескающееся огнём бешенство в карих глазах. И единственное, что спасло его от этого безумия — простая машина, хрупкая и ненадёжная, которой могло бы здесь и не быть. «Они бы убили меня. Убили, как убивают остальных». Точно так же, как они размахивали оружием в клубе. Точно так же, как Мистер Руди с ненормальным упоением направлял на него пистолет. Потому что Чимин слабый. Потому что убить Чимина — просто. Потому что людей, как оказалось, убивать очень легко, и совесть обещается не мучить сердце так долго, как-то кажется. Чимин видел смерть. Чимин чувствовал боль кулаков. Чимин чувствовал кожей лезвие ножа. Чимин убивал — однажды. Чимин едва не погубил людей вчерашним днём. «Они правда хотели нас убить. Они хотели убить меня». Чимин хочет наполнить этот день большей кровью. «Не позволю». Воздуха в лёгких слишком много и слишком мало, органы насыщены кислородом морозного воздуха, но ему совсем нечем дышать. Он не понимает, как встаёт на дрожащие ноги, что вообще, кроме гравитации, удерживает его на поверхности земли. Глаза сохнут от редкого моргания и тут же наполняются слезами — от страха, от обиды, от испытываемого по сею минуту шока. В его груди быстро прорастают корни дерева, и оно тут же гибнет, иссыхает и оседает на стенках сердца чёрной пылью. Цикл повторяется, секунда за секундой, он разрастается по органам болью и насылает на тело мурашки. Тело боится, сознание сомневается, сердце просит. «Я не дам вам уйти. Не дам лишить себя жизни. Не позволю, ни за что». Резкий приступ злости побуждает к действию. — Чимин? Никакой сладкий нежный голос не в состоянии его остановить, точно не сейчас. Быстро и резко, даже слишком и не свойственно себе, он подрывается к двери серебряного спорткара и садится на водительское сидение. Дверь хлопает громко, стёкла бьются, звон тонет в глуши. — Чимин! — голос Чонгука звучит отдалённо, едва слышно, словно он находится под толщей воды. Этот самоуверенный, татуированный монстрами парень — переживает, волнуется за него. Проведённой совместной ночи и необъяснимой синергии стали достаточными причинами, чтобы воспринимать Пака ближе, чем просто знакомого, то похоже на отношения никогда не видевших друг друга родных братьев. — Чёрт! Что ты творишь? — говорит он тихо, себе под нос. — Быстро за ними! — громкий крик отскакивает от покрытых инеем деревьев эхом. Плевать, плевать, плевать. Ничего, кроме звука мотора, он более не намерен слышать. Одно мгновение, второе, пятое, и он жмёт на педаль газа. Машина трогается с места резво, он тут же выезжает на дорогу с ясными намерениями догнать грёбаных мексиканцев. Для подстроенной на высокие скорости итальяночки это не должно стать проблемой. «Вы же не поедите по главной дороге, ублюдки. В объезд, точно в объезд. Я вижу их следы». В глазах — ультрафиолет. Видит, чувствует, слышит. Гиперчувствительность по отношению к окружающему миру сейчас очень выручает его. «Не бойся, Чимин, тебе нечего бояться. Ты справишься». Ведь он всегда справлялся. «Я должен доказать. Показать наглядно, чего стоит моя жизнь». Другим и самому себе. Его цели слишком высоки, чтобы разменивать их на скорую смерть. Не ожидая подобного выпада от самого себя, противоположно всем сомнениям, дрожащие от переизбытка эмоций руки уверенно держат руль. Небольшой слой снега тает под горячими скоростями, он едет точно по следам шин, оставленным преступниками. Неровно, тяжко, морально и физически тяжело, но всё ещё возможно — то является единственной причиной, почему он решает осознанно сделать этот шаг отчаяния. Скорость больше двухсот уносит машину в занос, но он старается взять управление под контроль, и единственное, во что хочет верить его начинающее тлеть сердце — что на пути не попадутся счастливчики, которым повезёт морозным утром столкнуться с ним передними бамперами или словить от него сделанный наугад выстрел. Он не знает, как правильно целиться, не знает, как правильно держать руку, измерять взглядом расстояние, но факт остаётся неоспорим: пока левая управляет кожаным рулём, правая с неуверенностью сжимает в ладони пистолет. Уже заряженный и готовый стрелять. «Чёрт, чёрт, зачем? Зачем я его взял? Почему нашёл?». Сомнения не вторят амбициям — будет стрелять, если нужно, со страхом в глазах, с дрожащими тремором руками. Спустя короткое время он видит впереди два красных автомобиля, мысли теряются. «Они тут, они прямо передо мной!». Вариация — множественная, страшно. Эпизоды потенциальной опасности проносятся перед глазами киноплёнкой. Они могут продолжать напрасно сжигать бензин, пока итальянская Ferrari не нагонит их, и что произойдёт потом? Его просто расстреляют — точно так же, как они расстреляли людей до этого. Ничто им не мешает начать перестрелку сейчас, в самый разгар езды, их много, они задавят Чимина пулями, сделают из него решето. Они могут давить и так, без применения оружия, просто развернуться и въехать в него тараном, европейское качество не спасёт машину от быстрой гибели. Как и его. Он, Пак Чимин, вообще парень хлипкий, сломается быстро, у него нет отличительных физических данных, нет необходимым для выживания в данном мире навыков, нет стаи диких псов, у него вообще ничего нет, кроме терпения и почти безумной тяги к жизни. Поглощать кислород перестало быть естественным течением дел, это — цель, желание, мечта. Мечта продолжать дышать и узнать правду. И никто другой, как он, не сравнится с ним в мании переживать один день за другим. Ничто не способно отнять у него способность жить. «Как-нибудь… Я остановлю. Костями лягу, но остановлю их». Дальнейшие события лишены логики, всё происходят на бешеном адреналине. Он прибавляет скорость, приближается, всё так же держа одну руку на руле, вторую, с пистолетом, направляет на едущие перед ним красные автомобили. Выстрел — один, пробный. Неверный, мимо, но ясный и чёткий своими мотивами. Глаза улавливают то, как машины немного сбиваются со стабильной езды, оба внедорожника разделяются по обе полосы дороги. «Чёрт, как тяжело». Тяжело — стрелять. И уже не так морально, как физически — отдача бьёт болью в мозг, руку отбрасывает назад. Сердце старается не поддаваться сентиментальным, ненужным сейчас глупым эмоциям. «Они убили людей. Убили на моих глазах. Они твари. Они твари и заслуживают такой же участи». Тяжёлые, неправильные мысли ложатся на сердце грузом, но он обещает себе уделить время на саморефлексию позже, когда вновь останется один, наедине с собой — сейчас ситуация не располагает к душевным разговорам с собственным нутром. Чимин видит, как из окон боковых дверей показываются мужчины, со злыми лицами и чёрными автоматами в руках. «Стреляют! Они будут стрелять!». Обязательно — чтобы отстоять собственную честь, сбросить с себя хвост. Время замедляется, глаза замечают малейшие детали, самые незначительные движения, и плевать на расстояние, плевать на всё — он видит невозможное, замечает всё. Как смуглые руки, покрытые грубыми шрамами, немного синие из-за холода, обхватывают рукоять автомата, как пальцы касаются курка. Как шквал раскалённых патронов подходят к дулу и словно в замедленной съёмке вылетает наружу. «Живи! Живи!». Чимин пытается. Стреляет сам, наугад, как пойдёт, сгибается вдвое, чтобы не прилетело в голову, одной лишь левой рукой управляет автомобилем, старается лавировать на дороге. Пули обрушиваются на него громким, страшным градом — горячим, убийственным. Снаряды через отсутствующее лобовое стекло попадают по обивке