Часть 19
13 мая 2023 г., 04:41
Утро Чуя встречает с чашкой кофе в руках, сидя на подоконнике и сонным взглядом провожая стекающие вниз по стеклу капли дождя. Ливень тарабанил всю ночь, так что теперь наверняка огромные лужи на дорогах. Очень некстати, потому что единственная подходящая для такой мерзкой погоды обувь покоится на полках у сапожника.
Но, к счастью, Накахара уже давно дома, хотя нет и восьми. Стоило ему приехать в отделение, как Сакуноске позвал его в свой кабинет, явно намереваясь серьёзно поговорить. Так и случилось.
— Ты ведь знаешь, что во время повторного рассмотрения дела суд позволяет приговоренному к казни провести один день на свободе, но, естественно, под стражей, — он сразу начал с основной мысли, чтобы не тянуть.
— И..?
— И Дазай желает, чтобы сегодня именно ты провёл с ним его последний день.
Убито простонав, Чуе не остаётся ничего, кроме как согласиться. Во-первых, это последнее желание смертника, во-вторых — приказ начальства, в-третьих — таков устав. Ничего не поделаешь.
Поэтому его провели на минус пятый этаж полицейского отделения, открывая вид на камеры заключения. В самой отдалённой из них виднелась фигура Дазая, лежащего на спине, раскинув руки в стороны, и бесцельно смотрящего в потолок.
Но, стоило появиться Чуе, он тут же ободрился, приняв сидячее положение и прямо-таки засияв от радости. Очень... необычное выражение лица для того, кто через двадцать четыре часа (плюс-минус несколько часов) расстанется с жизнью.
— Ты всё-таки пришёл, — с улыбкой на выдохе произнёс он, подперев щёку раскрытой ладонью.
— Это мой рабочий долг, — бесстрастно ответил Накахара, хотя на душе у него явно что-то происходило. Как будто трещинками покрывалось стекло, много лет хранившее его разум в целости и сохранности.
Передёрнув плечами, Чуя скрещивает руки на груди. В подземелье противно холодно, и он даже немного сочувствует заключённым здесь преступникам, которые вынуждены либо всю оставшуюся жизнь провести в стенах этого царства льда, либо последним перед казнью запомнить холод каменного пола и стен. Хотя, и то, и другое,по сути, одно и то же.
Охранник нехотя вставляет ключ в огромный замок и, закатив глаза, отворяет дверь, проходя в комнату. Дазай сидит неподвижно, точно статуя, и даже, кажется, не моргает. Не меняет выражения лица и тогда, когда на его забинтованных запястьях повисает ледяной металл наручников. Ему будто всё равно.
Чуя много раз наблюдал за заключёнными, когда тех на день выпускали попрощаться с миром. Но никогда — он готов поклясться — никогда не видел такого одновременно безразличного и блестящего взгляда. Этот мафиози... Он словно не здесь. Дазай ведёт себя так, будто не с ним всё это происходит. Даже встаёт как робот, когда его немного грубо толкают в плечо, заставляя выйти из «клетки».
Но стоит пересечься с ним взглядом, как Накахара чувствует: по спине бегут мурашки. Необъяснимое чувство то ли страха, то ли восхищения сковывает всё тело, и он словно проваливается в глубокую яму, пока на него пристально смотрит незабинтованный глаз. Чуя тонет в коньячной радужке, захлёбывается, а когда его сцепленных в замок рук касается холодный палец Дазая, его словно током бьёт. Глаза распахиваются, дыхание перехватывает.
«Змей! Чёртов змей-гипнотизёр!» — думает он, оказываясь будто заточенным в глубинах собственного разума.
— Накахара-сан, всё в порядке? — спрашивает охранник, явно обеспокоенный тем, как рыжеволосый мужчина с минуту смотрит в пустоту как отрешенный. Он вырывает его из оцепенения, и Чуя действительно ему благодарен.
— Да, всё окей, — как-то заторможенно отвечает он, несильно придавая уверенности своим словам. Но до него всё равно никто докапываться не будет, ведь всё же может быть, верно? Мистер полицейский просто задумался.
А Дазай просто молча стоит, как не при делах, взглядом скользя по другим камерам. Они пустые, а их обитатели... Их давно нет. Осаму на этой мысли неосознанно улыбается уголком губ, думая о том, что когда-нибудь так скажут и про его однодневные апартаменты.
Чуя цепляет на его правую руку ещё одни наручники, другой конец которых защелкнул на своём левом запястье. А на приподнятую будто бы в удивлении бровь ответил:
— Это на случай, если решишь бежать.
И в ответ вместо ожидаемого изумления получил лишь короткий смешок. Ха, будет ещё этот преступник над его методами насмехаться!
