твои шершавые бинты

В их тесной, но самой родной двушке сейчас очень тепло. Батареи всегда выкручены на максимум в такое время года, потому что теплолюбивые японцы совершенно не переносят прохлады. Когда Федора открывала окно — приходилось уводить в соседнюю комнату и укутывать партнёршу в парочку слоёв одеял, чтобы она не простыла от лёгкого сквозняка. А когда девушка решала помыть дом. О, это оборачивалось болезнью Осаму в следующие полторы недели, если не больше. Неуютно и непривычно жить так, но им обеим приходится мириться с обычаями и традициями. Так, к примеру, вскоре после переезда в Сибирь вместе с девушкой, японка вместо привычного «いただきます» стала читать короткую молитву перед едой, которой её первым делом научили при переезде. Базовые фразы на неизвестном русском языке вроде «извините, я потерялась» или «я хочу есть» остались в чужой головушке. В квартире появились детские книжки — азбука, стихи с большими буквами и неловкое чтение каждый вечер наполняло весь дом. Слова неправильно выговаривали, а буквы заедались, но ведь со временем всё образуется? А пока что они говорят на смеси трех языков и не смеют жаловаться. Зачем они переехали сюда? На самом деле, причина была не одна. Усталость Федоры от чужого менталитета и от вечных бегов, постоянное напряжение — всё действовало на нервы далеко не самым благоприятным образом. А во-вторых — болезнь Осаму, которая только прогрессировала в Японии. Ни один врач не мог помочь и это только удручало ещё сильнее. Когда ты встаёшь каждое утро, пьешь бесполезные таблетки, которые не приносят никакого эффекта — желание лечиться уходит. Достоевская прекрасно это понимала, потому что какое-то время назад и ей пришлось с этим столкнуться. Вскоре после разговора об этом, который дался им обеим слишком тяжело, русская девушка нашла врача в России, жившего в том городе, где она жила ранее. Единственной преградой был язык, потому что даже после переезда было трудно разговаривать. Благо, Федора без труда переводила всё, но от стеснения и процесс лечения затруднялся. Для того, чтобы диагностировать болезнь, понадобилось пять приемов у психиатра. Возможно, понадобилось бы и меньше, но и из-за присутствия посторонних людей, и из-за проблем с языком, всё случилось именно так, и подалась с этим уже ничего нельзя. Осаму помнит тот день так, будто он был вчера, а не полгода назад. Когда её девушка долго о чём-то говорила с врачом, а её брови были чуть приподняты вверх так, словно она сожалеет о том, что ей приходится слышать. Она помнит, как Федора повернулась к ней и поцеловала в лоб, сказав, что обязательно всё расскажет когда они попадут домой, а в руках у неё был большой лист, почти полностью исписанный на русском языке, который понять девушка всё ещё была не в силах. А в сумке уже лежала весьма немаленькая стопка рецептов на лекарства, за которыми они пошли в аптеку. Все было в одной, так что после долгих разбирательств и стонов Осаму о том, что она устала и ей уже очень хочется домой, наконец им выдали полный пакет разных таблеток, жидкостей, бутылок и пачку пустых капельниц. Наверное, у неё что-то настолько серьёзное, что нужно лечиться в больнице, но Федора уговорила врача оставить болеющую девушку дома? Но на вопросы всё так же не отвечали. В этот день на улице было очень тепло и они купили вкусное ягодное мороженое, когда шли домой. Летел тополиный пух, а солнце мучительно жгло, грело, заставляло кипеть голову. Руки у Федоры всё равно были ужасно холодными. Дома в холодильнике был сок и вода, которые тут же смешали в единую смесь в стакане, как только они вернулись домой. Лето в Сибири ужасно жаркое — только в лесу его и переживать. Кондиционер, вентилятор — всё было включено, а окна закрыты слишком плотно, потому что жгучий воздух с улицы будет делать только хуже и они обе знают об этом. В Японии лето не такое. — Понимаешь, пушинка, тебе диагностировали серьёзное заболевание и врач хотел отправить тебя в психиатрическую лечебницу, чтобы