кожаных сидений, жгут дорогую ткань и поднимают вонь, проходят через алюминиевый капот и застревают где-то в деталях двигателя. Противный скрежет разбавляет картину уродливыми чёрными пятнами. — Нет, нет, нет. Он резко тормозит, чтобы сбавить скорость, застать их немного врасплох. Расстояние между ними вновь увеличивается, но парень тут же спешит его сократить, снова набирая высокую скорость. «Я не смогу отстреляться, они убьют меня. Без шансов. Чёрт, чёрт, чёрт. Зачем я ломанулся? Такой бессильный, что я могу сделать?». Частые вздохи нагревают салон. Душно, жарко, больно. «Если только так… Только игрой скоростью я могу как-то держаться». И именно этой тактики он старается придерживаться — иного ему не остаётся. Следуя на ходу выдуманному плану, он то прибавляет, то резко сбрасывает скорость, перемещаясь с левой полосы на правую. Снег сыпет на дороги и тут же тает под гнётом убийственных температур, в горле сухо, застрявшая в глотке тошнота порывается выйти наружу. Пахнет потом, морозом и раскалённым железом. Он делает выстрел, ещё один, получается повредить заднее стекло. То мало помогает ситуации, он осознаёт, что лишь понапрасну тратит патроны, но ситуация обязывает его поступать именно так — чтобы немного застать врасплох, поволноваться, прогреть кровь выше температуры кипения. Полное отсутствие навыков не дали бы воспользоваться оружием в полной его мере, ему нечего терять. И они так и продолжают эту бесполезную громкую езду, пока в глаза всех присутствующих не бросается блеск фар где-то впереди, вдалеке, но уже видимые, стремительно приближающиеся. «Дерьмо, дерьмо, дерьмо! Кто это? Чёрт!». Ему почти становится страшно за потенциальных гражданских, риск которых пострадать в случайной разборке ровняется стам процентам, но он видит, как чёрные большие внедорожники едут точно на них, без мыслей тормозить, без идеи сдавать назад. Вчерашний день делает свой второй круг Сансары. Одна секунда — столкновение. Громкое, эпичное, точно как в кино — красные Nissan Patrol бьются передом об незнакомые машины, те едва получают повреждения, в отличие от японского автопрома. Скрежет металла, звуки бьющегося стекла, ругань на высоких децибелах на незнакомом языке. Чимин тормозит автомобиль, резво и болезненно, его силы заканчиваются, и он сильно бьётся лицом об обделанный дорогой кожей руль. И без того изуродованное гематомами лицо начинает пухнуть, но эта боль, тупая и естественная, стала уже до того привычной, что он игнорирует идущую из носа кровь. Даже не вытирает её, почти молниеносно выбегает из автомобиля и на дрожащих ногах бежит вперёд, к месту аварии, со всё тем же протянутым вперёд пистолетом. Страшно. Боязно. Безумно. — Я-я буду стрелять! Страх в голосе он старается заглушить убедительностью собственных действий и делает пробный предупредительный выстрел — как пойдёт, целиться в его случае бесполезное дело. Пуля попадает в кузов Mercedes Inkas и едва царапает чёрную поверхность, от раскалённого патрона остаётся небольшая вмятина. Мощный, бронированный Гелендваген, рядом с ним стоят два таких же автомобиля, с острыми углами, прямыми точёными линиями. Он видит, как из машин выходят мужчины, высокие, рослые, в военной форме цветом зелёного камуфляжа, с болотными балаклавами на половину лица. Тишину разбавляет одиночный, но достаточно громкий лай собак, граничащий с утробным опасным рычанием. Следом за их появлением, точно по заготовленному таймеру, из разбитых машин с задних сидений выползают преступники — те, кто смог остаться после аварии живым. С искажёнными лицами в чувствах искренней боли, с залитой кровью кожей, с переломанными коленями, ногами. Недолго чистая дорога вновь окропляется густой красной кровью. Чимин стоит на расстоянии, не желая подходить ближе, не желая смотреть на вытекающие из орбит глаза, оставленные на осколках лобового стекла мозги, разорванные розой рты. Он знает — увидит именно это, ничего иного после жёсткого столкновения от них не могло остаться. Но теперь фокус его внимания смещён на новых, незнакомых ему людей, облачённых в военную униформу, и только глаза, уставшие, грузные и злые, он имеет возможность рассмотреть. В голубых очах волнами штормит чёрное густое море. По ту сторону зелёной радужки кроется затягивающее трясиной болото. Карие, едва красные глаза кричат сигнализацией опасности и предупреждают — смерть. Ничего светлого в этих зеркалах нет — только чернь, сплошная муть. «Кто это? Чёрт, кто это?». Зубы скрипят, губы от холода трескаются. «Почему? Почему это происходит со мной?». Бессмысленные вопросы продолжают терроризировать голову вместе с незваными гостями. Военная форма не внушает доверия, потому что он осознаёт ситуацию, в которой они находятся, и веры в ней нет никому, совсем. — Я, я стреляю! — Не советую. Низкий грубый голос звучит достаточно звонко и громко, вопреки шуму сломанных двигателей и болезненным стонам жертв. На его протянутый пистолет быстро отвечают направленными в грудь дулами из винтовок. Короткого крика сдержать не получается, Чимин быстро бросает пистолет на землю и поднимает руки, сдаётся почти сразу. Желание жить идёт выше пафосного, ненужного сейчас геройства. Да и героем он никогда не был, и все действия, сделанные до этого, были простым логическим ходом под стать обстоятельствам. Герой он, как минимум, достаточно жалкий, и даже со стороны зрителя Пак не стал бы себя поддерживать. — Майор Ким. — Вижу. Абсурд, как и всегда. Куча диких мексиканцев и один сбежавший ненормальный. Стоило только вернуться… Ни за что не поверю, что Джин потерял хватку. Опять лгал в своих письмах, говорил, мол, всё нормально, — вздыхает. — Ничего не меняется. — Как будто и не было этих четырёх месяцев, да, Майор? — один из мужчин, с тусклыми голубыми глазами, усмехается и припускает балаклаву, чтобы вздохнуть спёртого морозного воздуха. Чимин видит глубокий красный шрам на его щеке, идущий от скулы до подбородка, широкий и жуткий, совсем свежий. — Совсем не повод для веселья, — и, видимо, не видя для себя более опасности, так называемый «майор» тоже припускает плотную зелёную ткань. Резкое, почти трезвое осознание кружит голову и вводит в ступор. Он полностью игнорирует шум позади себя, шины колёс скрипят под грязным снегом. Майор Ким. Видимые при диалоге серебряные клыки. Стоящие позади дикие ротвейлеры. Объятое военными поясами крепкое тело. — Ты… — Тэхён! Громкий голос Чонгука позади него заставляет вздрогнуть, крик наполнен контрастами истинной радости и грани отчаяния. Он не успевает даже обернуться и оценить новую обстановку вокруг себя перед тем, как видит мимо пробегающего него молодого парня. Стоит и видит, как Чонгук, совершенно без страха, на грани безумия кидается к впереди стоящему мужчине с объятьями. Его окольцованные чёрным пиджаком руки сжимают широкую спину, прямые ровные плечи, а сухие искусанные губы в дикой мании целуют его лицо, эту смуглую, едва пострадавшую в военных действиях кожу. Военный обнимает его в ответ, даже видимые под толстой униформой накаченные руки сжимают узкую точёную талию. «Так это он…». Демон преисподней, хозяин этой жизни и стаи диких псов — Ким Тэхён. «Зелёный берет», майор первого полка Сил Специального назначения Армии США по контртеррористическим операциям и, по совместительству, ещё одна зависимость Чон Чонгука. — Здравствуй, Кагемуша. Часы пробивают десять часов утра. На приглушённую тишиной округу раздаётся звон золотых колоколов.