В общем, уже через несколько минут покинув полицейское отделение (Ода проводил эту пару настороженным взглядом), Чуя, раздражённо бурча себе под нос, волочил за собой почти двухметровую сосиску, постоянно подтягивая левую руку. Дазай будто специально тащился позади. В своём черном плаще, пиджаке и брюках... Наверное, он привлекал бы своим видом довольно внимания, если бы в такую рань на улицах был кто-то кроме сонных владельцев магазинов.
человеком.
***
— Чуя, а ты боишься меня? Этот вопрос заставил Накахару выпутаться из дебрей воспоминаний о недавно пережитом и лениво повернуть голову в сторону Дазая. Тот сидел на стуле, поставив локти на стол и дёргая руками вверх-вниз, тем самым задевая цепь о цепь и издавая противный лязг. Наручники, сковывающие его и Чую, были давно сняты, потому что рыжий подумал: «Нафиг надо» и отшвырнул их в угол. Всё равно, если Дазай соберётся бежать, от А5158 ему на этих лапках цапли в жизни не убежать (Чуя, правда, без понятия, откуда он сам такой бегун, но уверен, что Осаму и спорт — несовместимые вещи). — Не боюсь, — спокойно отвечает он, вспоминая о кофе в своей руке и отпивая немного. — А с чего бы? — Ну, ты довольно аппетитная мандаринка, — Дазай лыбится, — так что я запросто могу съесть тебя. — Ты подкатываешь ко мне или что? — Чуя закатывает глаза. — Я люблю тебя уже как девять лет! Обижаешь! — он дуется, как маленький ребёнок, а потом его длинные пальцы подобно клешням захватывают с тарелки кусочек яблока, отправляя в рот. — Ой, да хватит врать. Я себя помню-то от силы семь лет, а ты стал маячить перед моим носом относительно недавно. — Да ты, я смотрю, всё позабыл, — Дазай артистично охает, закрывая глаза и изображая сраженного наповал. А Чуе и сказать нечего. Он сначала открывает рот, порываясь что-то сказать, но лишь поверженно опускает взгляд. Да, он не помнит, и от этого жутко досадно! Осаму, заметив, что резанул по больному, виновато закусил губу. Непорядок. «Снова я всё порчу». Чуя поднимает голову только тогда, когда слышит, как ударилась цепь и деревянный подоконник. — Если ты не помнишь, то я, наоборот, помню всё в мельчайших подробностях. Накахара сначала смотрит на него будто бы с надеждой, а потом, горько усмехнувшись, отворачивается. Ему плевать, что рядом с ним убийца. Сто тридцать восемь убийств, триста двенадцать вымогательств, шестьсот двадцать пять других мошеннических действий — и это только то, что удалось доказать судом. Но Чуе до лампочки, он в компании Дазая и спать спокойно сможет. Возможно, он сумасшедший, но... Он как-то на подсознательном уровне чувствует, что Осаму не излучает опасности в его сторону. Будто он действительно любит его. «Но вот это уже брехня», — фыркает Чуя. — Ты не можешь знать что-то о моём прошлом, — наконец выдаёт он. Говорит серьёзно, ровным тоном. Как привык на работе. — Я знаю о тебе куда больше, чем ты думаешь, — беспечно говорит Дазай, будто даже не слушал его предыдущих слов. И, не получив протестующего возгласа, продолжает: — Вот помнишь ли ты пару французов? Верлена, Рембо? Они всё детство с тобой провели, можно сказать, вырастили как собственного сына, — потом, немного подумав и, видимо, подбирая нужные слова, он добавил: — Они ужасно расстроились, узнав, что ты потерял память в тот ужасный день. Рембо спать несколько ночей не мог, всё думал, как бы вернуть тебя в чувства, в сознание. В конце-концов одним утром босс чуть не поседел, когда увидел его лицо: осунувшееся, с синяками под глазами, — он усмехнулся, прислоняясь затылком к холодному стеклу. — А Верлен весь свой кошелёк разорил, лишь бы затопить его и своё горе дорогущим вином. Дазай замолкает, замечая, что Чуя абсолютно без интереса смотрит на него. Не верит, значит. Считает ненормальным. Но Осаму так даже лучше. Нет смысла рассказывать дальше, ведь там идёт часть о себе, хотя, не то чтобы он вообще собирался. Он в жизни, ни при каких уговорах и пытках не скажет, что было с ним семь лет назад, когда он очнулся после операции. Он словно взбесился тогда. Вырвал все иглы капельниц из вен, набросил прямо поверх больничной одежды своё пальто. Выскочил в коридор и на ватных ногах помчался к выходу, готовый ворваться в полицейское отделение и расстрелять всех к чёрту, лишь бы спасти Чую. Вокруг него валялись истекающие