избавить от этого, но в России такие заведения обычно. Не очень хорошие. Мы с ней договорились, так что теперь ты будешь дома, со мной. — Федора говорила тихо, спокойно, словно ничего ужасного в её диагнозе нет, но Осаму знала, что в карточке написано о том, что у неё тяжёлая стадия глубокой депрессии. Так было раньше, так есть сейчас, но врачи в Японии сделать ничего с ней не могли, в отличии от этого человека. Девушка выкатила из кладовки стойку для капельницы и японка краем глаза заметила, что в той кладовке помимо этого есть ещё и несколько веревок, костыли, трость и толстое пуховое одеяло. Интересно, зачем? — И теперь я буду заботиться о твоём благополучии. А значит, ты не сможешь избежать чистки зубов по вечерам и зарядки по утрам. У тебя стоит депрессия. F32.3, если тебе интересно. Много лекарств, на холодильнике висит листок на японском с тем, как часто их нужно принимать, но давать тебе буду их я. Иначе я знаю, что ты можешь учудить. — Ээ, ну я не такая, это бесполезно! Не ври на меня, я не буду есть таблетки просто так. Ладно. А ты можешь рассказать подробнее? — Осаму зевает и усаживается на кресло, вытягивая руку на подлокотнике. Перемотанная бинтами, которые неприятно ощущались, когда проводишь по руке подушечками пальцев. Они толстые, прикрывают весь стыд и позор. И сейчас они закрывают руку. Шприц, в который набирают лекарства и физраствор, тоже толстый. Большой, длинный, широкий, и иголка такая длинная. Осаму передёргивает, когда она смотрит на него, даже если она знает, что в неё это никогда не попадёт. В капельницу набирают почти пол-литра разбавленного лекарства. В кладовке теперь стоит целый пакет с различными жидкостями, которые не имели цвета, но были ужасны на запах и наверняка так же противны на вкус. Повесив капельницу на стойку, надев на один из её концов катетер-бабочку, Федора вытягивает руку, чтобы взять чужую и взглянуть на вены, но всё, что она получает — обмотанную бинтами сосиску, которая безвольно валяется на кресле. — Осаму, бинты. Я не могу поставить тебе капельницу, если ты не снимешь их. — Ну так сними. — девушка закатывает глаза и кладёт подбородок на другую свою руку, отворачивая лицо, потому что она знает, что под бинтами. Она редко снимала их, только во время душа. А мыться ей было лень. Жирные грязные волосы порой не мылись месяцами — и это стало нормой. Осаму всегда только махала рукой и хихикала на замечания, говоря, что это всё ерунда, но сил залезть в ванную и посмотреть на себя у неё просто не было. Так же, как не было сил расчёсывать волосы, которые даже будучи короткими запутывались в ужасные колтуны, которые Достоевская порой распутывала буквально часами, чтобы не отрезать пряди. Федора вздыхает и поднимает чужую руку, находя бантик от бинта. Его просто отрезают и начинают разматывать руку. Надо выкинуть этот бинт, он уже старый. Все мысли улетучиваются, когда она видит ужасную картину — казалось, кусок мяса держался буквально на соплях и часть руки почти отваливалась. Глубокие порезы, тяжёлые шрамы, которые не станут красивее уже никогда. Из того, что было на столе, русская вытаскивает перекись водорода и ватные диски. Второе предплечье тоже разматывают и уже оба их обрабатывают и закрывают большими пластырями. Они не ругаются, никто не злится ни на кого, потому что в этом просто нет смысла и Федора это знает. Поиски вен оканчиваются успешно — со второй попытки катетер оказывается там, где нужно и никаких травм нет. Только лёгкий вздох со стороны девушки, когда она открывает капельницу и трубка, по которой всё текло, наполняется жидкостью. Прозрачная, течёт, и молчание не нарушается, кажется, в течении нескольких минут, пока они только смотрят друг на друга, потому что обе знают, о чем они думают. — Это печально, Осаму. — она облизывает губы и наклоняется, чтобы поцеловать чужой курносый носик. Получается мокро и смешно. Девушка только тихо улыбается и опускается ниже, завлекая японку в поцелуй. Она не хочет злиться, потому что злоба — отвратительное чувство и последнее, что надо ощущать по отношению к своему партнёру. Поцелуй мягкий, нежный, пронизанный любовью и уважением друг к другу. Дазай даже тянется снова, дальше, но её мягко толкают в грудь ладонью, полуукладывая обратно, заставляя тихо рассмеяться. Фёдора садится на её колени и берёт чужое личико за щеки и снова склоняется над ней, чтобы поцеловать, даря этим поцелуем спокойствие и расслабленность. Всё обязательно наладится, если они будут вместе бороться за своё счастье и это — то, за что они действительно готовы сражаться. — Федо-ора, а где таблетки, которые мне нужно пить после обеда? — мокрые звуки шлепков раздавались по всему дому. Осаму только что выбежала из ванной, куда она ушла почти целый час назад и она была абсолютно нагой. Капли спускались с волос всё ниже, и ноги смешно шлепали по полу. Ей нечего и некого было стесняться — до обеда все шторы в их доме закрыты, а ее девушка видела её и не такой. — О, а я думала ты там уже повесилась. Иди вытирайся. — спокойный тон доносился из спальни, где на покрывале сидела Федора и читала литературу. Старая, красивая книга про любовь — или как-то так бы подумала Дазай, если бы придала хоть какое-то внимание этому. Девушка прикрывает книгу и откладывает её, стоит только мокрому монстру забежать в комнату и залезть в шкаф в поисках одеяла. Изредка в Федоре появлялось желание поиграться, но сейчас появилось именно оно, так что пока Осаму наклонилась к нижнему ящику за трусами, кое-кто подкрался к ней сзади и шлепнул. Недовольство тут же выразилось звонким «эй», но времени на это тут же не стало — руки раздвинули ягодицы и скользнули ниже, сжав бёдра. Тихое мычание и недовольство от японки выражалось слишком очаровательно, но пришло время остановиться. Руки вовсе убирают и только вытирают об покрывало, перед тем как вернуться к чтению, оставив девушку одну. Эй, а Осаму не разрешают вообще мокрыми ладонями касаться одеяла! Что это за двойные стандарты такие? Таблетки тут же вытащили из тумбочки при кровати даже не отвлекаясь — они лежали в одном из ящиков, так же как и остальные и даже если Осаму об этом знала, она привыкла к тому, что лекарства брать ей самой не разрешено. Как ребёнок, честное слово! Две пилюли закидывают в рот и тут же проглатывают, даже не запив водой, после чего девушка натягивает часть одежды, которую взяла, на влажное тело. Какие-то капли отлетели, что-то высохло, но на футболке осталось немного мокрых следов. Трусы всё же убрали обратно, в шкаф, а кроме футболки она надела ещё и юбку, недавно купленную во время похода в большой торговый центр. Юбка была короткой, даже не доставала до середины бёдра — плиссированная, розовенькая со смешными полосами на конце. Там же они купили плюшевую сову, которая сейчас покоилась в углу кровати, ожидая ночи, чтобы защищать своих хозяев. За окном мело ужасно! Крупный снег, а под ним лёд, поскользнувшись на котором слишком легко неправильно упасть и сломать себе что-нибудь. Может, они никуда не пойдут сегодня? Волосы Осаму быстро просушили феном, перед тем как убрать всё и наконец улечься рядом с девушкой. Прижаться к ней, положить голову на грудь, слушать дыхание и сердцебиение, стать спокойствием вместе с ней. Они любили друг друга. Осаму укладывается и поднимает голову специально, чтобы помешать. Её, разумеется, тут же опускают и тыкают носом в грудь и та даже не уверена, что ей лучше сделать — снова поднять голову или повестись чужим действиям и залезть под пижамную футболку? — Осаму, что ты делаешь? — Федора вздыхает и немного отодвигает книгу в сторону от лица, когда её одежду слишком нагло задирают и чужая головушка залазит туда, где ей быть нельзя. Мокрые поцелуи покрывают живот и от этого становится щекотно, а после мягко переходят на грудь. Одна из рук забирается туда же, начав сжимать почти до боли. Федора выгибается и мычит с лёгким неодобрением, поднимая одну ногу так, словно готовится пнуть и её знаки понимают, отпуская. Часто ли на