***

— С возвращением, Майор Ким! — Майор Ким Тэхён! — Ну вы даёте, Майор. Кошмарили Ирак и вернулись почти невредимым. Хоть бы лицо пострадало! — Как всегда на высоте, Майор Ким. Выпьем! За армию США! — За армию США! — За армию США! Ночной клуб наполняется шумом. От бордовых матовых стен звонко отскакивают громкие голоса, на накрытый плотной едой и алкоголем стол стелит белый густой дым. Пепел небрежно стряхивается в стеклянные прозрачные пепельницы, незнакомых мужчин в военной форме вообще не волнует данная проблема, серая пыль летит в тарелки с жареным мясом, которое они, без брезгливости, спокойно продолжают жевать. Должно быть, привычная антисанитария, творящаяся в окопах, сделала подобную обстановку более чем нормальной. Чимин старается вести себя аккуратно, потому что только на эти действия у него остаются силы — просто молча сидеть и стряхивать пепел в тару, порождать никотиновый туман и им же задыхаться. Безжизненные тёмные глаза без интереса рассматривают сидящую за столом толпу и прожигают взглядом еду, совершенно без удовольствия и даже толи аппетита. Вилка, оставленная на краю тарелки, продолжает лежать ни разу не тронутой. «Все так спокойны… Сегодняшнее происшествие, а мы сидим, выпиваем и смеёмся». Диссонанс, который он не хочет даже понимать. Картина пропитанного красной кровью снега и мёртвых тел продолжает мозолить глаза, скрежет металла и звон бьющегося стекла обволакивает слух, блокируя всё остальное. И только он, кажется, продолжает самобичевать переживаниями, он не пьёт и не смеётся, как остальные, мысли его продолжают находиться там, на одиноком умиротворённом кладбище, на разбитой автомобилями дороге. «Привычка или простое равнодушие? Оба имеют места быть… Ким Тэхён вернулся. Конечно, они счастливы, он смог пережить настоящие военные действия. Разве в Ираке не творится настоящий кошмар? У него такое чистое лицо… Даже глаза не выдают его, смотрит спокойно». Страшно — встречаться с подобными людьми, встречаться с ними взглядом. Особенно — иметь с ними общие дела. Но ему придётся принять новый расклад дел и превратить свои личные чувства в пыль. — Повезло, что те трое выжили, — между делом говорит один из мужчин, подчинённый Сокджина. — Придут в себя, проверим их завтра, — сурово произносит Тэхён. Его низкий голос острее лезвий ножей, успокаивающий и вводящий в ужас одновременно. — Они правда заявились на похороны… Суки. Шериф Грейвс был прав. — Шериф Грейвс был прав во многом, — вздыхает Хосок. Он медленно потягивает шампанское и, в отличие от многих, не разделяет с компанией никотиновую зависимость. Не ему ли, как доктору, знать о вреде сигарет. — Невероятное везение, что никто из спецназа не погиб. Адам Кинг нам бы этого не простил, это наши личные разборки. «Адам Кинг… Это глава города». — Отец предупреждал, что с ними невозможно будет договориться, — говорит Чонгук. — Не тебе ли, Чонгуку, это известно больше остальных? — усмехается Тэхён. — Кажется, выходцы из Акапулько положили на тебя глаз. Чем ты привлекаешь к себе горячую кровь? — Даже предполагать не хочу, — морщится. — Отвратительный народ. — Пропитанное ядом нутро, — скалится Ким. Серебряные клыки в предупреждении сверкают белым блеском. — Доберусь до костей. Посмотрим, насколько хватит их амбиций. Выстроенные на завтрашний день планы пугают, даже не хочется встречать следующее за тёмным вечером неспокойное утро. Три человека, причастных к нападению, выжили, и Хосок очень старательно позаботился над тем, чтобы они продолжали дышать — по крайней мере, до следующего дня. Чимин чувствует, будто точно знает, что двадцатое декабря две тысячи семнадцатого года станет их последней зимой, последним днём. Да, точно — Ким Тэхён очень похож на того, кто любит заниматься подобной грязной работой. Судья и палач. Чимин сидит совсем рядом с ним, что позволяет ему рассмотреть знакомого только по рассказам Чонгука мужчину ближе, сделать свои небольшие выводы, ведь ничто иное, как физические особенности и выверенные привычки во внешности не отражают внутренний мир её хозяина. Мысленно подмечает, что его лицо, аккуратное и ровное, не отражает участия в военных действиях, руки, без скромности, изуродованы глубокими белыми шрамами: длинные аккуратные полосы, словно сделанные намеренно, и пятна без определённой формы, со стянутой кожей, оставленными то ли шрапнелью боевого снаряда, то ли ярым пламенем. Чимин лучше других знает, что огонь, в самом деле, никого не щадит — разбирает человеческое тело по частям и забирает остатки себе, без возврата. На правой руке видимые выпуклые шрамы прикрывают свою страшную белизну татуировкой с изображением морды ротвейлера; татуировка старая, не свежая, сделанная грязными чёрными чернилами; пасть бешеного пса разинута в опасном оскале, даже пройденные года не лишили изображения остроты длинных клыков; сам он крепкий, мясистый, немного выше и крупнее Чонгука, с изувеченными мозолями и ранами широкими ладонями. И даже если ему безразличны человеческие жизни, Тэхёну точно не чужда любовь к животным, меньшим людским братья, потому что позволяет двум ротвейлерам, Ви, жевать огромными пастями еду с тарелок и гладит их по голове весь оставшийся вечер, пока те покорно прижимаются к его ногам под столом. Оба самца, с чёрными кожаными ошейниками и золотой эмблемой на них лаконичной «V». Из рассказа Чона он помнит, что одна из псов была женского пола. «Отслужила своё? Или погибла?». Последнее имеет место быть больше всего остального. «Боевая подруга. Животные, говорят, лучшие друзья человека. У меня не было даже этого. У него странная гиперфиксация на эту породу, интересно… Тэхён заботится о них, и они взаимно оказывают ему хорошее отношение. Кто, как не собаки, готов отдать свою жизнь за людей?». Верность до гроба, до вырытой могилы. — А что с остальными? — подаёт свой голос Пак, тихий, нежный. — Ну, теми, кто сегодня погиб. Они… — Их уже похоронили, — отвечает Джин, как самый главный здесь и ответственный за все дела. — Парни занялись этим. Никаких мероприятий, пока мы с ними не закончим, это очень опасно. Я думал, они будут действовать более аккуратно, но их напор говорит об обратном. — Их просто кинули в яму и присыпали сверху землёй? — Всяко лучше, чем подорваться на мине, — вклинивается в разговор Майор. — Чтобы товарищи потом