кровью охранники мафии, люди в костюмах окружили его. — Ну, кто ещё посоветует мне успокоиться?! — кричал он как не в себе, размахивая пистолетом. Только самолично Огай, влепивший ему пощёчину и выбивший пистолет из руки, смог утихомирить его и запереть в палате. Но тогда Дазай просто начал резаться. Покончить с собой, не получив желаемого — как глупо и одновременно просто. Мори тогда подлатал его, но пришлось привязать кожаными ремнями к кровати, чтобы не дать наследнику ещё хоть на миллиметр себя покалечить. — Ты худший отец, — прошипел тогда Дазай, пытаясь вырваться. По щекам катились слёзы обиды, горькие слёзы, но он их будто не замечал. — А я и не собирался им быть, — с такой же интонацией ответил Огай, покинув палату и оставив Дазая наедине с поглощающим одиночеством. Естественно, он не собирался быть отцом. Он вообще был в дичайшем шоке, когда одна из его пассий заявилась на порог его кабинета, протягивая свёрток с младенцем. «Это твоё», — сказала она тогда, а наутро Мори нашёл её тело болтающимся в петле. А избавиться от отпрыска не смог: совесть не позволила. И его разноцветные глаза, пронзившие сердце печалью и обидой на весь мир. В них так и читалось: «Я и тебе не нужен, да?», и Огай просто не смог прикончить его. Рука не поднялась. — Почему ты решил провести этот день со мной? — Что? Дазай по-совиному моргал, медленно осознавая, что мысленно снова вернулся в тот злополучный день. Его тяжесть обрушилась с новой силой. — Почему ты выбрал меня? — повторил Чуя, смотря ему прямо в открытый глаз. Но Осаму казалось, что он смотрел в оба, игнорируя бинты — настолько пронзительным был его взгляд. — Я уже отвечал тебе, — на выдохе произнёс он, возвращаясь обратно за стол. Не мог больше терпеть этой синеглазой пытки. Пришлось сварганить ложь, чтобы ещё больше не испортить настроение Накахаре. — Я просто хотел, чтобы обо мне позаботились. Ведь после моей смерти никто не освежит моё лицо водой, не оденет красиво в последний путь и не скажет «гудбай». Я никому не нужен, а ты, можно сказать, вернёшь долг за спасение от падения, м? — Так вот оно что, — А5158 снова опустил глаза в пол, но теперь уже спрыгнул с подоконника и поставил чашку от кофе в раковину. Потом помоет, когда-нибудь. — Услуга за услугу? — Услуга за услугу. — Договорились. Дазай с облегчением вздохнул, но так, чтобы этого не было заметно, и натянул на лицо благодарную улыбку. Он на всё готов, лишь бы его апельсиновласое солнце не хмурилось.***
Как-то так, болтая о чем-то житейском, они не следили вовсе за временем. Проходил час, другой, третий. Незаметно в минутах канул обед, который они провели в полнейшей тишине. Ели какое-то непонятное варево из круглосуточной закусочной, но, впрочем, было вполне съедобно. Часы переваливали за полдень. Дождь не прекращался за окном. Тарабанил себе незамысловатый ритм по крышам. А может, наоборот, в песне грозы таился какой-то скрытый смысл, понятный только природе. Всё возможно. Они сами не заметили, как плавно перебрались в ванную. Дазай позволил себе размотать бинты на теле, открыв Чуе вид на многочисленные шрамы, свежие и не очень. Их бессчётное количество на первый взгляд, но Осаму знает расположение каждого. Помнит все чувства, связанные с каждым белым рубцом. Но Чуя просто ведёт взглядом по ним, наверняка желая прикоснуться. Но на деле лишь отводит глаза. Когда с лица сползают марли, оседая белыми змеями на кафельный пол, Накахара так же не показывает эмоций. Только глядит на радужки разного цвета, думает о чём-то, но вслух — тишина да и только.«Уродство, да?»
Дазай прекрасно помнит тот день, когда впервые открылся. Каждая фраза, каждое движение тела — всё помнит.«Мори всегда говорил, что это мерзко и ужасно некрасиво. Люди при разговоре постоянно пялились, теряя суть диалога. Да и я сам вижу, что это странно»
О, да, конечно, это странно. Но странное не всегда должно быть уродливым. На ум сразу приходит гадкий утёнок: вроде родился уродом, но превратился в самое прекрасное создание на свете. Может, и Осаму скоро переродится? Скинет грязное оперение, расцветёт по-новой.«Это неправда! Нашел, кого слушать!»
Возмущенные возгласы Чуи снова играют в воспоминаниях.«Посмотри на меня, 'Саму. Ты очень красивый. Ты. Прекрасен. Слышишь? Ты прекрасен.
Т ы п р е к р а с е н.
