Devoid of humanity

      Резко распахивая глаза, Чуя вскакивает и, не рассчитав сил, падает откуда-то и несильно ударяется. Вокруг темно, не видно даже собственных рук. Его поглощает звенящая тишина, она везде. В ушах, как телевизионные помехи, всё шумит-шумит-шумит. Голова кружится, ему вообще непонятно: стоит он, сидит или лежит. Как в подпространстве каком-то, в чёрной дыре. Словно завяз в болоте и никак не может спастись.       Всё тело ужасно болит. Кости хрустят при малейшем движении.       Ах, должно быть, он умирает.       «Да, скорее всего, это смерть», — думает он, и, честно говоря, эта мысль его немного успокаивает. Стоя на крыше и шагая вниз, он боялся больше всего на свете, что не сможет умереть моментально, и он будет корчиться в агонии, пока кости будут рассыпаться, а кровь — расплываться алой лужей от столкновения с асфальтом.       Ничего не происходит даже тогда, когда он на пробу шевелит пальцами и моргает. Всё так же темно, всё так же больно и словно бы нечем дышать.       «Нет сомнений, что я умер, — мелькает в мыслях. — А это, видимо, тот самый момент, когда жизнь пролетает пред глазами, — он вздыхает, а может, и нет, и продолжает смотреть в пустоту. — Но... Если это воспоминания... то почему я вижу только черноту?..»       В голову приходит идея подняться. Быть может, он просто не дошел до... кинотеатра в пространстве между миров, где вскоре начнется драматичная история его жизни длиною каких-то двадцать пять лет.       Поднимаясь, он не чувствует, как льётся его кровь, не ощущает, как смещаются кости. Он просто... Просто встал, и эфемерная боль, появившаяся совсем недавно, вмиг исчезла.       «Я точно умер...»       Но, даже если так, он всё равно не позволяет себе опуститься обратно в темноту. Он делает шаг в сторону, за ним другой, а потом цепляется ногой за что-то и летит вниз, встречаясь лицом с чем-то довольно мягким.       «Знакомо...»       Он подползает выше, ощупывает рукой всё вокруг и... Внезапно натыкается на чьи-то ледяные пальцы. — О боже мой!       Он сам не ожидал, что выкрикнет это настолько громко, что слова эхом прозвучат в голове. А от соприкосновения с мертвецки-холодной рукой волосы встали дыбом. — Чуя... что стряслось? Господи... Этот голос... — Федя?.. — ...Да? Что-то не так? — Нет... но... я... я же... что.. что ты здесь делаешь?.. я ведь... умер... — Ох, — Фёдор издаёт смешок, а после своими паучьими пальцами оплетает талию Накахары, притягивая к себе и неожиданно накрывая его губы своими. — Тебе приснился кошмар? — Нет! — Чуя неосознанно оттолкнул его и отполз. — Точнее... Хотя... Нет, это не мог быть кошмар, — он сглатывает, внезапно вспоминая свой полёт с крыши, резкую вспышку боли и полную тьму. Он же точно умер... Он никак не мог выжить при падении с такой высоты. — Я умер... Я точно мёртв... — он чувствует, как руки начинают трястись. — Ты мне просто кажешься... Ты... Ты галлюцинация... Я мёртв... Ха-ха... ха... — Чуя, — вновь зовёт Достоевский. — Ты что? — Я умер, понимаешь?.. Спрыгнул с крыши... Ровно в семь вечера... Я... Я... Какое... Сегодня число? — Хм, — Фёдор тянется к прикроватной тумбе и включает телефон. Голубоватый свет на мгновение рассекает пространство, ослепляя Чую и заставляя его прищуриться. — Без трёх минут девятнадцатое июня. — Что?!       Снова крик, от которого Фёдор зажмурился и потянулся закрыть уши, а Чуя, опомнившись, неловко прикусил губу. — Хэй... Но я не мог... Не мог оказаться в прошлом, так ведь? Это какая-то херня... — Возможно, я скажу глупость, но.., — Достоевский хмыкнул , переворачиваясь на бок и укладываясь поудобнее, — но, возможно, ты увидел будущее во сне. Хм? Или — ещё вариант — действительно умер, но в параллельной вселенной, и вот это твоё пробуждение — точка начала так называемой временной петли, для спасения из которой, хм... нужно что-то изменить? — ...Где ты начитался такой фигни?.. — Чуя с минуту молчит, размышляя, что это, вполне возможно, был просто сон. Но... во сне не мог он так реалистично ощущать смерть, не мог... Не мог...вспомнить...прошлое... — Чуя, с тобой всё хорошо? — Фёдор выглядит обеспокоенным, когда включает настольную лампу и подбирается к Накахаре, усаживаясь рядом на кровати. — Ты довольно бледный. — Нет, я... Просто вспомнил всю свою жизнь с момента появления. — Вот как... Я даже не думал, что память к тебе вернётся, — Достоевский вздохнул и протянул руку, чтобы нежно огладить щёку Чуи. — Значит, ты и Дазая вспомнил, верно? — Верно, — лицо А5158 в момент стало серьезным. — И поэтому я не могу позволить казнить его. У меня есть ровно шесть часов, — он усмехается как-то нервно и одновременно с азартом, а потом негромко добавляет: — Прямо как в старые добрые времена.       Фёдор вздыхает с облегчением. Вечером, когда Чуя вернулся с работы, он выглядел просто ожившим трупом, и это ужасно волновало, хоть Достоевский этого и не показывал. Просто... довольно тревожно было видеть в столь подавленном состоянии вечно сияющего оптимизмом Накахару. — Я помогу тебе, — неожиданно говорит он, отчего брови Чуи удивлённо поднимаются. — Но времени мало, поэтому надо поторопиться.       А5158 на это воодушевленно кивнул, чувствуя, как в крови привычно, как и во времена его работы на мафию, закипает адреналин, и в готовности хрустнул шейными позвонками.