собирали твоё мясо по частям. Хоронить железный гроб хуже, чем просто предаться земле. Это волнует живых, не их. Какая, блять, разница? Сколько угодно можно скорбеть и тосковать по ним, но так ты не увидишь момент, когда присыпать землёй надо будет уже тебя. Они мертвы, им плевать. — Отставь это, Тэхён, — сурово произносит старший Ким, как бы заступаясь. — Не грузи его. Чимин жил обычную жизнь и вынужден смотреть на это. Каждое ли здравое сознание готово это осознать? Хорошо, если нет. Божье благословление, когда весь творящийся вокруг кошмар не лишает человека эмпатии. Не учи его тому, чему армия научила тебя. — Не бери на свой счёт, Джин. Я уважаю тебя и готов пожертвовать собой, чтобы отстоять твою честь. Но ты же понимаешь, что нам некогда предаваться этим сентиментальным чувствам. Лишнее и пустое сейчас. Прав, абсолютно и точно, и именно поэтому обходится простым кивком головы на брошенный в свою сторону взгляд, без глупых споров и ненужных слов. Да, именно так — мёртвым всё равно, , им чужды переживания пульсирующего сердца, они не возьмут на свой счёт всю ту тягость, что живые люди готовы нести вместо них. Без сердца и души, им безразлично. «Да, именно так. Тебе плевать, Валери. Тебе плевать, что я жертвую собой ради тебя, ведь мы мертва». Действительно — мертва. По-настоящему, в самом деле. Никакая магия, возможно существующая в данном мире, не способна вернуть её к жизни. Её и брата Энтони, которого он почти начал считать своим другом. «Зная твою натуру, тебе и при жизни было бы плевать. Такое глупое благородство… Совсем не рационально. Ты бы не оценила». Не оценит и впредь — её больше нет. Теряет каждую секунду, едва пройденное мгновение, ведь имеет близкое общение с людьми, которые могут покинуть его в любой момент. Таковы условия его нынешней жизни. — Наверное, так и есть, — он всё же находит в себе силы на разговор, отчего-то не желая оставлять его слова без ответа. — Вы правы, — и горько усмехается. — Как такой нежный парень, как ты, вообще попал сюда? — продолжает давить на него Тэхён. — Обстоятельства. — Как и у всех. Что-то случилось, Джин? — Ничего иного, кроме общеизвестного конфликта, — Ким слегка наклоняется к мужчине, чтобы его слова звучали не столь громко. — Чонгук нашёл его в подвале Руди. — Ах, этот жирный, низкорослый нацист. — Ты, как всегда, не скуп на приятные слова, — усмехается. — Можешь о нём не думать, он всё равно уже мёртв. Хотелось бы, конечно, увидеть его на скамье подсудимых, но вечер к данному исходу не располагал. Чимин оказался там случайно, связался с очень интересным человеком. Зузанна Новак. Тэхён не спешит сразу продолжить диалог, позволяя небольшому удивлению проскочить на своём лице. Он бросает короткий взгляд в сторону Пака, а после кивает, словно отвечая мысленно самому себе на заданный им же вопрос. «Не понимаю, не понимаю. Что ты за человек, Валери? Какими поступками и словами так вгрызлась всем в память?». Удивительно. Страшно. — Ну да, — медленно тянет Тэхён. — Интересный выбор. — Случается разное. Как и её смерть. Она погибла, из-за их связи он оказался здесь. — Даже такие люди, как она, могут умирать. — Как оказалось. Он хочет узнать обстоятельства ситуации, и мы сошлись на том, что окажем взаимную помощь друг другу. — Ты прав, что не изменяешь своим методам, только так человек может доказать свою верность делу. Когда-то и я протягивал руку, чтобы найти у кого-нибудь помощь. — Значит, так ты нашёл его, — завершает мысль Чимин. Его — Ким Сокджина. Его — главу, имеющий полномочия сотрудничать с полицией и преступниками. Его — того, кто имеет связи с ФБР и своё укромное место в «Делинквентном содружестве десяти братьев». Его — того, кто готов помогать всем нуждающимся, не без выгоды для себя. Его — того, чью репутацию надо постараться испортить. Его — последняя надежда, когда сил что-либо делать нет, руки опускаются, а сознание опьянено мыслями безысходности. Чимин был в таком положении, он тоже поверил в силу и власть Ким Сокджина, когда даже не знал его лично, не видел его лицо. «Он пережил то же самое». Ким Тэхён. — Я могу проявить взаимное любопытство? — он решает не утаивать свой вопрос и задаёт его прямо. — Майор Ким. — Хочешь узнать, как наши с Джиной судьбы сплелись друг с другом? — Да, пожалуйста. — Ты даже мне не рассказывал, — дует губы Чонгук, игриво, совершенно без обиды. — Чимин, это твоя поразительная аура? — Связь с Зузанной Новак даёт о себе знать, — усмехается Тэхён. — Она тоже многим развязывала язык своими сладкими речами. А тебе, — он обнимает Чонгука за плечи крепче, ближе к себе, как бы приковывая, привязывая — навечно, навсегда, — и не нужно было этого знать. Недостаточно хватило ужасов за последнее время? Я могу оправдать твоё любопытство возрастом, ведь сам стремился к подобным истинам и поплатился за свой интерес. Это лишнее, Чонгук. — Поздно. — Меня никогда не устроит тот факт, что ты сидишь здесь. Здесь — в окружении опасных людей, Ким Сокджина и военных. В окружении его самого, Ким Тэхёна. Здесь, не дома, в компании доброй сердечной мамы и сурового шерифа Грейвса, не за семейным ужином и просмотром дешёвого вестерна. Вестерн, отнюдь не дешёвый, происходит с его действительной жизнью, и он в нём — главный герой. — Поздно, Тэхён, — повторяет Чонгук, более настойчиво, серьёзно. Точка невозврата осталась где-то позади. — Я не уберёг тебя от этого, — недовольно цокает языком. — Обязательно отвечу за это. Будет справедливо, если я расскажу о себе. Вечер, вопреки внутреннему сопротивлению и простому человеческому нежеланию, располагает к наслаждению, — или горькому упиванию, — крепким алкоголем. Очевидно зная, что несёт в себе предстоящий рассказ, Тэхён сам наливает виски в гранённый круглый стакан и протягивает его Чимину, сам хватается за свой, уже наполненный, и поднимает его вверх. Ощущение спокойствия за отогнанную сторонними людьми Ferrari позволяет ему немного расслабиться в грехоупоении, и он тоже поднимает стакан, кивает и делает небольшой глоток. Вслед за ними поднимают бокалы остальные, и пусть даже большинство знают ещё не озвученную сухими губами историю, то не лишает слов необходимой трагедии. Пьют все, не чокаясь. Янтарная жидкость отражает глянцевым искажением приглушённый свет. Запах непонятной тревоги ощущается почти физически.

