Devoid of humanity

      Новый день обещал быть особенным. Стоило электронным часам противно пропиликать семь утра, уже вошедшее в привычку за семь лет жизни и ставшее неотъемлемой частью бренчание мелодии будильника вытянуло из сонного царства монстра военной лаборатории. Взъерошенные волосы, больше напоминающие терновый куст, из которого, если хорошенько пофантазировать, вполне может выскочить какая-нибудь гремучая змея; помятое лицо, точно его обладатель всю ночь провёл под бульдозером — это лишь по ощущениям так, на деле же на щеках пара-тройка розоватых полосок отлёжанной кожи; ледяные глаза, готовые пронзить холодом душу и заморозить изнутри, и, конечно же, огромная львиная пасть, издавшая неслышимый человеческому слуху, но не менее громогласный рык. Чуя проснулся.       За все те годы, проведённые в этой богом забытой военной базе, эти подъёмы стали настолько обыденными, что не стоило бы даже обращать внимание. Но молодой Накахара — фактически, не Накахара, но так его порой называл профессор — просто-напросто заколебался. Вылезать из тёплых объятий одеяла не хотелось, а тащиться в тренировочный зал, где изо дня в день одно и то же? — избавьте! Была б его воля, он бы прирос к матрасу, слился бы с постелью и никуда не ходил. Не ходил бы и не смотрел на опротивевшее лицо какого-то отставного военного — боже, он был тем ещё садистом! Отжимания, число которых переваливало за несколько сотен, подтягивания в не меньшем количестве, пятьдесят кругов бега по периметру зала — создаётся впечатление, что из Чуи либо качка вырастить собираются, либо через день-другой сдадут в эксплуатацию японской армии, куда требуется заоблачная физическая подготовка. Но второй вариант парнишка мысленно зачёркивал — ему всего пятнадцать, не велик шанс, что возьмут!       Но сегодня всё было немного иначе. Не было стука в дверь, никто не врывался в комнату и тяжёлым басом не командовал идти на тренировку. Чуя настороженно поднялся, глянув сначала на часы, мол, не врут ли ему механизмы, а потом подошёл к двери, встав на цыпочки и выглядывая в решетчатое окошко. Дверь всегда запиралась снаружи и только снаружи открывалась, так что единственным вариантом, как можно было узнать о том, что творилось за пределами комнаты, было окошко. И, честно говоря, лучше бы Накахара не выглядывал. Его взгляду тут же предстали снующие туда-сюда люди, профессор Н, раздающий какие-то указания и параллельно говорящий по телефону, а главное, кучка незнакомцев, облачённых во всё чёрное и с тёмными очками на лицах. Доверия они не вызывали; скорее, глядя на них, хотелось вздрогнуть, как бы сбросив с себя воспоминания об увиденном, да отвернуться, забыв обо всём. Они пугали. Эти серьёзные лица, эти стрёмные серьёзные костюмы… и пистолеты, виднеющиеся на их поясах. Чёрт… Нехорошо.       Чуя сглатывает, резко отскакивая от окна, когда один из них поворачивает голову и встречается с ним взглядом. Подсознание кричит, что всё пиздец как плохо, что вот он, конец, сейчас черепушку пронзит пуля и не будет больше Чуи. Но какая-то часть души… загорается интересом. Ведь что-то новое не всегда должно быть опасным. Вот, к примеру, Рембо. Накахара в первую встречу, признаться, поначалу испугался, когда к нему пришёл незнакомый человек, а потом как-то разговорились, даже нашли общий язык. Вдруг эти… гангстеры, как мысленно он их окрестил, отнюдь не плохие ребята? Может, у них есть конфеты в кармане.       Мысленно отвесив себе пощёчину за идиотские мысли и догадки — серьёзно, конфеты? ну ты даёшь, Чуя-кун! — юноша перескакивает на кровать с грацией кошки, мгновенно изображая занятость. С небольшого письменного стола удачно так слетает книга, и парнишка быстро её раскрывает лёгким движением руки. Он читает, все видят? Вот и отлично. Он не шпионил, тому очкастому привиделось!       