Новое солнце

Мицки плохо. Очень плохо телу — его словно мутит. Очень плохо душе — эта эфемерная часть очень сильно болит. Так, что из его глаз текут слёзы, которые он вынужден хранить только для одиноких ночей в пустой, холодной квартире. Он вспоминает тот вечер, когда Боруто напился и переспал с ним, и давится слезами. Сжимается несчастным клубочком на кровати, в поистине глупой попытке спастись от мыслей и боли. В тот поздний вечер Узумаки колотил в его дверь, требуя впустить. Уже по голосу и запаху, что просачивался через двери, Мицки понимал, что он слишком пьян. Но не мог не впустить друга, своё солнце, которое так долго любил всем сердцем. Не мог противиться. Даже несмотря на то, что после признания змея, Боруто стал отдаляться, не впустить его он не мог. Как и сопротивляться или думать, когда пьяный до невменяемости парень, вцепился в него и пошло, мокро поцеловал. Жадно и совсем не красиво. Это не то, чего желал Мицки, и не так. Но то, что любимый его целовал, пусть и грубо, напрочь отключало разум, и змей подставлялся, восторженно, безумно-жадно вцепляясь в плечи пальцами. Они жарко целовались, Боруто стягивал с него одежду, а потом повалил на кровать, и про что-либо, кроме любимого, страстно желанного тела, Мицки больше не мог думать. Только о том, чтобы быть с ним, соединиться телами и душами. Он сходил с ума от восторга, от жара этого прекрасного, идеального, загорелого тела; сильного, невероятно живого, от рук, что крепко вцеплялись в его кожу, от того, как его вдавливали в постель. Твёрдый, горячий член, который Узумаки однозначно хотел в него вставить, был просто верхом блаженства для Мицки, когда вжался в его тело. Это вызвало такие спазмы удовольствия, что аж перед глазами всё меркло. И та жадность, поистине пьяная, с которой парень его целовал и хотел, была для змея самой желанной на свете — сокровенной мечтой. И вот теперь она сбылась, и он не мог сохранять разум, полностью отдавшись чувствам, безумной любви, что пьянила не хуже той дряни, что выпил Боруто. Мицки жарко, самозабвенно отвечал на поцелуи, стонал и выгибался от грубых ласк, от пальцев, больно вцепившихся в рёбра. Он был счастлив. Лишь на мгновение это блаженство отступило, когда Узумаки завис, не понимая, куда именно вводить член. Змей испугался того непонимания, капли осознанности, что появилась в пьяных, тёмно-синих глазах, испугался, что всё закончится, потому быстро поцеловал его, отвлекая. Он нежно обхватил возбуждённо подрагивающий член Боруто — наслаждение, от такого контакта, прошило тело словно молнией — нежно обласкал чувствительную кожу, пока сам подготавливался. К счастью, его особенное тело умело много всего, а если и не умело, то очень быстро перестраивалось, потому лишь сменив поток чакры и некоторые клетки, он заставил мышцы полностью расслабиться, сделаться мягкими. К тому же это изменчивое тело позволяло контролировать все процессы, менять их — и создать что-то вроде смазки или слюны, чтобы облегчить проникновение, не было проблемой. И Мицки далеко не раз об этом думал, потому очень скоро, нежно обласкав нетерпеливый, горячий член Узумаки, он направил его в себя. Головка вошла легко, плавно, но когда до сознания Боруто дошло, что он в нужном месте, он резко вбился до самого конца, звонко впечатываясь в тело змея. Мицки застонал от боли — то, что он делал до сих пор, не было так резко, и его пальцы гораздо меньше члена, потому, несмотря на подготовку было больно. И смазки оказалось слишком мало. Или его солнце было таким нетерпеливым, что сразу же начало резко двигаться, стоная от удовольствия и натирая нежное нутро. Змей чувствовал, что просто так это не пройдёт, и надеялся, что к утру заживёт что бы там ни было. Но Мицки так его любил, так долго желал, что боль, от первого секса отступала, смятая безумным наслаждением, от осознания того, что они вместе. Он стонал во весь голос, полностью отдавшись чувствам, вцепился в загорелые плечи короткими ногтями, царапая от избытка чувств. Это было так прекрасно, что даже то, что любимый не попадал по простате: не уменьшало наслаждения. Мицки всем сердцем желал, чтобы это не заканчивалось. Чтобы они остались так вдвоём навсегда. Он был так счастлив, что кончил только от того, что почувствовал внутри сперму Боруто. Это было просто