***

— 1-е марта, 2006-й год.

Весна, самое её начало. В столице страны, Вашингтоне, расположенного на севере, близь берегов Атлантического океана, отступление от зимней поры особенно заметно. Снег, до сего момента укрывающий дороги белым тонким покрывалом, уже растаял, на смену красивым уникальным снежинкам пришли первые весенние дожди. На улице прохладно, беспорядочные хаотичные капли моросят округу и окутывают кожу мурашками, но двадцатилетний Ким Тэхён, полностью погружённый в свои собственные мысли, игнорирует любые проявления непогоды. Он в Арлингтоне, пригороде Вашингтона, на Национальном кладбище, перед белоснежной мраморной плитой. На могиле — ничего, кроме только что принесённых красных роз и воткнутого несколько лет назад гордо развивающегося государственного флага. Тэхён шмыгает носом, застёгивает до конца кожаную потёртую куртку, стряхивает с синих джинс невидимую пыль, месит на ровном месте некогда белыми кроссовками грязь и читает одну и ту же фразу на бездушном камне, снова и снова, словно очередное осознание истины способно изменить реальность. «Ким Ёнджун, 01.03.1963 — 17.08.2003. Стрелок-снайпер, ветеран войны в Афганистане. Покойся с миром, солдат». — С Днём рождения, отец. Голос звучит сухо и едва ли живо. — Вы прожили в США всю жизнь, Майор? — Да. Мой отец был корейцем, ещё в студенчестве перебрался сюда, тут и встретил мою мать. Типичная белая женщина, со своим глупым коротким карэ. Ну, он был влюблён, не могу его в этом винить. — Звучит пренебрежительно. — Мой отец погиб, сражаясь за родину, она не оценила его поступок по достоинству. Этих слов оказалось достаточно, чтобы перестать её уважать. Она пыталась строить из себя диву, говорила о том, что справится без него, но её слова, как оказалось, ничего не весили, пустой трёп. Быстро загнулась без него, через год её не стало. Её кончина подарила мне облегчение, но гибель отца преследовала меня очень долго. Мы жили в Кентукки, но спустя время мне пришлось переехать сюда, потому что именно здесь, как ветерана войны, его похоронили на Арлингтонском кладбище. Я просто хотел навещать его как можно чаще. Он садится на корточки, тянется к белому мрамору и ладонью смахивает с него налетевшую дождём влагу. Дождь не прекращается, капли продолжают разбиваться об холодную могильную плиту, но парень словно не замечает этого и не обращает никакого внимания, одним зацикленным движением продолжая убирать памятник от непрошенной влаги. Место захоронения выглядит таким же, как и два соседних, как и большинство вокруг, и ничего, кроме выбитых имён не отличает этот памятник от остальных. Но за три года похождений сюда он выучил дорогу наизусть, издалека видит нужное ему место, ноги уже сами ведут его, без задней мысли. Обещает себе — когда-нибудь это прекратится, уже совсем скоро. Выстроенные на будущее планы не располагают к частому общению с уже покойным отцом. — Я поступил, отец, — говорит он спокойно, без тоски и грусти, его голос звучит монотонно и ровно. — В армию. Заключил контракт. А ты постоянно говорил, что моей формы недостаточно для службы… Я здорово набрал за эти годы, знаешь, — усмехается. — И я вырос. Ты говорил, что я больше не прибавлю в росте, но я уже тебя обогнал. Дети же всегда должны стремиться быть лучше родителей, так? — он немного поправляет букет, чтобы красные матовые лепестки не сильно пачкались в размягчённой дождём земле. — К матери я на могилу не хожу, не осуждай меня за это. Она ушла от меня не на самой приятной ноте, зачем ходить в такие места с отвратительным настроением, согласись? Сомневаюсь, что она меня ждёт, после твоей смерти я тоже перестал что-то от неё ждать. Слова даются легко, некогда подростковая обида на женщину уже не ощущается так явно и очевидно. Его мать, в самом деле, была человеком с упоением на материальные блага, её не радовало желание отца служить на благо страны, а его смерть и сравнительно скромная сумма выплат лишили женщину всякой любви к собственному мужу. Тэхёна это обижало, невероятно злило и раздражало, они часто срывали друг на друге эмоции, пока срываться стало не на кем — с наступлением совершеннолетия и окончанием школы Ким смог найти себе работу и позволить жить отдельно, делить одну территорию с такой прагматичной и бесчувственной женщиной не было желания. Она умерла быстро — от одиночества и собственного бездушия. — Я ухожу уже завтра. Начинается новый этап моей жизни, — он встаёт с положения полусидя, немного разминает колени и уже тянется к пачке сигарет в кармане с ясными намерениями уйти, ему просто необходимо проводить здесь как можно меньше времени, чтобы отвыкнуть. Достаёт одну папиросу, поджигает её и втыкает в землю, аккурат горизонтальной поверхности мраморной плиты. Вторую суёт себе в рот, подогревает конец зажигалкой и ладонью старается укрыть тонкую бумагу от влаги. — Пожелай мне удачи, отец. Я постараюсь прожить больше тебя. Сигарета на могиле быстро тухнет, но это становится уже неважным. Он в последний раз смотрит на гравировку имени, немного потёртый американский флаг, красный букет цветов и уходит. Обувь неприятно чавкает из-за влажной земли, с куртки по кожаной поверхности стекают крупные капли, волосы намокли и липнут ко лбу, но его комфорт — последняя вещь, волнующая сознание. — Он был гордым, знающим себе цену, но чертовски добрым человеком, который ставил долг выше личных чувств. Я хотел стать таким и чувствовал, что армия сможет изменить меня. — Изменила? Тэхён усмехается, зловеще и страшно. — Изменила. Сделала из меня убийцу, озлобленного на весь мир. Утро второго марта ощущается волнительно и тревожно. Он стоит у порога съёмной квартиры с уже собранной спортивной сумкой, в новой, идеально на нём сидящей военной форме, всё той же кожаной куртке, вместо белых грязных кроссовок на ногах чёрные чистые берцы. В армии не такие, какие он привык носить с покупки в бутиках — не такие массивные, более лёгкие и гибкие, да и не совсем новые, просто отдают то, что осталось от уже отслуживших юношей. В ладони уже зажаты сигарета с зажигалкой, связка из двух ключей, которые он должен будет оставить пожилой хозяйке. Тэхён сомневается, что вновь вернётся в этот дом, отчего-то он уверен, что жизнь после армии будет иной, он просто обязан по-новому её начать. «Брошу в почтовый ящик, она как раз должна скоро вернуться». И поскольку место жительства было для