Павший

      Встреча с Гарри и Роном должна была состояться с минуты на минуту, поэтому Гермиону охватывало лёгкое волнение и страх. Что сказать мальчикам? Почему она уехала из Хогвартса? Рассказать правду о Драко она не могла, мало того, что Рон ещё не совсем отошёл от отказа, так ещё и предмет её обожания – Драко, мать его, Малфой! Признаться Гарри и Рону было словно совершить самоубийство. Гермиона не могла на это решиться.       Она ходила из угла в угол, иногда накручивая локон волос на палец, иногда покусывая нижнюю губу и всё ещё находя сотни причин сбежать из этой комнаты. - Гермиона! – радостно воскликнул вошедший в комнату Гарри, обнимая подругу. – Мы так давно не виделись, как ты? Как Хогвартс? - О, да… Хорошо всё! – немного смутилась и замялась Гермиона. – Лучше расскажите, как у вас дела? Как ваше задание? Успехи есть? Может мне покинуть школу и помочь вам? - Да нет, всё в порядке, да, Рон? – улыбнулся Гарри, подталкивая Рона к Гермионе. - Ага, - буркнул Уизли, отворачиваясь в другую сторону.       И пусть с момента, как Гермиона ему отказала прошло довольно много времени, Рональд всё ещё чувствовал себя безумно неловко рядом с подругой, постоянно сторонился и старался меньше говорить. Гермиона понимала, что очень нравиться Рону, но чувства к Драко мешали сделать ответный шаг. - Это замечательно, пойдем обедать?       День с друзьями прошёл совсем быстро и незаметно, не было ощущения неловкости и недоговорённости. Гермиона приятно удивилась, когда, засыпая в родной постели, подметила, что за этот день лишь до встречи с мальчишками думала о заносчивом хорьке.       Кто знает, вдруг это знак?       Но следующие шесть дней её отдыха были не такими радостными. За завтраком, во время прогулки, чтения и перед сном – в голове то и дело возникал этот чёртов Малфой. Избавиться от него было невозможно, он будто навсегда проник в каждую клеточку организма Грейнджер, и теперь тихо наслаждается тем, какие муки ей приносит.       Гермиона думала лишь о том, что Драко безудержно смеялся, увидев растерянное лицо Гермионы. Хотя что там говорить, если он в принципе посмел не только прочесть её дневник, но ещё и высмеять каждую написанную строчку.       Тогда, стоя возле окна, опёршись о стену, и наблюдая своим холодным мрачным взглядом за её реакцией, он выглядел не тем парнем, которого Гермиона так ласково представляла во снах. Он был в десятки, в сотни раз хуже её идеала. Кто знает, может все те мысли о «не таком» Малфое – лишь глупая попытка убедить себя, что плохой мальчик на самом деле не такой уже и плохой?       Он проедал её стальным взглядом. Не просто прямой взгляд в лицо, совсем нет, - он прожигал её грудную клетку, стараясь добраться до сердца и расплавить его. В его взгляде не было сожаления, укора, презрения. В нём была насмешка – отчаянная и пресная.       На вкус ты такой же пресный, Малфой?       Глупые воспоминания, нелепые чувства – всё вместе так часто напоминали Гермионе о той роковой ошибке, о любви к Драко и его насмешке. И под конец своего небольшого отпуска, Гермиона пришла к выводу, что лучшей защитой будет – игнорирование.       Внутри то и дело теплилась надежда – вдруг он осознал всю глупость своего поступка? Возможно, он понял, что так нельзя? Единственный орган, всё ещё не околдованный этим сладким дурманом любви, её ум, говорил только то, что это – глупая попытка оправдать его, найти хотя бы что-то хорошее в человеке, который понятия не имел, что такое «хорошо».       Скрепя сердце, отталкивая все навалившиеся разом ощущения – тягости, мучения, боли, - как бы сильно она не хотела наплевать на всё случившееся и, как глупый маленький щенок, кинуться к Малфою, поджав хвост, Гермиона сделала только одно правильное заключение:       Если Драко Малфой высмеял её чувства, значит она больше никогда не будет подвластна им.

