Devoid of humanity

      Неизменные серые стены давили на сознание, будто весь кислород внутри них, в этой маленькой комнатушке, кончался с каждым вдохом. Тюя не знал, как долго находился здесь. В его распоряжении была лишь небольшая уборная, кровать, прикреплённая к стене, крошечный столик, на котором три раза в день появлялась тарелка с непонятной субстанцией, которая должна была быть едой, и окно. Простая оконная рама, за стеклом — никогда не меняющийся пейзаж. Это была лишь жалкая голографическая проекция берега моря, где не было различий между днём и ночью — время застыло, и то ли рассвет, то ли багровый закат брезжил над поверхностью воды.       Сонные глаза едва видели. За несколько дней, проведённых в этой камере, Тюе вкололи огромное количество снотворного и успокоительного. Блестящие когда-то ярко-голубые глаза затянула мутная пелена, огненные волосы потускнели, кожа стала бледной, как фарфор. Теперь мальчик сам чем-то напоминал коллекционную фигурку: почти не шевелился, находясь в одном положении по несколько часов, бесцельно смотрел на дверь с решетчатым окошком, через которое к нему периодически заглядывали совершенно незнакомые лица исследователей.       Возможно, внутри он неистово кричал, но внешне его состояние никогда не менялось; не было ни эмоций, ни криков, ни мольбы о спасении. Мальчик просто бесчувственно созерцал окружающие себя предметы, ничего не говоря. Кукла. Безжизненная кукла, когда-то бывшая человеком.       Холодными пальцами он обнимал себя за плечи, порой забиваясь в угол комнаты. Почти не ел. По несколько раз в день его посещали люди в халатах, собирая разные данные: частоту сердечных сокращений, давление, температуру тела, брали анализы крови, протыкая пальчик иглой и выдавливая алые капельки руками в белых медицинских перчатках. Мальчик не запоминал, что с ним делали. Никак не реагировал на то, что с ним делали. Просто смотрел на посещавших его людей остекленевшими, будто рыбьими глазами, и иногда шевелил потрескавшимися губами, о чём-то безмолвно прося.       Однажды его водили в другую комнату. Она была светлая, стены украшал белоснежный кафель, а на потолке вместо одинокого светильника в бетон были встроены огромные квадратные лампы.       Тогда его уложили на кресло. Жёсткое, обитое противной голубовато-зеленой клеёнкой. Привязали руки и ноги, но это явно было лишним — Тюя и не собирался двигаться или бежать. Словно смирился. Или не до конца осознал, что с ним происходит.       Пустыми глазами смотрел в потолок, медленно и глубоко дыша, пока профессор и его ассистенты проводили обследования, наводя поочередно непонятные аппараты. Рентгены, всевозможные облучения — ребёнок терпел всё, не выказывая недовольства, и молча мотал головой, когда спрашивали, не нужно ли ему что-нибудь или не больно ли.       В его комнате иногда появлялись игрушки — плюшевые медведи, зайцы, пластмассовые зверушки. Артюр, периодически посещая мальчика, с горечью смотрел на то, как он с каждым днём всё увядал, как цветок, лишённый света. Пропал тот золотистый блеск волос, исчезла искра в глазах, которая была видна на фотографии в его досье. Рембо чувствовал вину. Впервые, наверное, в жизни. И ничего не мог с собой поделать. Поэтому приходил вновь и вновь, стоя у двери Тюи десятками минут и наблюдая, не желая оставлять ребёнка одного. Он ведь даже не знал, что находился глубоко под землёй, в тайной военной лаборатории. Бедное дитя…       Рандо лишь до боли закусывал губу, отводя взгляд, когда, плутая на улицах Йокогамы, видел на столбах листовки. «Пропал ребёнок, рыжие волосы, голубые глаза…» Его сердце каждый раз сжималось при виде этих чёртовых бумажек, при взгляде на эти глаза, смотрящие на него с фотографий и словно бы молящие: «Спасите»… Эти глаза преследовали его во снах. Глядящие из темноты, яркие и голубые, как два сапфира… Эти маленькие ручки с тонкими запястьями, тянущиеся за помощью… Эти губы, этот голос, шепчущий: «Ты — мой губитель». Рембо сходил с ума. Даже компания Верлена не могла отвлечь его от постоянных мыслей о мальчике.       Именно поэтому убийца должен быть бесчувственным.       А потом случилось то, чего никто не мог ожидать.       Уже ставшая привычной дорога до старого сарая, под которым спрятана огромная лаборатория; такой обыденный спуск на лифте в подземелье; въевшийся в слух стук каблуков по кафелю; всё те же белые стерильные стены. Но в тот день всё было по-другому. Люди суматошно носились по лаборатории, разговоры смешивались и путались, стоял гул и паника. А потом Артюр понял.       На операционном столе лежал Тюя. Из его запястий торчало множество игл, катетеров, господи, всего, что только можно прикрепить к руке; из вен выходили трубочки с жидкостями, а глаза были накрыты тёмной лентой. Профессор с нечитаемым лицом наблюдал за всей картиной, стоя у стены, пока его ассистенты крутились над ребёнком, как стая стервятников над падалью.       Помещение разрезал пронзительный писк.