***

      Что ж, если кто и был стратегом с рождения, так это Фёдор. Буквально за пятнадцать минут он сварганил прекрасный — на взгляд Чуи — план, который и в исполнение привести не сложно.       Во-первых, им потребуется помощь мафии. С этим, если подумать, не должно быть проблем, потому что на кону жизнь единственного, пусть и не желанного, сына босса мафии. Это вообще очень важно, и Накахара абсолютно не понимает, как Мори позволил казнить тогда Дазая и даже не попытался помешать. От мафии не требуется многого: только машина, замаскированная под полицейскую, напичканная взрывчаткой, и человек, который сыграет роль Чуи в их небольшой сценке (не «небольшой, естественно, но по сравнению с тем, что Двойной чёрный проворачивал в свои пятнадцать-шестнадцать, этот план по разыгрыванию смерти Чуи и Дазая — просто невинные цветочки). И, в-третьих, нужен Фёдор, чтобы взломать камеры наблюдения в полицейском отделении и в радиусе двадцати метров от него. Чуя, честно говоря, сначала сильно удивился, узнав, что Достоевский сам выполз из криминальной среды, где зарабатывал посредством хакерства... Но зато это объяснило то, где он мог найти себе возлюбленного в лице преступника, которого потом казнили... А потом Чуя просто вздохнул и мысленно отодвинул от себя тарелку с жизнью Феди, не желая копаться в его прошлом и что-то выяснять. Это по-любому не его дело.       Что ж, как бы что ни было, сейчас Накахара, немного нервно поправляя галстук, по потайным ходам поднимается на самый верхний этаж штаб-квартиры Портовой мафии. Навевает воспоминания как он, десять лет назад, точно так же воровато озирался по сторонам, следуя по бесконечным черным коридорам-лабиринтам за своим боссом.       Кажется, его здесь ждали, потому что охраны на посту нет. Дверь в кабинет Огая абсолютно свободна. Заходи, кто хочет, как говорится.       Даже не задумываясь, Чуя кулаком выстукивает особый пароль, придуманный боссом специально для опознания членов Двойного чёрного.       Из кабинета, после полминутного молчания, слышится четкое «Войдите». Он думает, что ему уже с дури померещилось, но всё равно нажимает на ручку и входит в кабинет. Пахнет всё так же, как и раньше: властью, страхом перед сильным и дорогой выпечкой, которую Огай покупал для своей дочери. А за столом, как и раньше, каменным изваянием сидит он. — Давно не виделись, Чуя-кун, — спокойным тоном говорит он, слегка наклонив голову. Такая знакомая и поза, и фраза... Накахару с головой накрывает ностальгия. — Рад встрече, Босс, — и он абсолютно не врёт. Вернуться в родной дом спустя так много лет просто волшебно. — Времени нет, так что сразу к делу. Дазая казнят в шесть утра. Мне нужна ваша помощь, чтобы спасти его. Я знаю, что не имею права просить об этом, но— — Всё нормально. Говори, что требуется, — Огай смотрит со спокойной улыбкой, точно уже знал, что всё в итоге случится именно так.       И тогда Чуя наскоро объясняет ему всё, что запланировал.       Действовать приходится быстро. Но у Мори, как и всегда, впрочем, всё под контролем. Полицейская машина, неизвестно откуда взявшаяся на стоянке мафии (у всех свои секреты, верно?..), уже ждала своего звёздного часа. Профессионалы закладывали взрывчатку так, чтобы моментально разорвало взрывом без малейшего шанса на спасение, а Огай любезно вёл к автомобилю давно провинившегося водителя, который тайком крал перевозимое на его машине контрабандное орудие. Что ж, он и не догадывался, что давно, ещё в первый раз своей «кражи», прокололся и спалился, но получил несколько шансов, чтобы исправиться. Не исправился, так что простая казнь, подлежащая для предателей, для него бы была просто шуткой. Естественно, будет куда больший эффект, если его просто разорвёт на кусочки взрывом. По крайней мере, остальные сто раз подумают, прежде чем совершать что-то, что хоть как-то помешает Портовой мафии.       