***

      В голове постоянно звучал внутренний голос – с укором и презрением к самому себе. Драко Малфой был разочарован – своими действиями и своими мыслями. Каждым своим поступком и, в конце концов, самим собой.       Как это назвать? Глупый мальчишеский поступок? Желание задеть за живое? Высмеять?       Читая дневник Грейнджер, он не чувствовал ничего, в голове пробегали строчки – аккуратно написанные, слегка вычурные, где-то ласковые, а где-то грубые. Она писала о нём так, как могла написать только Грейнджер. Но внутри не дрогнуло, не было смешно или приятно, ему было никак. Но почему-то все эти слова, буквы, её аккуратная Д, - настолько сильно въелась в мысли, что он не мог забыть о них.       Прокручивая вновь и вновь описание его ключиц, рук, вен, глаз, его губ, он думал о каждой написанной букве – продолжая ничего не чувствовать.       Хотелось выплеснуть все эти эмоции куда-то, выбить эти чёртовы словечки нахер из головы, забыться. Но её чувства выжженой гравировкой остались в подсознании, как очередной балласт для него. И что делать дальше?       Хотелось содрать с себя заживо кожу, выблевать всё своё нутро, выплеснуть эту чёртову ненависть и непонимание куда-то. Возможно, в кого-то. Драко хотел найти оправдание – себе, своим действиям и мыслям. Он хотел увидеть её, выяснить, узнать, хотя бы просто наорать – от бессилия и беспомощности, от страдания и ненависти, которая сидит в его груди, цепкой хваткой взявшись за сердце и каждый раз болезненно сжимая лёгкие.       Грейнджер не появилась на завтраке на следующий день, её не было на занятиях и на репетиции. Макгонагалл, с явным укором в сторону Драко, сделала предупреждение и написала письмо в Министерство – так называемый отчёт о проделанной работе с Малфоем. Поэтому у него не было другого выхода и приходилось самостоятельно работать со всеми, кто участвовал в спектакле.       Было сложно – гриффиндорцы откровенно пасовали, показывая всё своё презрение к нему, слизеринцы по своей сути были просто ленивыми. Остальным ученикам пока что не были даны роли.       Понемногу Драко втягивался, углубляясь в историю спектакля, в понятия добра и зла, ему казалось абсурдным подобное. Но назад пути не было – он старательно разучивал роли вместе с другими учениками, истощая себя на репетициях. И придя в свою спальню, вместо сладкого крепкого сна, он продолжал истощать себя мыслями о грёбанной Грейнджер.       Ему не нужны были эти мысли.       Нудные, однотонные, постоянно лишь о ней. Он, кажется, даже выучил её поведение и внешность, отмечая для себя ранее скрытые от глаз вещи. Драко понемногу нырял в омут, из которого больше нет выхода.       Он понимал это и поэтому вместе с чёртовыми надоедливыми образами и мыслями, он крутил лишь одно – Гермиона Грейнджер грязнокровка, порочащая его сознание и его чувства.       Гермиона Грейнджер не достойна даже малейшего внимания.       Он заучивал это как мантру, священное слово. Он учил это день за днём, все семь дней, пока Гермионы не было в школе.       Он засыпал, представляя, как измывается над ней, как калечит её – своими словами, действиями, поступками. Он наслаждался её видом – испорченным, грязным, совсем не-гриффиндорским. Просыпаясь, в груди всё ещё было тепло от осознания и фантазий, от грязных мыслей, что так въедливо возникали в голове. Сны были яркими – будто всё, что он делал с ней там, могло происходить на самом деле.       Ночь за ночью, день за днём, Грейнджер жила в его голове, сначала – в запертой темнице, где он держал её, чтобы ядовито выплеснуть всю ненависть. Но с каждой новой фантазией – она становилась всё ближе к нему, настолько близко, что он мог коснуться её и почувствовать настоящее тепло, исходящее от её щёк, мог разглядеть и посчитать все эти трещинки на ярко-розовых губах.       А потом она появилась. Совсем неожиданно он столкнулся с ней в гостиной Гриффиндора, когда она, сияющая и беззаботная, выходила со своей спальни. Ему казалось, что все те мысли в его голове о ней, внезапно стали появляться снаружи, будто какая-то галлюцинация, и Драко всерьёз подумал, что даже выучил её запах.       Но Гермиона громко рассмеялась, подхватывая под руку Парвати Патил, и уходя из башни, даже не взглянув на Драко. И тогда он понял, что это совсем не его сон, не галлюцинация или воспоминания, это реальность, в которой Гермиона Грейнджер просто прошла мимо, мило общаясь со своей подружкой. А Драко Малфой даже не мог ничего выдавить из себя.