Сердце Тюи остановилось.

      Внутренности Рандо в один миг потяжелели и словно рухнули вниз. Глаза непроизвольно округлились, а рука сжала пальто на груди.       Нет. Нет.       Так не должно было случиться.       Внутренне он разрывался между необъяснимым желанием подойти ближе и бежать со всех ног, но он просто стоял, шокировано распахнув глаза и глядя сквозь круживших людей в белых одеяниях. Спокойный и чересчур умиротворенный вид мальчика… Бледное исхудавшее лицо… И скрытые под повязкой глаза… Эти чёртовы голубые глаза…       Рандо так и остался неподвижен, даже тогда, когда в лаборатории воцарилось гробовое молчание, даже тогда, когда холодеющее тело мальчика унесли за пределы видимости, даже тогда, когда помещение практически опустело, не считая пары молчаливых исследователей, которые отключали аппаратуру и приводили всё в порядок.       Семь лет… Семь лет и девять месяцев… Столько было Тюе.       В горле встал ком при мысли об этом. Артюр развернулся и безмолвно скрылся в длинном коридоре, не сумев больше оставаться там. От стен лишь отражались его отдаляющиеся шаги.

***

      Как выяснилось, мальчик скончался от категорически не рекомендованного смешивания снотворных препаратов с успокоительными. Одновременный приём адской мешанины привёл к нарушению работы центральной нервной системы, и сердце Тюи попросту не выдержало нагрузки. И во всём виновата неопытность персонала. Профессор, отвечавший за проведение эксперимента, в тот же день вычислил идиота и немедленно уволил. Но душа его была спокойна: всё, что необходимо было для окончания операции, им удалось получить. Печальное событие, но на этом жизнь не заканчивается.       Проходит месяц, другой, зима сменяется весной, всё цветёт и дышит жизнью. Время течёт безустанно, как горный ручей.       И эта весна приносит, наконец, плоды дьявольского эксперимента, являя свету образец А5158 — рыжеволосого парнишку, с бледной кожей и большими голубыми глазами. На вид ему не больше восьми, хотя на самом деле жизнь в этом теле зародилась чуть больше трёх месяцев назад. Технологии, во многом превосходящие все имеющиеся открытия в области науки, лучшие специалисты со всего мира в генной инженерии, конфиденциальные данные, хранящие в себе секрет к созданию невозможного, — и генная инженерия являет криминальному миру своё лучшее творение.       Совершенный.             Идеальный.

Точная копия.

      Точь-в-точь, как Тюя, вот только он давно уже мёртв. Это — Чуя. Искусственно выведенный человек, за столь короткие сроки выращенный до возраста своего оригинала. Отличить его практически невозможно — полностью идентичное лицо, тот же взгляд, холодный и колкий, как льдина, те же медные локоны, слегка кудрявые, спадающая на лицо пушистая чёлка и аристократически бледная кожа.       В тот день, двадцать девятого апреля две тысячи восьмого года, он впервые вдохнул; раскрыл лазурные глаза, оглядываясь на окруживших его людей, и понял, что наконец свободен от объятий тёмно-синей жидкости, в которой был создан.