Прекрасен
Пре-кра-сен» Глаза сами собой закрываются. Возможно, это своеобразный защитный рефлекс. Чтобы не заплакать. Чтобы не позволить обжигающей лаве слёз покинуть глаза. Он опускается в заранее набранную ванну. Не вытягивается, а, наоборот, подбирает к груди коленки и кладет на них голову. Чуя давит на руку шампунь, мягко вплетается пальцами в шелковистые даже в мокром состоянии волосы и аккуратно массирует кожу. Откуда такая заботливость? Он бы и сам знать хотел. Но сейчас единственное желание — превратить день Дазая в самый лучший день в его жизни. Просто быть рядом. Просто потому, что... Да просто потому что. Пена водопадом стекает с его плеч, руки Накахары словно в снежных перчатках, а Осаму что-то напевает себе под нос. И становится так умиротворённо вокруг, так тихо и уютно, что Чуя едва снова не проваливается в водоворот мыслей. — Не сжигайте меня после смерти, окей? — как-то мимолётно говорит Дазай, но Чуя заметно напрягается. Перестает даже намыливать его и без того вспенившуюся голову. — Закопайте в землю, как всех нормальных людей, — и, помолчав немного, добавляет: — Пожалуйста. Накахаре остаётся только вздохнуть и издать соглашающийся звук. Что ж, это, всё-таки, последнее желание, так что можно и исполнить. — Эй, послушай, — теперь очередь А5158 говорить. — Мафия не озлобится на нас? — О, нет, не беспокойся, — Осаму зевает и забавно жмурится, когда в глаз попадает шампунь. — Я всем настолько надоел, что они сами рады от меня избавиться. — Вот как, — Чуя усмехается. А потом всё-таки ныряет в реку раздумий, совсем забывая о мире вокруг. Мафиози даже приходится потыкать его в плечо, чтобы он вернулся в реальность. — К тому же, я давно предупредил всех не трогать правительственные органы, полицию или кого-либо другого, кто убьёт меня. Так сказать, приказ. А в мафии приказов не ослушиваются, если жизнь дорога. Дазай медленно сползает по стенке ванны на дно, позволяя пене расплыться вокруг него пушистым облаком. Он пускает пузыри, забавно надувая щёки и вытягивая губы под водой. Совсем как ребёнок. И Чуе не верится, что этот человек, дурачащийся сейчас перед ним, убил почти полторы сотни невинных душ. Возможно, не совсем невинных, но он всё равно лишил их жизни, украл самое ценное. За что, собственно, и получит своё наказание.***
Время пролетает как-то незаметно, словно горный ручей мчится со всей своей скорости, и, не замечая, рассекает все камни на своем пути, вырывает цветы с корнем и гнёт стебли молодых деревьев. — Никого не интересует, что многие смертники при удушении не погибают мгновенно. Уходу из жизни предшествуют муки на протяжении нескольких минут, — будто в пустоту говорит Дазай, бесцельно разглядывая ядовито-белый потолок камеры его последнего заключения. Он находится за толстой стеклянной стенкой, связан по рукам и ногам ремнями, хотя вряд ли он стал бы убегать. Ни к чему это всё. Чуя сидит на таком же белом стуле, закинув ногу на ногу и подперев голову руками. Слушает его внимательно, хоть и не подаёт виду. — Убей меня, Чуя. Слова рассыпаются о чистую стену, витают в воздухе ещё несколько мгновений, пока Накахара обдумывает услышанное. Он словно под гипнозом, а мир вокруг превратился в одно сплошное тягучее вещество. — Я не люблю боль, — продолжает мафиози. Его голос ровный, без капельки сомнения в сказанном. По спине от этого бегут мурашки. — Я хочу умереть быстро, как выключают, например, свет: одним движением пальца, одним щелчком. Просто застрели меня. Сакуноске, следящий за ними через мониторы компьютеров, напряжённо потирает переносицу большим и указательным пальцами. Давно они не проводили настоящую смертную казнь. И Дазай прав: никто не гарантирует, что повешенный умрёт сразу. Возможно, сама концепция казни подразумевает адские муки перед кончиной, когда шейные позвонки сломаны, лёгкие горят, а ты всё ещё жив и чувствуешь это. Он не хотел, чтобы его знакомый терпел всё это. — Ты не против, Чуя? — спрашивает Ода, поднося микрофон к губам. Его голос передаётся прямо в беспроводные наушники. — Я не хочу убивать, — отвечает Накахара и громко вздыхает. Одновременно он понимает, что, если не решится, Дазай будет подвергнут самой ужасной пытке на свете, но если он всё же возьмёт в руки пистолет, то сам не будет лучше всех тех преступников, которые были здесь казнены. В нём борются чувства. Естественно, он хочет максимально сократить боль, которую предстоит испытать Осаму. Но вот откуда такое желание, он ответить не мог. Оно появилось неожиданно, даже как-то неосознанно, и теперь не уходит из головы ни на секунду. Он не должен помогать Дазаю. Не после всего того, что он совершил. Убийства в этом случае лишь верхушка айсберга его преступной деятельности, и под