***

      Возвращаться было слишком тяжело – Гермиона не понимала, что делать дальше, какими будут её первые действия, но она знала точно, что теперь никаких слов, обращённых к Малфою, не будет. Никаких реакций, никакого повода снова насмехаться над ней. Конечно, чувства никуда не исчезнут, она не сможет перестать думать о нём. Но разве самому Драко Малфою стоит знать об этом?       Итак, всё, что ей нужно – максимально игнорировать его.       И, Мерлин, как же сильно хотело выпрыгнуть её сердце, когда она увидела его в гостиной, беззаботно шагающего к выходу. Она взглянула на него буквально на секунду, а потом – просто забыла о его существовании.       Забыла о том, кто такой Малфой, и почему она должна обращать на него внимание. Гермиона помнила лишь о том, что ни за что в жизни больше не подастся своим эмоциям. Она подхватила Парвати и пошла к выходу, намереваясь демонстративно пройти мимо него.       Они отправились в Библиотеку, Парвати рассказывала о том, какие предметы были на этой неделе, что нужно сделать и какие темы они проходили. Гермиона не хотела пропускать ни секунды учёбы, но мысли о Малфое поселились в ней. Даже так, совсем не задумываясь о том, что он делает сейчас, какие у него планы, о чём он думает, - закрывая глаза, Гермиона видела его силуэт.       Постоянно думала о том, что он думает сейчас, когда она вернулась? О чём думал, когда её не было? Возможно, лёжа в своей постели он думал о ней?       Бред, Грейнджер.       Лежащий в башни Гриффиндора слизеринец, да ещё и не просто слизеринец, а Драко Малфой, думающий о Гермионе Грейнджер, чувства которой унизил и растоптал при всех, специально. - Гермиона? – пискливый голос Панси разрушил все образы. – Я бы хотела с тобой поговорить…       Грейнджер нахмурилась, услышав своё имя из уст слизеринки, но прошептала Парвати просьбу оставить их на пару минут. - О чём? – недоверчиво спросила Гермиона, когда Патил скрылась за стеллажами. - Тот момент, с тем дурацким представлением, - Паркинсон замялась, присаживаясь за стол к Гермионе. – Эти два дурака сказали мне, что это поможет мне вжиться в роль настоящей гриффиндорки, что это часть сценария и главная репетиция. Я даже подумать не могла, что это как связано с тобой!       Когда она забрала дневник у Малфоя, не было сил держать свои эмоции, и девочки видели её состояние. Гермиона позволила себе расплакаться перед всеми, даже перед Панси, но она мило успокаивала её, не понимая даже, что происходит. А потом, когда увидела Панси, сидящую за столом в кабинете сто сорок шесть, всё хорошее впечатление мигом улетучилось, оставив лишь непонимание и пустоту, вместе с осознанием, что слизеринцам действительно нельзя верить.       Но если Панси сейчас говорит правду, то совсем нет смысла обижаться на неё или быть о ней плохого мнения. В конце концов, понимая, на что способен Малфой, Гермиона совсем не удивлена такому обману. - Ничего, совсем пустяки, - тепло улыбнулась Гермиона. – Я думаю, это всего лишь глупости, не достойные нашего внимания. Забудем об этом?       Сил думать об этом – не было. Не было желания копаться в том, что разрушило её в один миг. Гермиона не хотела признавать, но было очевидно – тот поступок Малфоя сильно пошатнул её. И пускай она не хотела об этом думать, но ей было безумно неприятно получить такой удар под дых на глазах у всех её друзей и знакомых.       Пускай Панси и была там, Гермиона совершенно не хотела винить её в этом, потому что понимала – единственный, кто виноват во всём, сейчас сидит в Башне Гриффиндора и наслаждается своим идиотским поступком.       