***

      С того самого дня Чуя поселился в комнате с видом на море. Лазурные глаза с интересом изучали интерьер, тонкие, слегка посиневшие пальчики изучали все неровности, бледно-розовые губы шевелились, словно желая произнести первые слова.       Он был как новорожденный ребёнок. Только большой. Нельзя было допустить, чтобы мальчик вырос умственно отсталым, поэтому его обучением занялись лучшие специалисты в самый день его появления. Он был способным существом. Через месяц он уже мог разговаривать, как полагается детям его возраста, через два — читать, а через полгода — писать, причём каллиграфическим почерком и с поразительной грамотностью. Казалось, все правила, наставления и уроки импровизированных учителей он усваивал мгновенно. С каждым днём в его глазах появлялся всё больший интерес к окружающему миру, а в движениях — уверенность и гибкость. Ежедневные физические тренировки сделали его не по годам сильным, и в этом, скорее всего, большую роль сыграло то, что он не был обычным человеком. Можно сказать, что и человеком-то он не являлся.       Но он всё ещё оставался слишком юн. Слишком много всего нужно было узнать. Поэтому в его комнате всегда были книги, в которых он находил ответы на все интересующие вопросы. И это всё… действительно поражало.       Мужчина в белом халате, периодически посещающий его и проводящий с ним различные беседы — интересные и не очень; о природе, о прочитанных книгах, о мыслях, — назвался профессором Н. Цвета воронова крыла волосы, всегда спокойная полуулыбка на губах и ласковые тёмные глаза — таким нарисовал в своём сознании его Чуя, каждый раз безумно радуясь, когда тот заходил к нему. Ведь он, по сути, был его единственным другом и близким человеком. Хоть никаких слов и даже просто мыслей об этом не было сказано вслух.       Но именно это Чуе и нравилось — он мог принимать заботу друга, как нечто само собой разумеющееся. Он был уверен, такие же чувства испытывал и Н, судя по тому, сколько эмоций тот иногда передавал. Порой он просто садился рядом, поднимал своё создание и сажал к себе на колени, мягко поглаживая по голове и спрашивая, чего нового узнал он и о чём бы хотел спросить. И Чуя спрашивал. Даже то, до чего догадывался сам. В самом диалоге с профессором он черпал навыки, которые помогали ему лучше понимать речь, вникать в подтекст и просто красиво излагать мысли. Он учился, как это делают обычные дети, и, если не знать всей подноготной, мальчика запросто можно принять за настоящего человека, когда как он — всего-навсего плод эксперимента.

Июнь. 2010 год.

      В тот месяц было особенно скучно. Когда комната изучена настолько, что можно по запаху определить, что и где находится; когда все книги прочитаны по несколько раз и чуть ли не назубок выучены; когда картинка за искусственным окном сменилась, наконец, на ясную лесную поляну с пеньком и зарослями папоротника, в дверь зашёл абсолютно незнакомый человек. Чуя настороженно подтянул ноги под себя и приподнялся — он лежал на животе и пытался срисовать пейзаж за стеклом. — Привет, — негромко произнёс незнакомец, двигая стул из угла комнаты на середину и осторожно садясь, сложив руки на коленях. Мальчик обратил внимание, как мужчина, видимо, нервничая, потирал пальцы.       И было в нём что-то… знакомое. Длинные чёрные волосы, водопадом стекающие по плечам и слегка вьющиеся; клетчатое серое пальто, хотя на дворе, если верить профессору, жаркое лето, и взгляд, взволнованный и печальный, но такой знакомый-знакомый. Чуя ощутил дежавю, глядя на него, но тут же фыркнул, отворачиваясь. Не хотел показывать чрезмерную заинтересованность. Но его можно было понять: сидел два года в бетонной коробке и из людей видел лишь профессора да нескольких исследователей, помогавших ему. — Как себя чувствуешь? — спросил мужчина, явно желая начать разговор, но не зная, с чего. Чуя ещё не видел, чтобы взрослый человек выглядел таким взволнованным, поэтому, посмотрев сначала на картинку за окном, а после на свой рисунок и поняв, что завершить картину можно и потом, поднялся и принял удобную позу: свесил ноги с кровати, закинув одну на другую, и упёрся руками в матрас, заглядывая так называемому гостю в глаза. — Довольно неплохо, — спустя какое-то время молчания ответил он, потерев шею, как обычно, с левой стороны, именно в том месте, где был написан его номер. Чёрные буквы, гласящие «А5158», выглядывали из-под изящных пальцев. — Мы встречались раньше? — решил сразу спросить он, чтобы не томить себя догадками. — Что?.. А, нет… нет, конечно… — это прозвучало слегка неуверенно, но мальчик не придал этому значения. — Я Артюр. Артюр Рембо, — представился он, и только сейчас Чуя заметил в его руках пакет. Заметив, как заинтересованно он переместил взгляд на него, Рандо незаметно усмехнулся в умилении, доставая содержимое. — Я тут подумал, что тебе, возможно, скучно здесь, вот и… вот и решил сделать маленький подарочек.       В его руках оказалась книга, с яркой обложкой и крупными буквами. «Всё о Японии. Энциклопедия». Довольно… интересно.       Мальчишка неуверенно глянул на него и протянул руку, получая книгу и тут же раскрывая. Цветные и такие красочные иллюстрации сразу бросились в глаза. Чуе пришлось приложить немного усилий, чтобы не повести себя грубо и не начать поедать страницу за страницей прямо сейчас. Такой книги он ещё не видел! До этого к нему попадали лишь детские сказки да слишком трудные для понимания исследования учёных. — Спасибо, — буркнул он, откладывая подарок на постель и перемещая взор снова на Артюра. Знал бы он, как внутри всё сжалось, стоило поймать на себе пристальный взгляд сапфировых глаз. — …не за что, mon chéri, — помедлив, ответил он, сумев пересилить себя и потрепав мальчишку по волосам. Тот хмыкнул, но не отстранился. Теперь его заинтересовал неизвестный доселе язык, слова, которыми назвал его таинственный и оттого ещё более интересный мужчина. Профессор, наблюдавший за этой сценой через камеру наблюдения, сидя в своём кабинете, тихо хмыкнул, открывая дневник в тёмной кожаной обложке и что-то бегло записывая.