восхитительно. До судороги, что прошла в самое сердце, душу. Он вцепился в ослабшего Узумаки, не давая выйти из себя и слезть. Тяжело, счастливо дыша в желтые волосы, что щекотали лицо. Наслаждаясь загнанным дыханием и стуком сердца любимого. От радости, невыносимого избытка чувств на глазах выступили слёзы. Мицки прижал его к себе крепче — обнял руками и ногами, уткнулся лицом в волосы, тихо плача от накрывшей эйфории. Это было так сильно, что постепенно его сознание стало погружаться во тьму, вслед за затихающим сердцем солнца. В блаженный покой. Только это продлилось лишь до утра. Утром его разбудило метание по квартире. Ослабевшее после такого грубоватого первого секса тело плохо слушалось, и сесть на кровати было тяжело. К счастью, регенерация была отличной и ничего не болело. Кроме души. Он увидел: как наспех одетый Боруто подхватил куртку, обувь и сбежал из его квартиры, хлопнув дверью. Змей не ждал многого, но такого… это было слишком больно. Единственное, что ему не позволило разрыдаться сразу же, это глупая, человеческая надежда, что Узумаки вернётся. Он ведь сам вчера пришёл. Значит, придёт ещё. Только вот этого не случилось. Ни вечером. Ни на следующий день. Ни через день. А когда они, наконец-то, встретились командой и собрались получать задание, Боруто на него не смотрел. Игнорировал. Практически абсолютно. Лишь в бою, когда они прикрывали друг друга, приходилось сходиться, взаимодействовать. Но ни слова лишнего Узумаки так и не сказал. Вообще. Мицки терпел неделю. Мучился. Ждал по вечерам, утопая в воспоминаниях о той ночи. А потом не выдержал и пришёл поговорить. Только Боруто был против. Очень. Он даже голос на него повысил, так больно рубанув по сердцу змея холодом и незаслуженной злостью. Мицки расплакался прямо перед ним — слёзы текли неконтролируемо, когда он обиженно смотрел в синие глаза, в которых только на мгновение всколыхнулось сочувствие и тут же исчезло, смытое злостью. Узумаки отвернулся. Как хорошо было Мицки в тот вечер, так плохо ему было сейчас. Тогда он мог только медленно уползти оттуда. Слёзы застилали глаза, но змей упрямо, на подгибающихся ногах шёл домой. Он упал прямо возле двери квартиры и разрыдался. Вскоре кто-то из соседей стучал в двери, чтобы узнать что происходит, и он зажал рот руками, чтобы спрятать рыдания в рукавах, всё ещё продолжая захлёбываться слезами. Только через пару часов он смог прийти в себя достаточно, чтобы доползти и забраться в кровать. Там Мицки отключился от усталости. Измотанных нервов и раскрошившегося сердца. Утром было всё так же плохо. Слёзы стремились наполнить глаза и вырваться криком, особенно от того, как усердно Боруто избегал его. Мицки каждый раз вздрагивал, как от удара, давил слёзы и пытался стоять на ногах. Не шатаясь. Конечно, Сарада не могла не заметить такого. Как и все остальные. Но Мицки не мог ничего сказать. А Боруто или отмалчивался или переводил темы. Иногда даже огрызался, когда Учиха слишком упорствовала — один раз даже наорал на неё. С тех пор Сарада с ним старалась не говорить, несмотря на то, что Узумаки извинился. Мицки молчал. Видимо вид у него был слишком несчастный и измученный, что его не сильно донимали вопросами. Но смотрели сочувственно и предлагали помощь. Мицки отказывался и тоскливо смотрел на Боруто, до рези в глазах. Он пытался снова поговорить. Объясниться, много раз повторял, что любит. Но это было бесполезно. Узумаки всё так же отворачивался. Только не кричал больше. Но облегчения это не приносило. Каждый вечер дома Мицки заливался слезами. Иногда даже на миссиях не удавалось держать себя в руках и он тихо ускользал в кусты, чтобы там упасть на колени и зажимать рот руками, чтобы не вырвались крики боли. В один такой приступ его нашёл Узумаки. Мицки тогда испугался, обрадовался и сильнее заплакал от боли — всё это слишком смешалось в его несчастном сердце. Лицо Боруто тогда исказилось скорбью, болью за него. Но он только опустил глаза и отвернулся. Змею пришлось до крови и хруста костей вцепиться в своё запястье. Только звук разорвавшегося на куски сердца был громче — он оглушил Мицки. Настолько, что даже голова закружилась. После этого он держался на каком-то чуде. Или инерции. Миссию они закончили сносно, хотя Сарада сказала, что он совсем плохо