Но даже об этом думать ей не хотелось, потому что самое тяжёлое испытание ждало Гермиону впереди – зайти в кабинет сто сорок шесть, старательно игнорируя Малфоя, и просто держаться изо всех сил. Ноги дрожали от волнения и предвкушения, в горле пересохло, а кулаки сами по себе сжимались и разжимались.       Всё, что нужно сделать – протянуть руку и толкнуть дверь. - Я надеюсь, пока меня не было – вы репетировали и у нас тут будет не много работы, - громко произнесла, заходя в кабинет. – Ну давайте, по очереди? Кто первый? - Я, - сухо произнёс Малфой, наблюдая за её реакцией и надеясь выловить хоть малейшую эмоцию. - Хорошо, - улыбнулась Гермиона, осматривая всех присутствующих, но пропуская Малфоя, - начнёт Панси. Как с ролью Джинни?       Драко опешил, выгибая бровь и следя за руками и лицом Гермионы, которая изо всех сил старалась не показывать, что сейчас происходит внутри. А внутри бушевала буря – дикого желания взглянуть на него, увидеть в его глазах не насмешку, а что-то другое, что-то, от чего бы весь её план рухнул, и она бы сдалась. Но Гермиона понимала – ей нужно прекратить это, прекратить все эти мучения, потому что она никогда не увидит в его глазах что-то большее, нежели презрение.       Панси вышла на сцену и рассказывала свои слова, вытягивая буквы и ведя себя слишком по-слизерински. Гермионе хотелось рассмеяться от такого поведения и отругать Малфоя за то, что всё это время ни черта не сделал, а просто… а просто что? Что он делал, пока её не было? - Нет, Панси, - остановила её Гермиона, - нужно говорить не так… вычурно! Смотри, здесь слова должны быть с отчаянием в голосе, будто ты сейчас действительно можешь потерять любимого человека. - Но я не потеряю, - ответила Панси, смотря на Грейнджер с непониманием. – Как я могу показывать то, что не соответствует реальности? - Ну ты же умеешь фантазировать? – с явной надеждой в голосе спросила Гермиона.       Панси ещё тридцать минут пыталась научиться говорить правильно, выжав все соки из Гермионы. Потом они поучили некоторые заклинания, обсудили декорации с теми, кто был за них в ответе. Репетиция прошла на удивление хорошо и Гермиона была довольна собой – она смогла противостоять своим нелепым желаниям, побороть их и тягу к Малфою.       В кабинете никого не осталось, все ученики ушли по своим делам, а Гермиона, грустно улыбаясь смотрела на стоящее в углу сцены пианино. Когда-то давно, будучи ещё обыкновенной девчушкой, она училась играть на этом сложном инструменте, извлекая необыкновенные мелодии, окутывавшие её с ног до головы волшебством. Прикрывая глаза, как сейчас, она видела счастливые глаза родителей и свою улыбку, озаряющую всё вокруг.       Почему она перестала заниматься музыкой? Почему со временем тот огонь в её глазах – погас? И сейчас, будучи уже взрослой, она всё ещё надеется вернуться туда, в те времена, в ту Гермиону Грейнджер.       Неожиданное желание сыграть что-нибудь охватило её, окутав дурманящими воспоминаниями. Гермиона не хотела возвращаться туда, где когда-то были разрушены все её желания. Оказавшись в мире магии и волшебства, Гермиона поняла, что всё не так, как думают обычные дети, читая книжки про Питера Пена, фей и волшебные миры. Все волшебники совершенно не такие сказочные, а зло на самом деле намного сильнее, чем добро, и бывает так, что светлая сторона не всегда побеждает, а если и побеждает, то лишается многого.       Лавочка скрипела под натиском, прям как в детстве, когда Гермиона садилась играть в старом музыкальном классе со своим учителем. А пальцы, притронувшись к клавишам, неожиданно задрожали, предвкушая провал. Но глаза той девчушки, что так радовалась всему вокруг, вновь возникли в голове Гермионы, и она заиграла – совсем нелепо, забывчиво, неумело.       