него временным, «на память» ему брать с собой нечего, да и он старается абстрагировать себя от подобных сантиментах, которые явно не оценят на месте военной службы. Всё, что у него есть с собой — сменная повседневная одежда, другие элементы военной формы, средства личной гигиены, все необходимые документы и одна фотография с изображением родителя. Ещё молодого и живого. Хранит её в паспорте, как что-то ценное, и только такой приступ чувствительности он может себе позволить. — Я пошёл. Говорит в никуда, пустоту, ему никто не отвечает, его никто не будет ждать. Он решает для себя — ему это не нужно. Ощущение пустого счастья, что у него нет людей, которые могут наблюдать за его неудачами, делает едва ли сердцу легче, но Тэхён давится этим чувством и почти с аппетитом его поглощает. Он покидает территорию квартиры, закрывает её на ключ и бросает связку расположенному у входной двери почтовый ящик, суёт сигарету в рот и направляется в сторону автобусной остановки. Дождь вновь обрушивается на город печалью, сигарета из-за ветра тлеет быстрее. Ждёт автобуса недолго, даже не успевает достать вторую папиросу, как транспорт подъезжает раньше положенного времени. Кажется, сама судьба старается как можно быстрее сопроводить его до места сбора. Ему только и остаётся, что недовольно вздыхать из-за недостатка никотина в крови и закрыть уши наушниками, чтобы немного приглушить звуки окружающей его городской суеты. Отвести немного волнение. — Первый день всегда волнительный. Я был спокоен, но меня всего переполняли эмоции. Эмоции страха и предвкушения. — Нормальная реакция, разве нет? — Нормальная. Но, как оказалось, зря. Бояться было рано. Он приехал одним из первых, мужчины разных национальностей и возрастов только начинали образовывать толпу. Многие из них были в компании семей и друзей, со смехом или слезами на глазах провожающие их в долгий путь, на целых два года. На слух звучит не столь страшно, но умноженные на два триста шестьдесят пять дней — достаточно большой срок, как бы они не старались утешить родителей в том, как это мало. Даже, казалось бы, внушительных трёх лет оказалось недостаточно, чтобы смириться с гибелью отца. Он понимает волнение, с которым родители провожают своих детей, и это чувство кажется ему диким. Тэхён стоит поодаль, перебирает плейлист в дорогу и всё также курит, он не наслаждается никотиновым ядом и делает это не во благо своей зависимости — ему просто надо убить небольшое волнение, которое начинает его раздражать. Он должен быть спокоен, несмотря ни на что, вопреки всем мыслям о трагично покинувшем его родителем. Смотреть на столпотворение любящих семей тошно, погода совсем не добавляет настроения. Будучи всегда горящим амбициями и с позитивным настроем на любые обстоятельства, сейчас он чувствует себя абсурдно неуверенно. Похожие чувства, видимо, ощущает не только он, иначе он никак не может объяснить подошедшего к нему аккурат молодого парня. — Ненавидишь толпу, да? Незнакомец начинает разговор первым, спокойно и как бы невзначай. Парень взглядом отрывается от экрана сотового телефона и смотрит на возникшего из неоткуда мужчину. Не мужчину, а парня, юного и выглядящего младше него, со светлыми волосами цвета пшена и голубыми, почти прозрачными глазами. На щеках были небольшие ранки и раздражение от работы бритвой, губы сухие и немного потрескавшиеся от резкого перехода зимней поры на весну. На бритой коже головы Тэхён замечает небольшой шрам, старый и уже давно заживший, оставленный где-то в далёком детстве. В конечном итоге, всем в детстве приходилось больно падать. — Не то что бы, — спокойно отвечает Тэхён, мысленно решив, что новые знакомства ему будут в дальнейшем необходимы. Стрижка «под ноль» и такая же увесистая сумка в его руках ясно и доходчиво говорит о том, что они пересекутся вновь. — Семьи пришли, прощаются. У меня никого нет, не хочу смотреть. — Может, это и к лучшему, — пожимает плечами молодой парень. — Ну, что тебя некому провожать. Ты, наверное, классный парень, тут точно была бы целая толпа, — смеётся. — Мои родители просто не захотели приходить, ещё и послали куда подальше перед моим отъездом. — Плохие отношения? — Всегда были. Их бесит, что я променял учёбу в университете на армию. Действительно, перед кем-то встают и подобные выборы — учиться или посвятить свою жизнь военному ремеслу, опасному и серьёзному, но, как минимум, стабильному. Войны продолжают кошмарить Землю и проживающих на ней людей, и кто иной, как не США, любит сунуть свой нос любопытства с выгодой для себя? Тэхён догадывается — многие, если не большинство, рассматривают эти два года службы как хороший способ заработать. Тэхёна не интересует финансовая составляющая вопроса, как, он уверен, и незнакомого пока ему парня. Он просто следует за отцом, тот от него убегает. Интересно. — Злишься? — Нет, мне плевать, — и даже улыбается. — Они не мой авторитет, чтобы слушать и потакать их желаниям, так что нечего расстраиваться. Злость? Я вообще не злюсь, спокойный и добрый парень, — он протягивает ему руку с раскрытой ладонью. — Думаю, этого достаточно. Обещаю не доставать и вести себя тихо. Познакомимся? — Можно, — Тэхён отвечает взаимным жестом, их знакомство закрепляется рукопожатием. Не самый плохой вариант, парень оставляет после себя приятное послевкусие. — Ким Тэхён. — Тэ-хён? — Тэхён. — Азиатские имена такие интересные, — смеётся. — Мэттью Нил. — Американские имена такие скучные. Начало было положено. Из недолгого разговора они немного больше узнали друг о друге. Предположение Тэхёна оказалось верным, Мэтт, — так он попросил обращаться к нему, — был на два года младше него, он только недавно окончил старшую школу, скромные занятия атлетикой и не убитое прочими зависимостями и болезнями здоровье помогли ему достаточно просто пройти отбор. У них мало совпадений по личным интересам, и только совместное прослушивание группы Green Day делает их в чём-то схожим. Тэхён — старая душа, и любит он тоже прочее старьё, фильмы шестидесятых и чёрно-белые фотографии, джазовые мотивы и классическую литературу, его вкус во многом сформировал покинувший его отец. Мэттью был обычным американским парнем, интересы его были обычны и достаточно скучны — прослушивание ныне модной попсы, чтение комиксов вселенной «Marvel», убивание свободного времени за видеоиграми. Возможно, несколько хэд-шотов в «Call of