одуванчик на твоей могиле.

После недавней смерти их отца и отвратительной драки, после которой у них обоих жутко болели глаза, Кэйа в целом был ограничен в своих передвижениях по дому не только из-за плохого самочувствия, но и по воле своего старшего брата, которого так и называть-то не хотелось. Большая часть винокурни и всех жилых комнат была закрыта для него — и даже больше, чем для обычных слуг, которые никогда не смели заглядывать туда, куда запрещали Рагнвиндры. В каких-то местах запреты сходились — например, кладовка на верхнем этаже, на которой хранились по большей части дорогие сорта алкоголя, которые остались от отца коллекцией. Их нельзя было открывать, нельзя было трогать, на них нельзя даже было смотреть — ключи всегда были на одном и том же месте, а дверь заперта так, что даже при большом желании туда нельзя было зайти. Разумеется, ещё до смерти отца Дилюк всегда был по большей части молчалив и пассивен — его руки всегда были сложены на груди, на лице не было никаких эмоций. Казалось, как только кончилось его детство (а как нам известно, как только в возрасте ребёнка становится две цифры, детство принято считать оконченным), все эмоции смылись с его лица. Лишь неясная тоска и разочарование таились в них, когда взгляд оказывался направленным на младшего брата. После смерти отца он стал более хмурым, а к Кэйе относился с явным пренебрежением и даже неясной ненавистью. Неужели всё это настолько плохо? Его руки чаще стали закрываться длинными струящимися рукавами, в которых он выглядел прелестно, а лицо становилось чуть бледнее с каждым днём. Как будто в озеро падали совсем маленькими капли, постепенно окрашивающие его в красный. А в последние дни всё стало совсем странно — он смотрелся так, будто он абсолютно удовлетворён, что для Дилюка не просто необычно, а странно до ужаса. На лице была мягкая улыбка, и даже брата он перестал обделять вниманием — лишь проходил мимо и кланялся, спокойно улыбаясь. Его усталый вид не мог оставлять равнодушным никого — и даже девушка, которая изредка подметала на улице листья, смотрела с сожалением. Явная неловкость в движениях, полуприкрытые глаза, всё та же странная улыбка. Это напрягало, действительно напрягало всех — кроме Кэйи, что точно так же затаил не просто обиду, а скорее... ненависть. Тихую, сожалеющую, но всё же ненависть от того, что приходится делать. Со временем Дилюк вовсе перестал проводить какие-либо встречи и думать по поводу работы. Отчёты и письма с просьбами о встречах копились в его кабинете с каждым днём всё сильнее, но на них не обращали никакого внимания, будто это ничего не стоит и ни к чему не приведёт. Всё это до боли бессмысленно, разве не так? Зачем же этим заниматься, раз мы всё равно все умрем? Целыми днями он либо бесцельно шатался по окрестностям и особняку, изредка захаживая в город, либо сидел у себя и пилил стену взглядом, зная, что ничего не изменится. Чем меньше Кэйа видел его, тем легче ему было жить с мыслями о том, что ничего уже не будет так, как прежде. Даже если принять это само по себе тяжело, но маленькие шажки давали свой результат, так что в день когда он получил письмо и какую-то корзину, прикрытую тканью, он даже не потрудился открыть её и прочитать, что ему написали. Наверное, все-таки стоило. Вся жизнь стала спокойствием, когда брат скрылся с экранов. Его не было видно, он не контактировал и не разговаривал, он словно пропал — и даже служанки ничего не знали о его местоположении, и это нисколько не обеспокоило. Быть может, он уехал в другой регион? Нашёл хорошего поставщика ингредиентов для какого-то нового сорта вина? День за днём — и пролетела неделя, во время которой корзина стояла нетронутой, а на винокурню юноша и вовсе не заходил за ненадобностью. Недавно полученный статус капитана кавалерии наложил на него много обязанностей и забот, которые он решал в последнее время слишком усердно — даже не похоже на него самого. Варка оказался отличным начальником, и, стоит признать, Кэйа был отчасти даже рад тому, что он находится в Мондштате и не выходит за его пределы. Через три дня ему исполнится ровно двадцать один год. Варка уехал недавним днём со всеми лошадьми региона в важнейшую экспедицию, которая займёт долгие месяца, и вместо него осталась чудесная дама — юная Джинн, которая, тем не менее, справлялась ничуть не хуже. Визит на винокурню был довольно внезапным, и первое, что пришлось заметить — отвратительный запах, который доносился из кладовой. Гадкий, скорее похожий не на брожение или разлитое по полу вино, а на гниение. Такого Кэйа явно не ожидал, потому что его едва ли не