Заиграла лёгкую мелодию – воздушную, волшебную, напоминающую рассвет у моря, летние прогулки и звёздное небо. Дышать стало проще, а руки, казалось, совсем перестали дрожать. Она не помнила многого, но эта мелодия была любимой. Мама часто просила играть её, она закрывала глаза и рассказывала, что представляет – волшебные прозрачные крылья, фею, аромат лета, солнце.       Гермиона улыбнулась, доигрывая последнюю ноту. - Забавно.       Грейнджер вздрогнула, поворачиваясь к Малфою, который стоял недалеко, опёршись о стол, за которым она сидела на репетиции. Она кое-как переборола желание ответить ему, вспомнив, что не хочет даже говорить. Ни единого слова не проронит. - Чего молчишь, Грейнджер? – насмешливо, как обычно. – Это музыка, которая будет играть в конце спектакля? Или в начале?       Гермиона поднялась и с каменным лицом собрала свои вещи, направившись к выходу. Сердце бешено стучало в груди, намереваясь выпрыгнуть, сломать рёбра, выскочить прямо на пол, куда так нелепо Малфой его уронил в прошлый раз. - Если ты не хочешь отвечать мне, - он схватил её за руку, когда она уже взялась за ручку двери, - и не хочешь говорить со мной… То смею тебе напомнить, Грейнджер, мы должны обсуждать спектакль, а мой вопрос касался только его.       Грейнджер вздохнула, стараясь привести в порядок своё сердцебиение и сделать голос максимально холодным. Рука всё также была на дверной ручке, глаза прикрыты, а губы поджаты. Не хотелось с ним разговаривать.       Кому она врёт?       Хотелось. Безумно сильно хотелось. До дрожи в коленках и огромному страху, подступающему к горлу. Давящему, душащему.       Хотелось развернуться, смотреть ему в глаза – миллион лет, остаться на вечность на этом месте, остаться здесь. Навсегда.       Хотелось, чтобы он никогда не отпускал её руку, держал крепко, постоянно. Всю свою чёртову жизнь.       До чёртиков хотелось просто посмотреть на него. - Хорошо, - еле слышно и на выдохе. – Возможно, эта мелодия будет отличной для нашего спектакля, я обязательно подумаю об этом, Малфой.       Хотелось повернуться, посмотреть в глаза, показать, как же сильно её раздирало изнутри это давящее желание. Притронуться к нему – не так, не грубо, не от безысходности происходящего. Хотелось притронуться от безысходности чувств, от ощущения, что всё, что им сейчас нужно – прикосновения. Друг друга, манящие, желанные, чувственные, аккуратные.       Хотелось кричать. Просто так. Хотелось кричать на него – за то, что он такой тупой, такой заносчивый, такой – блять – невероятный.       Хотелось плакать. Потому что всё, что она испытывала прямо сейчас – никогда не будет понято им. Никогда Малфой не поймёт это жуткое желание, вселяющее неимоверный страх. Он никогда не будет понимать её желания посмотреть ему в глаза, потому что для него – это глупость, не имеющая никакого значения. - Отпустишь? – не отпускай. - Нет, - холодно отрезал, разворачивая её к себе.       Гермиона не ожидала, не придумала, что ей делать в такой ситуации и просто зажмурилась, подавляя в себе нелепое желание провалиться сквозь землю. Ей казалось, что, если бы сейчас из ниоткуда появилась чёрная дыра, способная засосать всё вокруг, она бы с радостью первая туда запрыгнула.       Драко больше ничего не делал. Он просто стоял, держа её за плечи двумя руками, и смотрел. Драко просто смотрел на неё.       Гермиона мысленно убивала себя, раз за разом, проговаривала то, какая она глупая. Она хотела открыть глаза, но ей действительно было страшно. Было страшно открывать глаза, смотреть на него, утонуть в нём. Было страшно нарушить своё обещание.       И ей не потребовалось бы делать это, потому что Малфой просто отпустил её, разжав свою хватку. Отпустил и вышел из кабинета, а Гермиона так и осталась стоять, нелепо зажмурив свои глаза, пока не прозвучал колокол, зовущий на ужин.