duty» и сделала службу в армии приоритетней учёбы в университете. Тэхён, отучившийся два года в колледже и после покинувшим его, почти проникается пониманием, интерес к учебному процессу угас без возникшей искры. Он так же узнаёт, что Мэттью, несмотря на своё положение одиночки, уходит в военную жизнь не один, а с кузеном, своим двоюродным братом. Он указывает на такого же юного парня, окружённого толпой — его, в отличие от этих двоих, одиноких и несчастных, пришли проводить одноклассники со старшей школы. Тэхён замечает, как к его родственнику любвиобильно и до дикости настойчиво лезет девушка, её эмоции и чувства просто не умещаются в худом маленьком теле. Она называет его самыми ласковыми словами и крепко обнимает всем телом, одаривает загорелое лицо множественными поцелуями. О, да, личная жизнь — одна из вещей, на которую Тэхён наслал своё проклятье равнодушия. У него была девушка, не одна и не три, как и отношения, но кратковременные, не серьёзные — симпатия, не любовь, его сердце ещё не осилило глубину столь высокого нежного чувства. Он отложил этот вопрос до лучших времён, начинать отношения перед его столь долгим отсутствием кажется ему поступком инфантильным и эгоистичным. То, кажется, совершенно не смущает Алекса, — так Мэтт представил своего родственника, — который не может попрощаться со своей второй половинкой даже когда подъезжает автобус. Отсутствие родителей у молодого парня даёт ясно понять, недостаток чего он пытается восполнить совместной жизнью с энергичной девушкой. — Алекс, завязывай уже, — устало вздыхает Мэттью, они медленным шагом направляются в сторону компании. Тэхён, отнюдь, старается держать вежливость при себе, об их взаимоотношениях он не спрашивал, но вывод о не самой близкой связи между ними напрашивается сам собой. Сомнительно, что их связывают общие конфликты и недопонимания — вероятнее всего, они просто мало общались. — Крис, ты так его провожаешь, будто он на фронт уходит. С концами. — Мэтт, ты кретин. Девушки нет — вот и бесишься. Завидуешь, да? — так называемая Крис, — Кристиан, он полагает, — язвит и даже не краснеет, она чувствует свою власть над ситуацией и выжимает из неё максимум. Подростковый максимализм, так прекрасен. — Не лезь, мы уже всё, — она быстро теряет интерес к брату интерес, обращая всю себя на довольного, по сравнению с ними, Алекса. — У меня начнётся учёба, но это не проблема, — говорит она уверенно. — Я буду приезжать на каждые встречи, обещаю. Слово даю, Лекс, слышишь? — Училась бы лучше, — отмахивается парень, однако его тёмные карие глаза сияют радостью от её слов. Он проводит ладонью по стриженным волосам, как бы придавая виду невозмутимость, но получается у него из рук вон плохо. Простак — общение с такими соответствующее. — Я буду, — отвечает она самоуверенно. — И приезжать тоже буду. — Солдаты, по автобусам! Заходите с документами в руках! Громкий мужской голос перебивает какофонию толпы, все тут же начинают суетиться, бросать в воздух дешёвые клятвы о скорой встрече. Тэхён абстрагирует себя от сладких речей и в компании Мэтта, который решил не ждать окончания любовной сцены у брата, направляется в автобус с паспортом и договором в руках. Уже там, читая между строк, их распределяют по разным транспортам, в зависимости от места службы и специализации. По невероятной удаче, он делит с Мэттью один путь. Подразделение службы разведки ждёт своих героев. — Вы поразительны, Майор Ким. До сих пор помните Алекса. — Мы начинали вместе, подобное не забывается. Странно от тебя слышать это, Мэттью Нил. Он приходился тебе кузеном. — Наша родственная связь никогда ничего не значила, не значит и сейчас. Мелкая сошка, — сидящий рядом мужчина небрежно отмахивается и отпивает виски, добивая алкоголь до дна. Он не грезит нормами приличия, оставленные в стакане кубики льда годятся для закуски. — Просто ступень нашего развития. Чимин вновь смотрит на мужчину, немного удивлённым и все ещё трезвым взглядом. Огромный шрам на щеке не даёт ему покоя с их первой встречи на дороге, но теперь, под влиянием чужих слов, он замечает другие, более важные и нужные сейчас вещи: светлые голубые глаза, короткие светлые волосы, царящее спокойствие в мимике. Возраст меняет черты, но не смеет трогать детали — пазл складывается сам собой. — Так вы и есть Мэтт. Человек, с которым судьба свела Тэхёна совершенно случайно, спонтанно и даже нежеланно, — и с которым он продолжает делить одну линию жизни, одни обязанности, одни окопы. Когда-то они были на одном уровне, но жизнь и обстоятельства сделали Тэхёна властителем людей и хозяином своры диких собак, и Мэтт принял этот расклад — как и тогда, более десяти лет назад. Чимина делает эта мысль немного счастливым — ничем иным, как долгими годами, исправно измеряется верность. Его радует, что хоть один человек из рассказа Кима по-прежнему жив. — Удивлён? — усмехается Нил. — Я сам от себя не ожидал такой живучести. Я не отношу себя к тем типам, которые двигаются напролом и делают всё ради выживания, принять собственное бессилие всегда было куда проще. Как оказалось, жизнь расставила всё по своим местам. — Вы вместе так долго, это поражает. — Для того, чтобы жить в спокойствии с самим собой, даже когда вокруг царит хаос, многого не надо. Достаточно найти вещь, за которой хочется следовать, это самый простой путь. Или человека, который делает этот самый путь не таким тернистым. Майор Ким с самого первого дня нашего знакомства принял меня, он спас мне жизнь, стал мне братом и родителем, которых я никогда не уважал. Моя верность — не самая высокая цена, которая покроет его вклад в мою жизнь. Идти позади него, прикрывать спину и жертвовать собой — и есть моё существование. Исповедь вызывает в теле дрожь — у всех, у каждого сидящего за этим столом. Только Сокджин и Хосок остаются спокойными и реагируют на слова скромной улыбкой, потому что знают, сколько людей они сами ведут за собой, Тэхёна в том числе. Чимин смотрит на двух военных и испытывает волнение, граничащее с восхищением — человеческие отношения поражают. Самые низкие пороки и сильнейшие проявления любви. Общие пережитые проблемы сделали их отношения крепче, а связь — нерушимой, как стальная цепь с оковами, добровольно одетыми на ноги. Несчастья знакомят людей и делает их ближе — правда. Чимин убедился в этом сам — на личном опыте и чужом. — Круто, — говорит он с искренним