Но когда в двери поворачивается ключ — чёрт знает, сколько времени прошло, — у Чуи сердце в пятки падает, и он буквально может видеть, как ручка, словно в замедленной съёмке, опускается, как в щели между дверью и проёмом появляется носок ботинка; он невольно закрывает глаза, на периферии зрения замечая проникнувшую в комнату тень, как вдруг плеча касается рука, и это едва ли не заставляет вздрогнуть и сжаться в маленький комочек. — Чуя-кун. — Знакомый, практически родной голос звучит совсем близко, и он распахивает глаза, не утруждаясь скрыть крупицы испуга и волну удивления. Профессор! — Доброе утро.       Со вздохом облегчения парень произносит столь привычное «С добрым утром», моментально расслабляясь и опуская плечи. На какое-то мгновение он даже позабыл, что лицезрел суету за дверью, но мужчина, словно желая напомнить, внезапно заговорил, причём в голосе его были слышны нотки волнения. Накахара это заметил сразу. — Думаю, ты удивлён и дезориентирован в событиях. — Не то слово. — Он усмехается, проводя рукой по лбу и откидывая чёлку назад. — И я вполне разделяю твои чувства. — Н присел на кровать, сложив руки на коленях и сцепив пальцы в замок. Наигранно вздохнул. — Дело в том, что сегодня к нам заглянул наш давний знакомый, Мори-доно. Помнишь его?       Чуя кивнул, поморщившись при упоминании этого имени. Он хорошо помнил, какие противоречивые чувства он испытал в прошлый его визит. — Он важная шишка? — Скажем так, — профессор усмехнулся, потирая пальцы. — Господин Огай является главой очень большой и значимой огранизации и, в частности, личностью, для которой и был создан проект под кодовым номером А5158.       Рука невольно коснулась чёрных цифр на шее и легко провела по ним. Признаться, парень и сам не знал, для чего сделал это. Должно быть, для того, чтобы убедиться, что речь шла именно о нём.       Он знал.       Он прекрасно знал и уже давным-давно принял тот факт, что не является человеком, что был просто… просто жалкой пародией. Порой в голове проскальзывали мысли, что ему врут, что нарочно заставляют верить в то, чего на самом деле нет, но стоило дотронуться до номера, который сродни биркам, которые прикрепляют на уши животным на крупных фермах… В те секунды он сразу осознавал своё заблуждение. Вздыхал, пытаясь отогнать тягучие мысли, но не мог. Он представлял… Думал, каким мог быть его оригинал. Размышлял, как бы жил, не будь его домом лаборатория, а семьёй — профессор и его свита… Он не видел снов, про которые читал в книгах сотни раз. «Каково это — быть человеком? Настоящим. Не подделкой», — порой, глядя в потолок с проекцией ночного неба, он представлял, как лежит на травянистом холме, как в тишине ночи его окружает стрекотание сверчков и заунывное уханье сов где-нибудь на верхушках деревьев… Он думал, прикладывая руку к груди. Он чувствовал биение сердца, ощущал под кончиками пальцев едва заметные вибрации и думал, что, должно быть, человеческое сердце бьётся ровно так же, а может, и по-другому. Он желал узнать. Но желание было не более чем простым желанием. Его с самого момента создания учили, что человек свои прихоти обязан держать при себе. И он верил. Верил, забывая о своих думах днём и вспоминая лишь бессонными ночами, устремляя взор на небо, искусственное, но такое настоящее — он, правда, не знал, каким оно могло бы быть в реальности, но душа подсказывала, что так оно и есть. Какой-то внутренний голос, неслышимый, но ощущаемый где-то в самом подсознании, говорил, что звёзды выглядят именно так.       