***

      Его руки дрожали, а сам он задыхался. Драко бежал – подальше от чёртовой Грейнджер, подальше от её дурацких выходок. Он бежал в своё подземелье, где он всё ещё оставался собой – тем самым Драко Малфоем, который всё и всех презирал.       Он всё ещё ощущал, как под его руками дрожит Гермиона, нелепо зажмуриваясь. Прикрывая на секунду глаза, он всё ещё видел её – отстранённую, холодную, не желающую и секунды стоять рядом с ним. - Блять! – зарычал, заезжая кулаком в стену.       Его разрывало. Но он не понимал от чего – от ненависти, от собственной никчёмности? Или всё же из-за того, что эта грёбанная сука Грейнджер смеет себя так вести с ним? Он не хотел насмехаться над ней, не хотел испытывать всё это, но почему она ведёт себя так?       Дышать становилось всё труднее, кулаки были красные от ударов об стену, а желание убить её прямо сейчас – невыносимым. В груди что-то давяще ныло, желая вырваться на свободу в виде крика или плача. Но Малфой не мог, просто не мог себе позволить этого.       Нет причин кричать – он просто впечатлился. Сегодня просто был трудный день, да?       А Грейнджер… Да пошла она нахуй, эта Грейнджер.       Вместе со своей любовью, со своими словами, со своей музыкой. Пусть она катится к чёрту и заберёт с собой всё то, что так сильно его терзает прямо сейчас. Пусть она никогда не возвращается сюда, пусть он никогда больше не увидит её. - Сука, - выплевал, закрывая глаза.       Внутри становилось холодно, боль сдавила сердце и лёгкие, а желание прикончить кого-нибудь пульсом отплясывало в висках.       Драко не понимал, что только что произошло и почему он сейчас испытывает всё это. Неужели она настолько сильно ненавидит его, что не может даже просто смотреть ему в глаза? Неужели всё, что он мог сделать – это вот так выплёскивать своё разочарование?       Он не испытывал ничего, читая её дневник. Не испытывал ничего, когда её не было в школе, и сейчас он тоже ничего не испытывал. Или просто врал себе? Может внутри было ещё что-то, помимо равнодушия? Может его желание быть холодным душило что-то внутри?       Открыться самому себе не было страшно, но Малфой не хотел этого. Просто, потому что не понимал, как ему справляться потом, если вдруг окажется, что всё, что он придумал себе – фальшь, не годящаяся ни на что?       Он чувствовал. Ему было непонятно за что его можно полюбить, за что его могла полюбить такая, как Грейнджер? За всю эту ненависть, что он выплёскивал на неё все эти года?       Он не хотел думать о ней, когда она уехала, но мысли сами возвращались к её лицу, к глазам, наполненным слезами, к удаляющейся спине. Мысли возвращали его к тому, что помимо насмешки и ненависти в тот день – он испытывал ещё кое-что. Что-то, что он заглушил тогда, и не хотел, чтобы оно всплыло когда-нибудь. Он испытывал желание уберечь её от этого.       Буквально на секунду он подумал о том, что ему хочется пойти за ней, остановить, успокоить, дать понять, что это всего лишь глупая шутка, которая ничего не значит. Дать понять, что… Что?       Больше ничего.       Он чувствовал себя виноватым, раздавленным. Он чувствовал себя полным олухом, потому что поступил с ней так. И каждый раз, когда он вспоминал это минутное чувство, задавался вопросом – почему он чувствовал именно это?       А сейчас, когда она вернулась вся такая… отрешённая. Когда она не хочет даже смотреть в его сторону, разве может он не испытывать горечи? Разве он может не думать о том, что ему жаль, что он так поступил? Драко Малфой – холодный, мрачный, полон ненависти, - ни за что бы никогда не думал об этом. Он бы никогда не признал, что ему жаль.       Значит это был совсем не тот Драко Малфой? Значит, всё это – лишь маска, вросшая в него, но такая непрочная, что совсем маленькое нелепое происшествие надломило её?       Малфой тяжело дышал, стараясь отогнать всё это от себя. Но он не мог. Не мог понять, почему в груди было так тяжело, а в голове всё крутилось вокруг Грейнджер.       Малфой сидел, опёршись о стену, и пустым взглядом смотрел вперёд – на все разрушения, на всю его прошлую жизнь, погребённую под завалами. Разрушившуюся в один миг и лишь от одного глупого, совсем нелепого осознания: здесь нет Драко Малфоя полного ненависти, здесь нет его прошлого, здесь нет ничего, что было им. И всё, потому что сложное уравнение оказалось чересчур простым.       Прошлого его нет, потому что теперь – он чувствует.