К тому времени, как автомобиль покидает стоянку, Фёдор давно отключил камеры наблюдения и с бумагой в руке следовал по плохо освещённым коридорам полицейского отделения прямиком к спуску в подземелье. На вопрос охранника о том, куда он собрался так поздно, он молча протянул листок, где на манер официального заявления был наскоро составлен акт о перевозке Дазая в другое место для проведения казни. Если вдруг возникнут неприятности, он просто скажет, что письмо пришло откуда-то свыше, продемонстрирует электронный вариант документа, который сам же подделал и отправил через правительственные компьютеры... В общем, ему есть, чем себя оправдать, так что выйти сухим из воды будет проще простого.       Стоило ключу повернуться с громким щелчком, а потом распахнуть дверь, как Дазай резко подскочил и сел, насколько ему позволяло его связанное состояние. — Ещё рано, — холодно процедил он, взглядом сканируя Достоевского. — Я от Чуи, расслабься, — тихо произнёс он не менее враждебным тоном, доставая перочинный ножик и распарывая ремни, сковывающие руки и ноги мафиози. — Вали отсюда, пока не передумал, да подальше. Чтоб больше ни слуху, ни духу. — Ты... — Осаму усмехнулся. — Хотя, не важно. Я понял тебя. Где чёрный выход? — Посмотришь на карте, — Фёдор фыркнул, пряча остатки ремней и нож в специально подготовленный пакетик. Чтобы не мешались. — Тебя будут ждать в штабе мафии.       Дазай кивнул, хмыкнул на прощанье и медленным бегом направился в предположительную сторону отделения, где можно было раздобыть план здания, невесомо касаясь голыми ступнями ледяной плитки и вскоре исчезая в темноте коридора.       «Я делаю это только во имя их любви», — думает Фёдор, высвобождая из темницы другого преступника и набрасывая ему на голову мешок, чтобы нельзя было разобрать, Дазай то был или нет. Не хотел он просто признавать, что прекрасно понимал одну вещь: Чуя с ним счастлив не будет. Да, у них на протяжении шести с лишком лет крутилось что-то вроде отношений, но... Это не для Чуи. Его призвание — свобода, а не наручники в роли Достоевского, которые прицепили его к одному месту и не пускают и шагу сделать. Несомненно, Накахара для него куда больше, чем коллега, товарищ или друг. Но, вспоминая слова своей любви из прошлого, когда, бывало, он заплетал другу своего сердца длинную белую косу, он часто слышал фразу: «Если любишь, то сможешь отпустить. Просто прими как факт, перелестни, как новую страницу жизни, и отпусти. Не стоит зацикливаться на одном и том же слишком долгое время».       Он был абсолютно прав.       Должно быть, именно поэтому Фёдор и захотел помочь, хотя в любой другой ситуации он бы просто снова остался в тени, не замеченный даже камерой.       Должно быть, это просто природа людей — влюбляться вновь и вновь, быть любимыми — иначе нет другой причины, почему сейчас он запихивает в лже-полицейский автомобиль ещё одного несчастного, ожидающего погибель (как раз на рассвете, в тот же день, что и Дазай). И отпускает в путь. Говорит что-то водителю, называя его Чуей, и всё. Гудбай. Утром просто пожмёт плечами, когда преступник не обнаружится, и предложит, мол, сбежал.       Стоит машине достигнуть тех районов, где камеры не отключены, как моментально срабатывает таймер, время на циферблате уменьшается до нуля и звучит оглушающий взрыв. Кажется, даже в ста километрах его слышно.       Но Фёдор просто уходит, скрываясь в здании. Осталось только подчистить следы побега Осаму со всех поверхностей, которых он мог бы коснуться...       В отделении наблюдения за камерами пусто, так что Достоевский спокойно проползает через щель между дверью и стеной, садится на крутящееся кресло и тыкает-тыкает-тыкает по клавиатуре, возвращая камеры в прежнее состояние и убеждаясь, что Дазай пропал с радаров.       Всё чисто. Как и планировалось.