восторгом. Найти то, что помогает жизни идти своим чередом, и есть высшая благодарность судьбе. — А Ваш кузен? — Умер. Конечно, не ко всем эта самая судьба бывает благосклонна. Второго шанса она не даёт. — Ах… Простите, мне жаль. — Не извиняйся. Точно не за это, — Мэттью говорит об этом спокойно, без тоски в голосе и грусти в глазах. — Он умер, потому что был слабым, — произносит твёрдым голосом Тэхён. — Делал вид, что боролся, его глупые попытки продлить себе жизнь ничего не весили. Такие люди не должны жить. Слова, точно приговор, снова вызывают дрожь — от приступа страха, тошнотворного испуга. Чимин весь сжимается, делает один глоток холодного виски и решает в этот раз обойтись без уточняющих вопросов, словно боясь услышать подобные слова вновь. Но он обязан продолжать их слышать, осознавать и глядеть в их суть, чтобы вбить это жизненное правило под кору черепа, выбить на лбу воспоминанием и всегда возвращаться к нему — помнить. Помнить и не забывать. Пока одни люди навешивают на себя обязательства жить — другие решают, принимать этот долг или нет. И человек, который уже давно отплатил по долгам и теперь сам принимает плату ценою в жизнь, сейчас сидит перед ним. «Я почти там. Я уже нахожусь на рубеже, отец». Он немного волнуется — от предвкушения, но старается держать лицо спокойным и ровным, чтобы не выдавать глупую детскую тревожность. Тэхён решает не терять момент и пользуется сотовым телефоном, пока у него есть такая возможность, вновь натягивает наушники и включает заранее выбранные песни — для нужного настроения, только и всего. Мэттью, решивший сесть рядом с ним, кажется достаточно спокойным, он даже немного завидует этой непрошибаемой невозмутимости на его лице. Младший старается компенсировать отсутствие должного сна, а потому сразу прикрывает глаза, скрещивает руки на груди и удобно устраивает на спинке сиденья голову, чтобы быстрее уснуть. Алекс забегает в автобус одним из самых последних, всё его лицо было покрыто влажными розовыми следами помады. — Приведите себя в порядок, солдат, — произносит мужчина в военной форме, когда принимает из его рук документы. — Да, да, простите. Парень просто отсмеивается, стараясь перевести всё в шутку, дабы сбавить градус серьёзности в чужом голосе. Но он послушно занимает место позади них и достаёт из спортивной сумки салфетки, чтобы вытереть лицо от следов блеска. Парень кажется легкомысленным, но Тэхён не видит в этом проблему — с этим раскладом можно работать. Он выключает музыку в наушниках и несильно пихает в плечо Мэтта, когда автобус закрывается, и мужчина в военной униформе начинает говорить. — Всех приветствую. Меня зовут Мартин Никльсон, отвечаю за ваш безопасный путь и ознакомление с правилами, — он отходит немного назад, ближе к водителю, чтобы его было лучше видно. — Время — семь часов, пятьдесят шесть минут, через четыре минуты мы отправляемся на базу Форд Брагг в Фейетвилл, Северная Каролина. Форд Брагг — одна из крупнейших военных баз в США, специализирующаяся на работе разведки, контрразведки и специальных военных операциях. Путь займёт около пяти часов, остановки только при крайней необходимости. По прибытии вы все направляетесь за мной для прохождения повторного медицинского осмотра, я покажу вам корпус базы, где вы будете ночевать и место проведения регулярных тренировок. Оставите свои личные вещи в корпусе, ваши спальные места уже заранее определены. После я проведу вас к центральной площади, там вы дадите присягу и познакомитесь с вашим командиром, остальные распоряжения будет отдавать уже он. Попрошу строго следовать за мной и внимательно слушать всё, что я говорю, пока этим не займётся командир. Ясно выражаюсь? — Так точно, сэр Никльсон! — Алекс с громким криком отвечает сразу за всех присутствующих, со смехом прикладывает руку к голове, оказывая честь. — Выражайтесь нормально, солдат, вы ещё не приступили к службе, — вздыхает Мартин. — Отдавать воинское приветствие без головного убора — дурость, впредь не делайте так. — Есть, сэр! — Детский сад. В прочем, это обязанность командира Миллера заниматься вашим воспитанием, обойдёмся без дополнительных бесед. Водитель, время. — Трогаюсь. Их всех немного потряхивает, когда автобус заводится, и они наконец отъезжают от места сбора. Тэхён старается глушить пылающее сердце равнодушием, когда смотрит в окно: на слезящиеся глаза матерей, гордо поднимающих сжатый кулак отцов, провожающих громким криком девушек. Юная Кристиан, ещё полная энергии, активно машет руками и что-то кричит ему вслед, и только Алекс, кажется, понимает, что она имеет в виду. Тэхён отворачивается, музыку включает не сразу. «Меня не надо ждать». Всё равно некому. «Это груз. Стараться ради тех, кто тебя ждёт — глупость. Ради себя… Я буду делать это ради себя». Но мысленно он хочет молиться на то, что отец, наблюдающий за ним по ту сторону облаков, не осуждает его за подобный эгоизм. — Значит, мы будем вместе, малышка Мэтт? — кузен его нового знакомого немного привстаёт и нависает над ними — специально, в глаза смотрит, ищет в них ответы на собственные вопросы. — Не понимаю, о чём ты. — Ну да, конечно. Неженку-то из себя не строй, окей? Нелюдимый наш. Ты всю жизнь меня избегаешь. Мы ведь жили вместе в детстве, одну комнату делили. Хотя, знаешь, я понимаю, можешь ничего не отвечать. Моя харизма слишком сильно давит на твою тонкую душевную натуру. — Я ведь могу ничего не отвечать? Прекрасно. — Долго ты всё равно не сможешь хранить молчание. Я ведь старше тебя, малышка Эм, будь послушным младшим братом. — На жалкие три месяца. — На целых три месяца, Мэттью. Кажется, в азиатских странах этой разницы достаточно, чтобы быть авторитетом? — ясно намекает на нахождение рядом с ними Тэхёна. — Не знаю, — равнодушно отвечает Ким. — Никогда там не был. — Какая жалость. Я-то думал, ты расскажешь мне что-то интересное. У меня в классе учился парень из Японии, слушать его — одно удовольствие. — Ага, в отличие от тебя, — всё так же ровным голосом говорит Мэттью. То не является потаённой обидой или злостью — он просто не любит шум. — О-о, братец, ты ещё долго будешь меня слушать, мы целых два года будем вместе, — он со смехом садится обратно на своё место и откидывается на спинку сидения, закидывая обе руки за голову. — Эх, парни, что нас ждёт? — Ад. Именно он тогда нас ждал. Ждал, чтобы убить. И родить его личность заново.