вывернуло, стоило только зайти в главный зал, а источник запаха определялся слишком легко. Никому не было ясно, что это. Засучив рукава и поморщившись, юноша всё же взял стремянку в руки и решился залезть, и он, кажется, пронесёт эту сцену через всю свою жизнь, будь та долгой или короткой. Его молчание было самым громким в мире в тот миг. Когда дверца в кладовую была открыта и запах стал ещё более едким, Кэйа опустил глаза перед тем, как залезть и смотрел в основном на лестницу. Деревянный пол выглядел полностью целым, будто ничего и не случилось, однако первое, что он увидел после того, как поднял глаза — странная фигура в конце комнаты. Казалось, она растянулась в разы, когда он осознал и потянулся за немного вспухшим, отвратительным на вид и на запах... трупом. Его глаза были открыты так широко, как только могли и ему казалось, словно он бежит на месте и никуда не успевает — тянется, а труп всё дальше и дальше, и тьма, которая образовалась вокруг него, давит на него, на его дрожащие руки, на мозг, на болящее сердце, на все старые и новые раны, заставляя Кэйю кровоточить всего. Целиком. Он с трудом коснулся отвратительной влажной ткани на висящем трупе. Что ему нужно сделать? Всё, на что его хватило — перерубить верёвку, после чего Дилюк тут же рухнул на пол лицом вниз. Кэйю стошнило. Его просто вывернуло наизнанку как физически, так и морально — он стоял, смотрел на свою рвоту и не мог понять, что же было не так? Почему всё. Случилось? Он превратился в большое непонимание. В страх, обиду, боль, в ненавистное чувство вины, в широко открытые глаза, которые следят за окоченевшим трупом и надеются найти хоть какое-то движение, чтобы успокоить себя тем, что это всего лишь шутка. Враньё. Просто смехотворная вещичка, созданная из подушек с отвратительными духами — но холодные руки по швам — это руки Дилюка. Потухший глаз Бога — это глаз Бога Дилюка. Этот нелепый хвостик из красных волос — хвостик Дилюка, который раньше ему часто заплетал брат, чтобы похихикать над тем, какие себе длинные волосы решил отрастить старший. Всё это было Дилюком, но поверить в это нельзя было. Всё, что он мог — молча сидеть, держать руку и ронять горячие слезы так, будто это что-то изменит. Будто он — настоящая Рапунцель, чьи слезы излечат любые раны, но капли лишь в одно мгновение превращались в иней на чужом лице, покрывая его тонкой корочкой мягких узоров, расцветающих, словно самые красивые туманные цветки. Боль. Апатия. Агония. Вина и ненависть. День за днём оборачивались, время неумолимо текло вперёд. На винокурне давно не пахнет отвратительным гниением, ей сейчас заправляет совсем другой человек, который просто взял и купил её сразу как узнал о смерти прошлого владельца. «Доля ангелов» перешла под владение к нему же, и у Кэйи осталось лишь отчаяние и дом, в котором ему невыносимо появляться. В доме стоит корзина с вином. Открытая корзина с самым вкусным и дорогим вином, которое Дилюк боялся пробовать и, в итоге, так никогда и не попробовал. Кэйа часто оказывался волей случая в «Доле ангелов», и он всегда знал, что не обойдёт стороной сидевшую около барной стойки Розарию. Не оставит её без комплимента и компании в виде капитана кавалерии без лошадей, пропустит с ней несколько бокалов отменного вина и уйдёт к себе, а после будет слишком долго смотреть в стены и сжимать в руках одежду, которую успел снять. Он возненавидел вино в тот день, когда попробовал самые вкусные экземпляры всего Тейвата, так что по большей части он давился этими коктейлями и бокалами. И в его доме была замурована кладовая. Кэйа случайно оказался в кабинете Джинн. Он не планировал заходить, потому что все отчёты были сданы совсем недавно, а больше от него ничего и не требовалось. Когда он находится в кабинете Джинн, в груди падает камень, который так долго приходилось держать его бедному сердцу. Камень, который никогда не уйдёт с его плечей и не даст возможности вдоха полной грудью. Джинн сидит рядом с ним, закинув одну ногу на другую и говорит о чём-то, пока Кэйа отстранённо смотрит на её колени. Ему хочется блевать. Так же сидел Дилюк. — Хм? Капитан Кэйа? Кэйа. Кэйа! С тобой всё в порядке? — она немного наклоняет голову и поднимает брови в умолительном выражении. Она знает, что случилось. Она знает, как может быть больно от потери бойца, но точно не знает, как тяжело бывает от потери брата. — Нет. Нет, Джинн, я не в порядке.— он с трудом опускает голову на чужое плечо и судорожно вздыхает, стягивая с рук перчатки. Но он не винит его. Всё в порядке. Это было лишь недоразумением. То, что он не заметил, было лишь недоразумением.