***

      Дазая не особо заботит то, что он бежит босиком, по мокрым дорогам Йокогамы, глубокой ночью. Ему словно плевать на всё вокруг. Ведь главное сейчас внутри — в сердце, если быть точнее. И если бы раньше Осаму мог усомниться в том, что оное у него имеется, то сейчас он как никогда раньше уверен — его грудь не пуста. В ней есть моторчик, запускающий кровь струиться по венам, заставляющий чувствовать себя одновременно и хорошо, и плохо. В нём есть то, что есть у всех обычных людей. Чувства. Тёплые чувства, как... любовь.       Именно она движет им, пока он, не чувствуя того, что задыхается, продолжает бежать. Внутри всё разрывается от чувств. Его Чуя — подумать только, Чуя! — вспомнил, понял и позаботился о том, чтобы Дазай был спасён. Тут не нужно быть гением, чтобы понять, что это был именно он. По какой-либо другой причине Фёдор бы ни за что не стал освобождать того, кому назначена казнь за ужасающее количество преступлений (а ведь это только те, которые подтверждены судом...)       В любом случае, Дазай уверен: это дело рук Чуи. Больше никто не решился бы на такой безбашенный поступок, потому что Осаму никому не сдался. И, к тому же, Накахара решил действовать не в одиночку, что просто не может оставить сердце мафиози в покое! (должно быть, вспомнил просто, чем кончилось его последнее самостоятельное решение, когда он был в мафии).       Когда он, спустя неизвестно какое время, достигает штаб-квартиры Портовой мафии, перед глазами всё начинает плыть. Дазай вообще не привык к физическим нагрузкам, предпочитая отдавать приказы и просто сидеть в тени, а здесь вышел прямо-таки марафонный бег. У него дрожат ноги, лёгкие горят, словно в них залили огромное количество раскаленного железа, а зрение... Всё, что он видит, это лишь пляшущие туда-сюда пятна. Одно длинное пятно — само здание, ещё несколько пятен — машины рядом.       И одно, крохотное, но самое яркое, самое рыжее пятно, стремительно приближающееся.       И это пятно — последнее, что видит Дазай, когда сознание ускользает из его рук подобно рыбе, а он сам без сил падает на руки Чуе. — Боже, выглядишь дерьмовее некуда, — с усмешкой говорит Накахара, сильнее впиваясь пальцами в светло-серую одежду, выдаваемую заключённым. Одной рукой он держит Осаму, обнимая за талию и позволив его телу немного свисать с его плеча, а пальцами другой осторожно перебирает вспотевшие прядки волос, отмечая, что прическа напарника так и не изменилась за семь лет: всё такая же неаккуратная, словно ребёнок волосы топором рубил, но мягкая, пушистая и шелковистая, как... облако. (Именно таким Чуя его себе представлял)       Из главного входа неспешно появляется ещё одна фигура. Это Мори. Он слегка склонил голову к плечу, а на его лице играет нежная, совершенно не свойственная ему улыбка. — Удалось? — коротко спрашивает он, имея в виду, получилось ли всё так, как было задумано.       Чуя с облегчением вздыхает, прикасаясь губами к макушке Дазая и вдыхая родной запах, который не перебьёт даже самый стойкий аромат ромашки. — Удалось, — так же немногословно отвечает А5158, потому что дышать, а уж тем более говорить, сейчас очень сложно. От волнения. От тяжести Дазая. И... от искренней радости, счастья, распирающего его лёгкие и сердце изнутри. Как будто, стоит ему сделать вдох, они сразу же лопнут, выпуская на свет миллион трепещущих сейчас в нём бабочек.