Лишь об одном Чуя никогда не спрашивал. «В чём, собственно, суть моего существования?» — иногда слова едва не слетали с кончика языка лёгким пёрышком, но он знал, что поднимать эту тему было запрещено. «Это секрет» — ответил ему профессор однажды, когда он мимолётом задал этот вопрос, и лицо его было совсем не таким, как всегда. Он сердился. Злился. Негодовал. Чуя может привести ещё кучу синонимов, но в тот день он чётко уяснил одно: это — секрет, который он не узнает никогда. Как оказалось, судьбою предписанный момент познания просто ещё не наступил тогда.       А сейчас, досадно поджимая губы, он, наконец, понял, для чего был создан. Он рождён лишь для того, чтобы стать игрушкой, марионеткой в руках ненавистного ему человека. — Ты расстроен, Чуя-кун. — Нет… — Это не вопрос, а утверждение. Ты расстроен.       Голос профессора звучал ровно. Его умениям может позавидовать любой, ведь не каждый способен сохранить столь спокойное выражение лица в такой волнительный ситуации. По Чуе было видно, как внутри него боролись чувства. Он то хмурился, то закусывал губу и сам не замечал того, как похрустывал костяшками пальцев. — Я прекрасно понимаю тебя, — снова заговорил он. — Но твои личные взгляды на жизнь не должны мешать нашему с ним договору. У нас контракт, понимаешь? Когда-то это должно было случиться, хочешь ты этого или нет. — Я понимаю, — со вздохом ответил А5158. Он отполз к стене и откинул голову, глубоко погрузившись в себя, будто пытался спрятаться от неминуемой судьбы. — Отлично, — тон профессора стал ещё холоднее. Нет, это больше не тот человек, который воспитал Чую. Теперь в нём ощущался совсем другой, незнакомый… и от этого становилось лишь больнее. — Сегодня тебя заберут.       Слова, как гром средь ясного неба, обрушились на него. Он бессильно поднял голову, встречаясь растерянным и абсолютно разбитым взглядом с пустыми глазами профессора, и так же бессильно уронил её на грудь, едва слышимо проговорив: «Хорошо».       «У меня и не было особого выбора», — застыло в мыслях, когда Н, поднявшись, разгладил несуществующие складки на брюках и покинул комнату, громко щёлкнув ключом в замке и бросив Чую наедине со своими мыслями. Это подло. Ужасно подло и горько.

***

      В этот день всё было по-другому. К Чуе без конца залетали учёные, измеряли жизненные показатели, проверяли здоровье. Будто за ничтожные часы хотели превратить его в идеал, внести финальные штрихи в своё творение. Профессор больше не появлялся. Конечно, какое ему дело до объекта 5158, когда на шее груз необходимых к сбору документов, когда работы по горло и просто не хватает времени на своё творение.       Накахара не должен на него злиться. Но в сердце всё равно пчелиным роем притихла обида. Казалось бы, что такого: подумаешь, оставил одного, Чуя ведь давно не ребёнок. Он поступал так сотни раз, и этот, по факту, совсем не отличается от предыдущих. Просто он… просто он последний.       Парень назвал бы себя эгоистом. Стены лаборатории стали ему домом, и покидать их, пусть это и было целью его недолгой жизни… В душе он чувствовал, что когда-нибудь выйдет в свет, оставит позади маленькую комнату с голограммой за окном и узреет, наконец, настоящий, подлинный мир. И наступившее моральное опустошение явно вызвано его эмоциональной неготовностью. Физически он-то готов в любой момент — пакуйте его, пока свеженький! — а вот сердцем он всё ещё не простился с этим местом.       