толщей воды может скрываться в миллиард раз больше ужаса. В любом случае он будет чувствовать себя виноватым, Чуя это знает. Он должен сделать выбор, да, но не может понять, о каком он будет сожалеть потом в меньшей степени. Если он убьёт человека, это морально опустит его собственную человечность ниже плинтуса. Даже если этот убитый — самый опасный преступник. Но если он просто позволит повесить его... Тогда убийцей он не будет, но всегда, до конца своих дней, он будет винить себя в том, что не смог уменьшить его страдания. Накахара протяжно вздыхает. — Я не знаю, отстаньте, — едва ли не воет он, падая головой в сложенные лодочкой руки. Сакуноске молчит. Дазай молчит. Кажется, они негласно начали игру «Кто первый произнесёт слово, тот ржавая сковорода». Чуя так и остался лицом в руках, издавая мычащие звуки и слегка покачивая головой. Теперь он похож на рыжего цыпленка, который ютится под боком наседки. Ну, или на лисёнка смахивает. Одно из двух. И, пока вокруг него царит гробовая тишина, он мысленно горы сворачивает будто. Всё думает, думает, думает... «Боже, будто я никогда не стрелял по людям» «Как девка веду себя, кх!» «Убить или забить: вот, в чём вопрос» А потом, вздохнув, опять продолжает думать. «Нет, не забить насмерть, естественно, а забить на то, что с ним будет, — он трет переносицу, смотря сквозь какую-то точку на белом полу. — Если он будет мучиться, то поделом ему. Умрёт быстро — вообще супер, рas d'autres questions, — он поворачивает голову, пытаясь понять, что за иностранный язык проник в его мысли и, главное, как, но быстро переключается на что-то другое. — Если я буду его убивать, это... Это вообще чушь собачья! Неправильно! Херня! Нафиг надо, если по закону казнят через повешение» Но, поймав внезапно глубокий и отчаянный взгляд Дазая, по его спине бегут мурашки, а волоски на руках встают дыбом. «Почему он так смотрит!?» И, главное, он не в силах устоять перед манящей темнотой его радужек. Такие разные, такие завораживающие... Он словно специально снял бинты с головы, чтобы загипнотизировать Чую и заставить его плясать под свою дудку. ...Что ж, у него это превосходно получилось. — Хорошо, я сделаю это, — тихо произносит Чуя, снова опуская голову и упираясь глазами в пол. Выискивает неровности в щелях между кафелем, да так, просто от нечего делать. Он не знает, куда деть себя в сложившейся ситуации. А Дазай лишь улыбается на его слова, закрывая глаза и погружаясь в последний сон. Пушистые кудри приятно пахнут ромашкой и мятой — шампунем Накахары, и это лишь помогает быстрее заснуть. Он прекрасно провёл день рядом с любимым***
Устало ввалившись в квартиру, Чуя только переступив порог понимает, что не закрыл дверь на ключ. Этот Дазай... Выпил все соки из него, высосал душу и полностью запутал все мысли. Даже сейчас, когда время почти десять ночи, когда он, вроде, уже сбросил со своих плеч груз в виде мафиози, он всё ещё чувствует его живой взгляд на себе. И это очень странно. Даже мысль о том, что глаза Осаму не такие, как рассказывали: не пустые, не мертвые, не похожи на льдины, а, наоборот, огонь, пламенный закат, самый крепкий коньяк и янтарь. Должно быть, Чуя действительно околдован. — Э-эй, что ты забыл у меня дома? — вяло тянет он, едва ли не доползая до кухни и замечая там Фёдора. Он сложил руки на стол и слабо улыбался. — Пришёл сказать кое-что. — Слушаю. — Не позволяй чувствам взять верх. Это идёт вразрез с законом. — Да с чего ты взял, что я втрескался в Дазая? — Я не говорил, что в него. Но, раз ты это отрицаешь, стало быть, всё так и есть, — он делает глоток чая из рядом стоящей чашки и вздыхает. — Пойми правильно. Если примешь свои чувства, потом будет тяжело. — Не говори, будто понимаешь, — нехотя огрызается Накахара, явно не настроенный вести разговоры по душам. — Я однажды оказался на твоём месте. Позволил себе полюбить преступника. И что думаешь? Смог смириться с его смертью? Не смог. И по сей день мысли о нём не угасают. — Трагично, — Чуя прикрывает глаза, опираясь на дверной косяк. Клонит в сон. — Но прошлое не изменить, каждый знает, — Достоевский не меняет выражения лица. Он всё такой же холодный и отстранённый, как всегда прежде, и, если не чувствовать его ход мыслей и не знать каждый неосознанно повышенный звук, можно без проблем поверить, что он смирился. Но Чуя видит в нём грусть. — Поэтому я говорю тебе: оставь. Чем стать лебедем-однолюбом, обратись свободной птицей. Лети дальше. — Ты так подбодрить меня хочешь? — А5158 смеётся слегка, скрестив руки на груди. — Наверное, ты неправильно меня понял. Я не влюблён в Дазая. У меня нет к нему никаких чувств, кроме ненависти и желания убить. Он мне никто, — он недолго молчит, обдумывая, а потом с обречённым вздохом заканчивает: — К тому же, завтра я собственноручно отправлю его на тот свет. Он уходит в спальню, до этого свернув в ванную и умывшись. Нет желания купаться или вообще хоть что-то делать. Он не ужинал. Плевать. Устал по всем фронтам. Поэтому он просто бредёт до кровати и падает на неё лицом вниз, сразу же засыпая. Видит какие-то сны про рыжего мальчишку, но даже не вдумывается в смысл: просто смотрит, как какой-нибудь фильм по телеку.***