***

      Время всегда летит быстро, и угнаться за ним порой становится просто невозможным. Ты цепляешься за него, как за пролетающий на всей скорости мимо поезд, и просто боишься отпустить. Боишься кануть в темноту, забыть, не успеть. Всё это — просто чувства, строки кода, которые природа старательно вкладывала в каждого человека.       Инцидент со взрывом полицейской машины стражам порядка замять не удалось. В новостные ленты всё равно просочились пугающие кадры обгоревших осколков автомобиля и ошмётки человеческой плоти. Предположительно, точнее, несомненно, именно эта плоть и принадлежала Дазаю и Чуе. По крайней мере, результаты всевозможных расследований указывали на это.       Но, естественно, никто не узнает о том, что данные о проводимых работах были тщательно переварены Фёдором, а заключения судмедэкспертизы так вообще чуть ли не полностью переделаны. Достоевский знал, что делал, и его помощь... Пожалуй, это было как раз то, что требовалось Чуе: надежный человек, которому можно доверить самую сумасшедшую просьбу и быть уверенным на все сто, что он не подведёт.       Теперь, спустя всего неделю после взрыва, все в отделении полиции провожают Чую, устроив прощальный банкет. Должно быть, уже похоронили пустой гроб и поставили каменную плиту с его инициалами. Естественно, главного героя столпотворения не пригласили (иначе не только Чуя был бы мёртв — все бы полегли от ужаса, шока и удивления).       Но он сам наблюдал за торжеством, — если его можно было так назвать, — с монитора компьютера. Фёдор любезно поделился доступом ко всем-всем-всем камерам наблюдения. Бесплатное телевидение, сказал бы Чуя, но уже на первых минутах, когда кто-то, чье имя он даже не помнил, начал давить жалостную речь по типу «помним, любим, скорбим», просто отключил всё к чёрту и раздражённо закатил глаза. Его всё это жутко бесило.       Единственными, кто из полиции знал о том, что Чуя не погиб, были Фёдор и Сакуноске. Последнему Дазай самолично, за стаканом виски рассказал всю правдивую историю его грандиозного побега, на что начальник отделения, естественно, беззаботно усмехнулся. Они, всё же, давние друзья. — Думаю, тебе стоит затаиться, — сказал он тогда, покачивая стакан с янтарной жидкостью. — Исчезнуть из города, из страны, залечь на дно. Лет так на пять. — Но-но-но! — возразил Дазай, делая очередной глоток и со звоном льдинки о стекло ставя стакан на барную стойку. — С мафией покончено. Мори согласился отпустить своих лучших пешек, — он потянулся и зевнул, разморенный алкоголем. — К тому же, он обещал обеспечить нас с Чуей средствами до конца жизни, так что, думаю, скоро мы и так испаримся бесследно и навсегда. — Рад слышать, — Ода улыбнулся. — Да-да! Вы ещё все забудете о нас! — Непременно. — И Фёдор твой дурацкий, — Дазай икнул, — забудет нас и перестанет крутиться вокруг моего чиби! — Обязательно, Дазай.       И они ещё долго тогда болтали, просто так, ни о чём. Просто для того, чтобы занять язык и убить время. Осаму что-то без конца рассказывал, ворчал и беззлобно ругался — как маленький ребёнок, честное слово. А Ода только кивал и говорил «угу» на очередное пьяное признание. И это была, пожалуй, одна из лучших их совместных поседелок в баре.