Ноябрь. 2011 год.

      Стук в дверь. — Могу я войти? — Bien sûr, — без акцента отвечает Чуя, вскакивая с кровати и переставляя стул на центр комнаты. Он ждал.       Рембо не появлялся несколько месяцев, и за это время одиннадцатилетний мальчишка успел соскучиться. Будь они в других условиях, он бы обязательно прыгнул мужчине на шею, обнял бы, сказал, что так многое желает рассказать, но… Но сейчас он просто скромно здоровается, даже не протягивая руку для пожатия — ему нельзя, ему запретили.       Артюр достаёт из кармана всё того же пальто свёрток конфет. — Прямиком из Франции, — говорит он, с мягкой улыбкой передавая их Чуе. — С миндалём и изюмом, как ты любишь.       Чуя весь светится. Восторженно произносит слова благодарности. В стенах лаборатории, ставшей ему домом, сладости, да и вообще любая нормальная еда — редкость. За стенами подземной базы Артюра ждёт Верлен, смиренно прикрывший глаза и скрестивший руки на груди. Он и не вспомнит, наверное, завтра, но эти конфеты пришлось покупать прямо во время миссии, чтобы не опоздать к закрытию кондитерской…

Сентябрь. 2012 год.

      Обыденное существование в одинокой комнате скрашивают посещения Артюра. Пару раз с ним приходил высокий блондин, разговаривая на французском и удивляясь, насколько хорошо этот язык освоил Чуя. Конечно, ему-то делать нечего, и целыми днями он зубрит всё новые и новые слова, пробует читать французскую литературу, даже пробует создавать свои произведения, но каждое такое в конце концов отправляется в мусорное ведро, превращаясь до этого в жалкий смятый комочек.       А в один прекрасный день вместе с профессором приходит новый человек. Мори-доно. Не слишком высокий, но и не низкий, с волосами по плечи, которые он в процессе разговора завязал в миниатюрный хвост, с холодными сиреневыми глазами и тяжёлым взглядом. Чуя бы съёжился, если бы такое обращение было позволительно. Он не мог упустить из виду, в каком напряжённом состоянии был господин Н, находясь рядом с этим человеком. И поэтому Чуя решил не показывать характер, а скрыть всё за маской милого покладистого ребенка.       Огай не пробыл с ним долго. Всего лишь задумчиво осмотрел комнату, в которой жил мальчик, сделал мысленные выводы, задал пару-тройку типичных вопросов типа «Чем занимаешься обычно?» или «Есть ли любимая книга» и, простившись, ушёл, оставив после себя необъяснимое чувство тревоги, которое исчезло только спустя час, когда Чуя наконец решил вернуться к изучению французского. Ему нравился этот язык и звучанием, и тем, что на нём можно поговорить с Верленом и Рандо как бы засекреченно, как это делали иностранные шпионы в его любимых романах.       В конце концов, романы — это своеобразное окно во внешнюю среду, благодаря которым мальчик понемногу познаёт мир за стенами лаборатории, всё больше и глубже вникает в суть людей и всё сильнее понимает мир. Жить в неведении противно. Ощущаешь себя зверем в клетке. Но неведение — это лучше, ведь о том, что ждёт Чую через несколько лет, лучше не знать.