Утро девятнадцатого июня холодное и мокрое. Дождь как из ведра, на улице словно бесконечная водяная стена. Выйдешь — смоет нафиг в водосток. Чуя просыпается рано. По времени ещё солнце даже не должно взойти. Сидит долго на кровати, смотря на спину Достоевского. На смоляные локоны, стекающие по оголённым плечам. Скользит взглядом по изгибу тела, спрятанного под покрывалом. И вздыхает. «Интересно, спит ли Дазай и спал ли он вообще», — мимолётно думает он, а потом быстро мотает головой. Угораздило же снова впустить его в свой мозг. Приходится несколько раз окунуть лицо в полные ледяной воды ладони, чтобы прийти в себя. Завтракать не хочется. К тому же, времени на еду особо-то и нет. Он должен быть ровно в назначенный час, в шесть ноль ноль. Надевает свой парадный костюм: бордовую рубашку, черный пиджак и такие же чёрные брюки. Потуже затягивает галстук, про себя отмечая, что именно таким образом казнят преступников. Даёт себе щелбан за мерзкие мысли. Снова вздыхает. Кажется, утро само собой не могло начаться на доброй ноте. К счастью, не пришлось топать под дождём до отделения — за ним была прислана машина. От такой официальности Чуя невольно подёрнул плечами, съеживаясь. От противного дождя холодно. Камера заключения так и не изменилась со вчерашнего вечера. Всё такая же омерзительно белая, с отполированными до блеска стенами. На железной кровати неизменно лежал Дазай, и только по тому, как поднималась его грудь, можно было определить, что он жив. В любом другом случае его можно было полноправно считать мёртвым. Из противоположной двери вышел Сакуноске. Он тоже при параде: строгий черный костюм, галстук и блестящие туфли. За ним появилось ещё несколько полицейских, которых Чуя видел впервые. Должно быть, это какой-то элитный отряд, отобранный специально для приведения в исполнение смертного приговора. Но сегодня они только для массовки. Сегодня главная роль, самый вкусный десерт, так сказать, принадлежит только Накахаре и лишь ему. Кто-то отпирает дверь в темницу, хватая за шиворот и грубо выталкивая из камеры. С ног предварительно сняли оковы, чтобы он мог хотя бы передвигаться и нормально до места своей гибели. Вскоре он оказывается в центре небольшой комнаты, где нет ни окон, ни чего-либо, напоминающего мебель. Просто белая коробка, от которой станет дурно. Вызванные полицейские полукругом становятся подле него, видимо, на случай, если решит бежать. Но шансов по-любому нет с самого начала. И Дазай это прекрасно знает. Он абсолютно спокойным взглядом следит за тем, как Чуе подают пистолет, за тем, как его рыжеволосое чудо проверяет наличие патронов и снимает предохранитель, за тем, как Накахара медленно, словно боясь, подходит к нему почти вплотную и замирает на месте. Осаму видит — мужчина перед ним колеблется. Кажется, что у Чуи даже трясутся немного руки, когда он перекладывает из одной ладони в другую массивный пистолет. Наблюдать, как на твоих глазах кто-то борется с самим собой, пытаясь отбросить мораль и понять, наконец, что хорошо, а что плохо, Осаму совсем не нравится. Он не перенесёт, если из-за него Накахара будет всю жизнь в себе сомневаться. Ведь он пообещал быструю смерть, а сам словно нарочно оттягивает роковой момент. Поэтому он протягивает связанные руки вперёд. Лишь для того, чтобы нежно обхватить облачённые в черную кожу ладони и направить их, держащих оружие, к своему лбу. А5158 смотрит будто с горечью и сожалением. Дазай, искренне улыбаясь на это, говорит всем присутствующим, но явно обращаясь к Чуе: — Из всех возможных наказаний вы избрали для меня самое мягкое. Не что-нибудь другое, а райское избавление от оков жизни. Что же, спасибо. И после Дазай больше не говорит. Он молчит, до самой казни, чтобы не растерять тихое чувственное звучание. Но даже эта тишина звоном отдается в ушах, эхом отлетает от идеальных стен. Чуя последний раз смотрит ему в глаза — глубокие, такие разные и одновременно одинаковые, словно родные. — Стреляй. — Дазай улыбался с каким-то превосходством. Совершенно спокойный. Одними губами Накахара шепчет: «прости» и нажимает на курок.Раздаётся выстрел.
Дазай сказал своё слово.
Никаких больше сомнений.
Из ствола пистолета вылетела пуля.
Она разрезала воздух, летя к цели...
И ударила прямо в лоб.