***

      С того инцидента прошло больше месяца. Пресса, вроде, успокоилась, и полицейское отделение вернулось в своё привычное пассивное течение. Приходили новые задания, совершались преступления, проводились расследования. В общем, обыкновенные будни полиции. Снова на грани жизни и смерти охраняют порядок в городе. Только Чуи с ними нет.       Чуя мёртв по документам, но всё ещё дышит. Его сердце — не совсем его, конечно, но всё же — продолжает биться изо дня в день, каждую секунду, ровно перекачивая кровь. Встаёт себе по утрам, с рассветом, как привык за последние семь лет, выходит на балкон крохотной квартирки где-то в самом тихом районе, пьёт кофе из кружки с какой-то забавной надписью и дышит полной грудью.       Свобода...       Дазая он никогда не стал бы будить слишком рано. Зачем, если этот большой ребёнок только-только стал восстанавливать свой организм, возвращаться к жизни. За те семь лет, что Чуи не было рядом, и без того худой Осаму превратился в скелета. Даже ухватиться не за что — одни кости да кожа. И много, очень много новых шрамов. Даже оставаясь наедине, никто не обсуждал их. Чуя и так без слов прекрасно понимал, откуда они, а Дазай... Требушить прошлое ему уж точно не хотелось. Тем более тот самый период, когда он едва не потерял Чую и оттого впал в тяжелейшую депрессию. — О, проснулся? — завидев Дазая в дверном проёме, он повернулся спиной к железным перегородкам, опираясь на них. Порыв ветра вскинул рыжие кудри. — Я не спал почти, — отвечают ему, сладко зевая. Чуя по лицу видит, что Осаму врёт: когда он не спит, то выглядит похуже трупа, а сейчас свеженький такой, глаза (оба, ибо повязка больше не скрывает второй) блестят, а щёки покрывает лёгкий румянец. Божий агнец, сказали бы все, кто не знает его истинной личности. Но Накахара и сам считает, что его парень — самое милое существо во вселенной. — Ты до сих пор спишь, ’Саму, — он вытягивает руки вперёд и мягко ловит сонного Дазая, прижимая к себе и поглаживая по спине.       Боги, он всё ещё пахнет шампунем, и Чуя встаёт на носочки, чтобы дотянуться до волос и вдохнуть поглубже запах апельсинов. В день побега Накахара хорошенько отмывал неудавшегося мертвеца со всевозможными шампунями, гелями, пенками и солями. Всё, абсолютно всё, что нашлось у ане-сан, он заботливо вылил на Дазая и чистил-чистил-чистил его, лишь бы навсегда смыть воспоминания о холодной камере заключения. — У нас ещё осталось одно дело, не забыл?       В ответ Чуе — невнятное «мхм», а сам Дазай лениво бодает его головой, как будто говоря: «Да зачем нам это, ну зачем?»       А5158 так просто это не оставит.       Потому что на днях Босс внезапно заговорил о настоящей семье Чуи. И нет, это не были Рембо и Поль. Артюр до сих пор светится от счастья, что его приемный сын вернулся домой, целый и невредимый. Речь шла о биологических родителях именно Тюи. Это были врач общей практики и его жена. Однако муж был не просто добрым врачом, коим казался. Ранее он был военным, а также членом городского совета. Его жена происходила из семьи самураев, она овладела этикетом и манерами высшего социального класса. Когда-то давно у них был сын, но они ещё до рождения подписали договор о добровольном отречении от него во благо исследований. Но Тюя не должен был этого узнать раньше срока. Его вырастили, как скот на убой, и позволили украсть под покровом ночи, чтобы ребёнок ни за что не узнал правды. Жертва во имя науки, как же мерзко.       Но правда мёртвому ни к чему, верно? Как жил в неведении, так и умер, не оплаканный никем из родных.       После слов Огая о том, что пара совсем недавно была убита иностранными шпионами, Чуя одновременно почувствовал горечь скорби и... облегчение. Возможно, теперь, узнав в их фотографиях людей, что снились ему на протяжении многих лет, он сможет спать спокойно, зная, что они его не достанут. Просто так ему шептало сердце, постукивающее в груди.       Но стоило услышать, что у родителей Тюи был ещё один сын, как кровь в венах застыла. А5158 словно замёрз тогда. — Накахара Фамия, пятнадцать лет, — сказал Мори, держа руки сцепленными в своей манере. — К сожалению, вынужден жить в старом приюте в трущобах, чтобы избежать преследования иностранцев.       В тот день Чуя понял, что то, что он посчитал счастливым концом — устаканившуюся личную жизнь, полное денежное обеспечение и скорый переезд во Францию — всё это было только началом конца. Конец конца был ещё впереди. — Пошли скорее, нам к ночи надо быть в аэропорту, — с игривыми нотками говорит А5158, щекоча Дазая по рёбрам и усмехаясь с того, как его тело на это реагирует: Осаму начинает издавать какие-то булькающие звуки, извивается, кряхтит и отчего-то краснеет. Милый. — А если он с нами не захо-очет? — Я... Постараюсь его уговорить, окей?       Дазай на это только пожал плечами, мол, хорошо, попробуй.