Осаму накатывали такие приступы возбуждения? Весьма. На деле, лучше сказать что даже очень часто — после первого в её жизни действующего лечения к ней наконец вернулось удовольствие от секса и желание им заниматься, соответственно, выросло. К кому она бежала с этим каждый раз, утаскивая порой Федору даже с работы к дому, отвлекая от всех дел и обращая всё внимание на себя? Конечно, именно к своей девушке. И чаще стали поцелуи, которые старались заигрывать. Куда чаще она начала подлезать и мурлыкать, желая получить то самое ощущение, когда где-то внизу всё хлюпает, а она закрывает рот ладонями и глаза одеялом, чтобы не видеть хитрой довольной мордашки своей девушки. И каждый раз что-то не складывалось и получала его не она, а Федора, но Осаму жаловалась лишь потом, когда проходило порой, несколько дней. Всегда смешно стонала о том, что она, бедная и несчастная, осталась одна-одинешенька с болящим от возбуждения животом, мокрыми трусами и совсем без того, что хотела. — Ну, Федора, не будь такой. — японка наклоняется к груди и обводит ореол соска языком. Жаль, что в их доме стены буквально картонные, а следовательно — надо быть ужасно тихими, чтобы у бабушек-соседок не возникло вопросов. Отложив книгу совсем, девушка мычит и прикрывает один глаз. Руки тянутся ниже, чтобы взяться за чужую талию и сжать её, пока сосок уже открыто кусают, что ни разу не приветствовалось и раньше Федора даже возмущалась и останавливала всё после малейших укусов, но со временем миришься со всеми странностями того, кого любишь. Пальцы еë лезут ниже, оттягивая резинку штанов, скользят туда, где уже мокро от простых поцелуев. Почему-то почти всегда «сверху» была именно Осаму, но разве возражал кто-то из них? Последняя выпрямляется и вытаскивается из чужой футболки, хихикая, пока руки остаются там же, где и были до этого — одна гладит грудь, а пальцы второй мягко раздвигают половые губы, касаются мокрого от смазки клитора. — Перестань улыбаться. Ос.. Осаму, это совсем не сексуально. — Федора сжимает бёдра и чуть вздрагивает, когда чужие руки становятся более настойчивыми, но не менее мягкими. Каждый раз всё почти одинаково и такое случается несколько раз в неделю — когда она плавится под чужими руками, которые так и тянутся туда, куда не стоит. Когда зубки Осаму мягко покусывают её бёдра, когда её заставляют тихо мычать и сжимать чужие волосы в ладошке или держать свои ноги под коленками и когда её делают такой открытой, что она даже краснеет. Каждый раз она ужасно течёт, а когда её имеют пальцами, всё хлюпает и кажется слишком мокрым, а к концу, когда Осаму перестаёт её мучать, всё уже почти болит от напряжения. — Оса-аму, ну пожалуйста. — голову не поднимают, когда девушка тянется рукой ниже и берёт чужое запятье, сжимая его и отстраняя от себя чуть подальше, чтобы не было возможности дотянуться. — Я устала, прекрати, пора закончить. — Думаешь? Ну ладно. Хочешь в душ? Мм? — казалось, гиперактивность и возбуждение в японке никуда не уходили. Так оно и было — в конце концов, вроде как ебали не её, так что сейчас на постели есть небольшое мокрое пятно от всё той же смазки. В животе Осаму ужасно мутит и тянет от того, что она не получила то, чего хотела, но требовать что-то от Федоры — просто грешно. Ей помогают встать и ведут за руку в ванную, где набирают горячей воды. Это поможет расслабиться, к тому же Дазай добавила в воду красивой перламутровой соли, от которой ужасно приятно пахло виноградом, так что даже если настроение девушки было испорчено — сейчас оно восстановится в один миг. Осаму мурлычет от удовольствия и берёт мочалку, на которую выливает немного геля для душа. — Голубка моя, убери пожалуйста волосы. Угум. Да, вот так. — она улыбается и растирает мыло в пену на чужой спине, перед тем как запустить мочалку плыть по ванной, а самой заняться массажем спины. Федора часто жаловалась на то, что она болит в последнее время, так что меньшее, что Осаму может сделать для заботы — сделать маленький массажик.