Голова Дазая откинулась назад, будто ему сломали шею. Тело согнулось от силы удара. Подлетело в воздух. И упало. Чуя опустил пистолет. Из дула поднимался лёгкий дымок. По полу растекалось алое море. — Вот и всё, — тихо произнёс он, наблюдая, как кровь стремительно покидает тело мафиози. Его бездыханное лицо столь же прекрасно, как и при жизни. Лишь бледное слишком. — Прощай, Дазай.***
Его похоронили в тот же день на кладбище недалеко от улицы Мизуяшики. К тому времени уже перестал лить дождь, даже небо практически расчистилось, являя миру ясно-голубой лик. Чуя стоял в тени раскидистого дерева, нечитаемым взглядом созерцая свежую надгробную плиту. Ничего в ней необычного, лишь имя да дата рождения и смерти. Вот только в груди больно сжималось, а руки продолжали дрожать. Сталь пистолета словно всё ещё была в его ладонях. Краем глаза он заметил темноволосого мужчину, в довольно тёплой одежде, совсем не соответствующей погоде: пальто, шарф и теплые ботинки. Он молча остановился рядом с Накахарой, сняв шляпу и приложив к груди. — Знали его? — спрашивает А5158, пряча руки в карманы. — Знал, — отвечает мужчина, скорбно вздохнув. «И тебя знал, слишком хорошо. Да ты меня не помнишь», — хотел бы он это сказать, но на деле лишь промолчал, с печалью взглянув на могилу. Дальше разговор как-то не клеился. Потоптавшись на месте, Чуя развернулся и направился к выходу с кладбища. Болела голова. Даже, кажется, тошнило. Не было желания оставаться рядом с кем-то, кто был знаком с Дазаем. — Мы скучаем по тебе, Чуя, — шёпотом проговорили ему вслед. Так он не смог бы расслышать, даже если бы попытался. Вернувшись в серую коробку-квартиру и не обнаружив там Фёдора, он устало рухнул на кровать, закрывая рот рукой. Перед глазами всё плыло. Ещё и тот мужчина... Он казался до боли знакомым, но Накахара, как ни напрягал мозг, не мог вспомнить его. Тошнило. За окном снова сгущались тучи. Должно быть, плохое самочувствие Чуи связано с переменчивостью погоды. — Перемены к лучшему, — пустым голосом прохрипел он, не обращаясь ни к кому. В горле стоял ком. Незаметно он провалился в сон. Снова маленький рыжий мальчишка, снова неизвестные люди рядом с ним. Мелькают обрывки фраз, слышен смех, потом плач. Картинка сменяется одна на другую. Он видит, как мать целует ребёнка в лоб, укладывая спать и выключая настольную лампу, видит, как распахивается окно и в комнату влетает черная тень, захватывая в свои объятия ребенка и вылетая на улицу. Дальше лишь тьма, стук дождя и чьи-то разговоры.«В такую погоду дорогу наверняка размыло. Стоит остановиться где-нибудь и переждать хотя бы до завтра»
«Нельзя»
«Иначе завязнем, mon chéri»
Он словно проваливается в глубокую яму. Летит вниз, вниз, вниз, но, как это обычно бывает, не просыпается, а продолжает стремительно падать в неизвестность. Внезапно его словно швыряет в сторону, и теперь он видит маленькое тело, привязанное ремнями к операционному столу. Яркие лампы, вокруг суетятся люди в белых халатах. Кто-то кричит: «Ещё не готово! 5158 не проявляет признаков жизни!» В голове гудит, грудь сжимается словно под прессом. Он видит сквозь пелену на глазах, как ребёнку вкалывают что-то, как он кричит, извиваясь в агонии. А потом пронзающий душу писк аппарата. «Умер!» — в ужасе понимает Чуя, силясь сделать вдох или хоть что-нибудь, чтобы показать, что он здесь. В лёгких будто вода. И смотрит он на всё словно из противной синей жижи. В коридоре мелькает фигура. Кажется, это тот самый человек, с которым они пересеклись на кладбище. Внезапно вода исчезает, и Чуя, булькнув, как рыба выскальзывает на кафельный пол. Не может шевельнуться, лишь инстинктивно извивается, задыхаясь. Перед глазами всё смазывается. Слишком ярко, слишком громко, слишком... Слишком...«Его сердце не работает!»
«Отмена!»
«Вернуть обратно в капсулу!»
Он всё слышит, но не понимает даже, откуда звук. Не слышит биение сердца. Не может вдохнуть. Только изо рта струями течёт синяя жидкость.«Пересадить сердце Тюи!»