***

      Когда они покинули своё временное убежище, даже Мори не смог бы узнать в двух мужчинах — высоком блондине и немного низком брюнете — свой Двойной чёрный. Они поистине уникальны хотя бы потому, что перевоплощение в совершенно других людей для них — проще простого. Фальшивые имена — есть, поддельные документы — всегда под рукой, вы о чём? Если придется, они и голоса исказят так, что родная мама не узнает (тут под «родной мамой» можно подразумевать и Рандо, и Верлена, и Мори, и Коё... Всех, в общем, близких им людей).       Сейчас, легко управляя одной рукой дорогим автомобилем, Чуя игриво, словно привлекает внимание партнёра, с ухмылкой поглядывает в зеркало, ловя глазами ответный блеск разноцветных зрачков. Не может не хмыкнуть, подмечая, как же Дазаю идёт с двумя глазами. Он теперь хоть на здорового человека похож, а не на мумию из египетской пирамиды. Сбежал прямиком из гробницы... Иронично.       Выруливая с главной дороги на практически разбитую тропу, Накахара лишь вздыхает, жалея новые колёса и диски на них. Наверняка мелкие камушки оставят пару-тройку царапин.       Впереди видно одноэтажное здание, больше похожее на заброшенную школу. Вокруг свалка, руины домов, какие-то контейнеры и мусорные баки. — Господи, и в таком месте держат детей? — Так уж устроен мир, Чуя-чи. — И без тебя знаю, харэ уже, — Накахара, тяжело вздохнув, прикрывает глаза на мгновение. — Просто детей жалко, — добавляет он, медленно погружаясь в не самым солнечные мысли. Но родная рука, оказавшаяся на плече и слегка сжавшая его, заземляет, напоминает, что нужно ценить то, что жизнь подарила.       Они выходят практически одновременно. Пиджак Чуи слегка колышется на ветру. Дазай поправляет галстук. И оба в такт тикающим часам на запястье А5158 достигают порога, не встретив преграды в виде ворот или хотя бы калитки.       В разбитом дворе, прямо на поросших мхом плоских камнях сидят дети. Кто помладше, лезет к старшим, старшие же неохотно принимают в игру.       Только один отличается.       Сидит себе в углу, задрал ноги к груди и обнял их руками. Губа разбита в кровь, подрался, видно. Огненно-рыжие волосы словно кто-то ободрал — все косые, разной длины, с застрявшими палочками и листьями. — Документацией займёшься ты, — шепчет Чуя и со вздохом, хлопнув по плечу напарника, подходит к пацану. — Всегда мне самое сложное, — Дазай наигранно хнычет и выпячивает губу. Но лицо через мгновение вновь принимает серьёзный вид. Один звонок — и документы будут готовы, главное, чтобы ребёнок согласился.       Судя по тому, как оживлённо Чуя вёл беседу с мальчишкой, а потом и с персоналом, можно было и не сомневаться, что мелкий Накахара пойдёт с ними. По глазам — насыщенным шоколадным — видно, конечно, что он хочет поскорее сбежать из этого ада, а потом и от нового семейства, но вряд ли ему это понадобится.       Как Дазай и ожидал, прошло около часа, и Фамия добровольно запрыгнул на заднее сиденье, ёрзая и устраиваясь удобно. Встряхнул головой, избавляясь от мусора, потому что никто из следящих за ним людей не догадался привести пацана в надлежащий вид. Чуя на это беззлобно усмехнулся.       Нужно было видеть, как вытянулось лицо Фамии, когда Чуя лёгким движением руки стянул с головы парик и точно так же, как мальчишка, встряхнул головой. Огненные кудри рассыпались по плечам. — Знаешь, глупо было бы так начинать, — он вздохнул, не разрывая зрительного контакта с шокированным мальчишкой, — но я, скажем, твой старший брат.

***

      Это было сложно. Разъяснять ему всё, как есть, чтобы не спугнуть. — В моей груди бьётся сердце твоего брата, Фамия, — говорил он, осторожно поглаживая мальчишку по плечу, чтобы... придать веры в свои слова. — Я знаю, что не являюсь им, и прекрасно осознаю, что не смогу притворяться настоящим Тюей. Но я постараюсь, правда. Так велит... — он коснулся рукой своей груди, там, где тянется длинный шрам, — ... просто так велит его сердце, и я не могу с этим ничего сделать, понимаешь?       Фамия понимал. Он не был глупым ребёнком. Такое ощущение, что он вообще ребёнком не был. Взрослый человек, заточенный в детское тело. То, насколько понимающим взглядом он смотрел, просто заставляло волосы на спине вставать дыбом. — Я знал, что он мёртв, — в конце концов ответил он, до хруста сжимая ткань своих штанов. — Родители не говорили, но я видел его фотографии. Сам догадался. Но я рад, что могу... видеть его в тебе. Спасибо, Чуя.