Подумать только… Новый мир, новые возможности… Ведь это то, о чём он читал в книгах, то, о чём думал бессчётное множество раз, так почему сейчас чувствует себя так неуверенно? И должен ли себя так ощущать человек? Настоящий, рождённый людьми, окружённый заботой семьи и родными лицами. Что творится внутри живого человека, когда приходит пора расставания? Если все описанные в романах чувства — правда, то Чуя должен был ощутить себя настоящим, а не пустыми глазами смотреть на белизну стен, на письменный стол с так и не дочитанной новеллой. Будет ли возможность закончить начатое?       Что вообще он должен ожидать?       До боли закусив губу, он понимает, что абсолютно запутался. Мысли связались в грёбаный Гордиев узел и камнем осели на сердце. Хоть лбом о стену бейся. Нет, он абсолютно не готов выйти из клетки, оставьте его в покое! Он птица, что всю жизнь провела за решёткой, но вот дверца открыта — а дальше что? Крылья не раскроются, не поднимут ввысь. Пташка не обучена птичьей жизни.       В конце концов, Чуя ловит себя на том, что ногтями впивается в мягкие ладони. На коже остались кровоточащие полумесяцы. Чёрт… Он испортил «идеальный» образ.       Судорожно вздохнув и запустив пальцы в волосы, он несильно оттягивает их у корней, злобно приговаривая: «Соберись, соберись, тряпка!»       Он делает медленный выдох, чувствуя, как подрагивают губы. Он, чёрт побери, волнуется. Разве не так ведут себя люди? Берёт книгу, открывает на последней прочитанной странице и впивается глазами в строки, желая хоть чем-то отвлечь себя до роковой минуты. Не выходит. Буквы слепляются, путаются в непонятные слова, и вскоре мозги снова занимают волнующие его мысли.       Если это продолжится ещё хоть немного, он, безусловно, взойдёт на путь поехавшего. Просто невыносимо вот так сидеть в бездействии и мучаться от того, что, вообще-то, ещё даже не случилось. Во всём надо искать плюсы. Поэтому, изобразив расслабленность хотя бы для того, чтобы немного остыть, Чуя спокойно садится на кровать, разглаживает под и рядом с собой складки примявшегося одеяла и закрывает глаза. Хорошее, только хорошее.       В сознании всплывают образы людей, незнакомых, но довольно приятных на вид. Их голоса слышны будто через толщу воды, но это не мешает различать подбадривания и просто ласковые слова. Их лица не видно, они размазаны, и так, наверное, даже лучше, ведь порой в незнании жить легче. И Чуя правда не понимает, кто они и зачем он из раза в раз представляет их, но в глубине души ощущает тепло и заботу, исходящую от них. Их руки, должно быть, тёплые, поэтому он рисует в сознании, как его щек касаются мягкие пальцы, как его прижимают к груди, горячо обнимая. Неосознанно он обнимает себя руками, помогая воображению. Вот они, эти нежные прикосновения, эти любящие прикосновения губ ко лбу… Как, должно быть, приятно ощущать поцелуй… Он ведёт пальцами вверх, задерживаясь на плече и игнорируя чертовски холодные кончики пальцев, а после касается губ, слегка оттягивая нижнюю. Поцелуй…       Встряхивает головой, и выдумка тут же рассеивается, как утренний туман. Лишь слышит тихий голос из глубины сознания: «Ты справишься» и, медленно моргнув, подавляет улыбку, что расцветает на губах. Безусловно, он любил мечтать. Особенно в те моменты, когда, казалось бы, весь мир превращается в колючие заросли ежевики и пахнет холодом.       Больше А5158 не волнуется. Даже тогда, когда слышится роковой щелчок ключа, даже тогда, когда мучительно медленно раскрывается дверь, наполняя комнату голубоватым светом из коридоров подземной базы, и даже тогда, когда на пороге вырастает фигура черноволосого мужчины в пальто с алым шарфом поверх него. «Давно не виделись, Мори-доно», — думает Чуя, на деле же давя самую доброжелательную улыбку. Они оба знают, что это лишь паршивая игра, спектакль, который подходит к концу.