Тюя... Кто он такой? Тот мальчик, над которым издевались? Тот маленький ребенок, привязанный к столу?.. Он чувствует, как шею обжигает укол, и весь мир разом погружается во тьму. Но ощущения не покидают. Ужасно больно, липко. А он не может даже закричать. Перед глазами мелькают вспышки. Он проваливается в пустоту снова, но после громко кричит, распахивая глаза. В его груди, обливаясь кровью, начинает биться сердце. И плевать, что кожа вспорота, что рёбра наружу. Он жив. Он начал жизнь. Он чувствует, как по шее проходятся чем-то раскалённым. Но не может больше издавать звуки — нет сил. Он лишь выгибается неестественно, дрожит, а изо рта продолжает литься вязкая жидкость.«Вы могли оживить мальчика, в чём проблема?»
«А5158 нам нужнее»
И снова темнота, ледяная, но успокаивающая. Снова мелькают, как в быстрой съёмке, моменты. Комната с видом на море. Снова тот мужчина в пальто. Много книг. Уроки французского. Бесконечные утренние тренировки. Профессор в белом халате, с черными волосами и в очках. Медосмотры. Страх одиночества. Люди в чёрном. А потом резко — свет. Яркие лучи солнца в старом сарае, лес, горы, холмы и поля. Урчание машины. Мужчина в чёрном плаще и с красным шарфом на плечах. Мафия. Огай. Артюр. Поль. Коё. Противный мальчишка в бинтах, стреляющий в него по приколу. Театр, похищение, первое убийство. Ночные кошмары, мечта о свободе, весна-лето-осень-зима. Бесконечные командировки, миссии, вокруг лишь люди в чёрном. Побеги от полиции. Крыша. Закат. Первый поцелуй. И Дазай. Его горячие руки, обкусанные губы, шрамы под бинтами. Глициния, поле цветов, снова багровый закат. И любовь. Тайный документ, кража, разбитые надежды. Много слёз, крови и пустых страданий. И Дазай, что обнимал лишь сильнее. Последняя миссия, снова Дазай, на грани жизни и смерти. Вой сирен. Огонь. Хироцу. Обстрел. Заключение. Больница. Ода-сан. И... смерть? В ужасе распахивая глаза, Чуя хватается за сердце. Оно бешено стучит под рёбрами, норовясь выскочить. Что... Что это только что было? Он подскакивает, задирая рубашку. На груди, возле сердца — ровный шрам. Над бровью — тоненькая белая полоска. На шее — «А5158».Давненько не виделись, Чуя-чи
Я скучал по тебе.
Если ты не помнишь, то я, наоборот, помню всё в мельчайших подробностях.
Я знаю о тебе куда больше, чем ты думаешь.
Так... Вот оно что... Руки сами собой начинают трястись. Губы беззвучно открываются. — Дазай... он... Закрывая рот обеими ладонями, Чуя подавляет судорожный всхлип и срывается с места. Падает у толчка; душа вырывается вместе со вчерашним ужином. Он кричит, но звук словно сделали на минимум. Слёзы лавовыми ручьями льются по щекам. — Дазай... Дазай... Дазай...Давненько не виделись, Чуя-чи
Я скучал по тебе.
Я
Скучал
По тебе***
Прохладный ветер обдувает щёки. Рыжие пряди неприятно щекочут лицо. Давно бы их постричь пора, да всё некогда. Город купается в багровых лучах заката. Сегодня он особенно красивый. Лучи солнца играют в стеклах, окрашивают Йокогаму в самые разные цвета: от ярко-жёлтого до пламенно-красного. Завораживающий вид. Из-за горизонта выныривают торговые суда, по золотистой дорожке следуя к портовому городу. Высотки Портовой мафии словно наливаются кровью. — Помнишь наш первый поцелуй, Осаму? — в пустоту отпускает Чуя, стоя на самом краю крыши. Ветер колышет его светло-серый плащ. Естественно, никто ему не отвечает. Только снизу по улице проносится полицейская машина, на секунду рассекая вечернюю тишину пронзительным воем. — Должно быть, я действительно просто инструмент для достижения чьих-то целей, — продолжает он, наблюдая, как медленно ползёт в морскую пучину апельсиновое солнце. — Даже ты использовал меня, чтобы спокойно умереть. Звучит тихий смешок. Естественно, он это не со зла сказал. Просто пошутил, опираясь на злые игры судьбы. — Я больше не хочу жить по чужому указу, — со вздохом произносит он, закрывая на миг глаза. — Больше не позволю управлять собой, как марионеткой. Дверь, ведущая на крышу, с тихим скрипом открывается. Накахаре не нужно оглядываться, чтобы знать, кто там. Несомненно, это Достоевский. — Чуя, ты здесь? — он ищет глазами, ведёт взглядом по пустой крыше. Поздно. Тело за секунду до его появления скрылось, сорвавшись вниз. В свете последних лучей солнца, льющихся через проходы меж домами, золотом блестят рыжие пряди волос, не успевшие пока окраситься кровью. «Нелепо», — думает Достоевский, сидя на краю и смотря на то, как собирается толпа вокруг пламенноволосого самоубийцы. А у самого щемит где-то в районе сердца. Он даже не знает, зачем сидит здесь. Просто бессмысленно созерцает закат, окрашенный кровью. И ничего не говорит.