***

— Vous voulez un café? — Oh, oui, ce serait bien! — Bientôt prêt! — Merci.       Чуя, смахнув чёлку и получше зацепив её заколкой, проскользнул на кухню, едва успев остановиться, чтобы не влететь в шкафчик. — Как всегда, кофе? — Угу. — Минутку, — Фамия, легко подхватив пакет с кофейными зёрнами, плавно возвращается к столу, принимаясь заваривать напиток. — Как только дождь за окном, так всем кофе, да? — Не то слово, — А5158, вздохнув, падает в плетёное кресло в углу кухни, хватая свою кружку и отпивая остывший чай. — Тьфу, где Дазая носит? Опять в лужах топится? — Да нет, просто ливнул куда-то, наверное, — Накахара-младший, хмыкнув, кивает головой на кладовку, откуда слышатся хрумкающие звуки. — Там что-то есть, проверь, братиш.       Чуя, закатив глаза, резко распахивает дверь, оказываясь заваленным всякими швабрами и вениками. Из темноты на него выскакивает что-то длинное и рыбоподобное и, спотыкаясь о собственные ноги, летит прямиком в холодные объятия кафельного пола. — Боже, если ты так хотел целоваться, не обязательно это делать с полом, — Чуя широко тянет улыбку, явно довольный своими словами. Звучит очередной смешок со стороны Фамии. — Там просто тепло, в кладовке, — Осаму дуется, скрещивая руки на груди и поднимаясь. — К тому же, я не люблю дождь. Он противный здесь, не как в Йокогаме. — Ты что, — мальчишка, артистично ахнув, хватается за сердце. — Как ты мог так оскорбить столь романтическую погоду! Ты что, ни разу не видел Эйфелеву башню, купающуюся в слезах небосвода?! — Что это с ним? — Без понятия, — Чуя пожимает плечами. — Начитался какой-нибудь романтической бурды. — Tu n'as pas honte! — Фамия вскидывает руки. — Это высокая, супер-тонкая литература! Вы совсем деревяшки, раз не понимаете! — Нет, ’Саму, он, кажется, просто влюбился, — с усмешкой говорит А5158, получая в лицо мокрое полотенце. — Хэ-эй, меня там мсье Артюр ждёт, как я в таком виде пойду? — Как? Мсье здесь? А Поль тоже? — мальчишка мгновенно забывает о кофе. — Давно? — Забежали на часик. У них задание здесь. Вроде, миссия под прикрытием. — Понятно...       Чуя внезапно вырастает у него за спиной и треплет по макушке. Мол, иди, повидай дядь, а я закончу. И Фамия, засияв, пулей вылетает с кухни, оставляя двери скрипуче закрываться. Дазай неспеша подходит к Накахаре, кладёт ему подбородок на плечо и вздыхает ностальгически. — Давненько их не видели. Год? Или два? — Полтора примерно, — Чуя, слабо улыбнувшись, продолжает заваривать кофе вместо братца. — Когда расскажешь, что у нас свадьба скоро? — Зачем им это? — Как?! — Осаму резко разворачивает его за плечи и встряхивает. — Они тебе как отцы, Чуя! Ты... Ты нормальный? — Окей, сегодня тогда. Не кричи так, — он отводит взгляд и вздыхает. — Артюра инфаркт хватит, надо всё продумать, а это по твоей части. Всё же, много времени прошло...       Да, времени прошло действительно много. Фамие уже совсем скоро семнадцать, он в совершенстве владеет французским. С тех пор, как они поселились во Франции втроём — он и Двойной чёрный — многое поменялось. Отношения Чуя и Дазая, по крайней мере, вернулись к конфетно-букетному периоду, который они благополучно пропустили в детстве. У них свой бизнес — кофейня с булочной внутри. Их заведение пользуется большой популярностью, особенно у влюбленных парочек. Сама атмосфера внутри, запах кофе, покой и уют. Фамия как-то сказал, что из кофейни пахнет домом. И был абсолютно прав. Стоило пересечь порог сего заведения, как не хотелось ни за что на свете уходить. Выглянешь в окно, за шоколадного цвета шторы — Эйфелева башня во всей красе. Не жизнь, а сказка. И, главное, никакой мафии.       Это словно затишье перед бурей. Когда, бывало, выходишь на улицу весной, в мае, а над головой висят тяжёлые грозовые тучи, и вот-вот рванёт из них дождь. Но здесь, скорее, затишье после бури. Всё смело вокруг, не осталось ничего от прошлого. Только настоящее, с каждой капелькой дождя всё больше расцветающее.       Должно быть, лет через тридцать Чуя даже не вспомнит о том, что было в прошлом. О лаборатории, о первом убийстве, о кошмарах, о мафии и вообще обо всём, что с ним творилось. В его памяти будет только умиротворённая жизнь в Париже, любимые люди под боком и мелодичные напевы уличных музыкантов.       Чем больше в человеке воспоминаний, тем ему тяжелее отпустить прошлое. «А я не человек», — ответил бы Чуя на это, и в подтверждение коснулся бы черных контуров кода на щеке. Да. Он — объект номер А5158. Просто игрушка. Инструмент, созданный, чтобы им пользовались, несмотря ни на что. Но сейчас он просто скажет: «Я живу лишь настоящим. Наслаждаюсь моментом». И это абсолютно так. Он там, где мечтал оказаться всю жизнь. Он дома. У него есть семья. Он счастлив.       И пока в его груди бьётся сердце, пока он жив и всё ещё дышит, он будет помнить всегда, что бы ни случилось — всё в жизни приходит и уходит: сменяются времена года, безвозвратно утекают часы. Но жизнь Тюи, маленького семилетнего мальчишки с ясным голубым взором, россыпью веснушек на щеках и апельсиновыми волосами — в тот злополучный день была прервана не напрасно.