выглядит. Змей и сам это понимал — каждый день видел в зеркале красные глаза, потрескавшиеся губы, синяки под глазами и впалые щёки. Ещё сильно ушёл вес, настолько, что рёбра теперь были видны и суставы сильно торчали. И это случилось всего за месяц. За месяц боль и его солнце сожгли его. Даже кожа, волосы и глаза, казалось, выцвели. А внутри бродила тревога. Будто что-то происходит. Мицки списывал это на боль, стараясь не замечать мыслей о том, что это что-то серьёзное, что нужно провериться у отца. Он понимал, что это не хорошо. Тем более то, что чакра начала слабеть, отзываясь на страх внутри, а регенерация, видимо, совсем замедлилась, раз он выглядит так убито. Мицки всё это понимал, но не мог уйти. Он старательно давил, прятал всё это в себе и от себя ещё полмесяца. Но на одной миссий его чакра просто отказалась нормально работать. Молния не успела толком зародиться на руке, как исчезла пустой вспышкой. Он не успевал отбить удар и двинуться из-за внезапной слабости тоже не мог. Всё, на что его хватило, это прикрыться руками и согнуться. Слабая природная чакра окутала его инстинктивно. Правда, этого было недостаточно, чтобы спастись. А Мицки не мог пошевелиться — слабость и страх сковали его тело, и он тяжело осел на колени. Учихе и Узумаки пришлось отбиваться за троих, при этом защищая потерянного змея. Он был совсем парализован тревогой, что скручивала живот, и слабостью тела. Внезапно исчезнувшая чакра тоже очень сильно выбивала из колеи. Мысли панически метались, и очень хотелось спрятаться. Так сильно, что Мицки почти ничего не видел. Он даже бросился оттуда прочь, когда напарники ещё сражались. Ноги плохо слушались, постоянно подгибались, а сердце колотилось так, словно он бежал сутки без перерывов, хотя на деле не больше сотни метров. Но он продолжал бежать домой. К отцу. Где-то через несколько километров паника отпустила его и он свалился под деревом от усталости, загнанно дыша. Лёгкие болели, всё тело ломило от усталости, голова кружилась так, что шатало, а каждый судорожный вдох и выдох сжимали болью. Сердце бешено пульсировало в голове. В какой-то момент стук сердца был таким сильным, что его бросило на землю — он еле успел выставить локти — и стошнило пустой слизью. Его скручивало пустыми спазмами, пронизывая болью всё тело, резко сжимая голову. От бессилия он упал прямо рядом со своей слюной и слизью, глаза закатились и сознание покинуло его агонизирующее тело и голову. Единственное, что он смог — послать Орочимару по их змеиной связи страх и невнятный крик помощи. Но сознание слишком быстро его покинуло. Он уже не видел, как на приказ саннина откликнулся Манда и перенёсся прямиком к Мицки, осторожно беря его в пасть и отправляясь в пещеры Рьючи. А оттуда Мицки попал в руки Орочимару, что заботливо прижимали к себе и сразу принялись проверять состояние и заботиться о нём. В себя Мицки приходил медленно, неохотно. Он сразу понял, что телу уже лучше. А потом, открыв усталые глаза, увидел знакомый потолок родных подземелий. В похудевших руках традиционно были трубки с лекарствами и датчики. В мыслях, наконец-то, образовался покой и пустота — как и во всём этом месте и поведении отца. Этим лабораторным покоем и пустотой было пронизано всё это место, и сейчас это неумолимо захватывало Мицки. Он был не против — полтора месяца страданий и слёз даже его довели до изнеможения. Когда хочется только упасть и умереть. Но здесь, сейчас, он чувствовал пустоту, что восстанавливает силы. Дарит покой. Орочимару появился совсем рядом. Его спокойный, неизменный вид дарил странное умиротворение, даже несмотря на то, что сейчас родитель был довольно задумчив. — Как себя чувствуешь? — Прохрипел саннин, наклоняясь ближе. Мицки смог немного улыбнуться, но потом слегка погрустнел. — Лучше. Извините за беспокойство, я не хотел так. — Ты совсем измотан, тебе следовало прийти гораздо раньше, а не ждать последнего момента, когда твоё тело не выдержит нагрузки. — Простите. — Он опустил глаза. Расстраивать родителя действительно не хотелось — за столько лет змей понял, как сильно отец его любит и как дорожит. Потому он и вложил в его тело столько всего. Потратил столько сил и времени. И до сих пор тратит. — Вы нашли: что случилось? — Пока только немного привёл тебя в порядок, полный осмотр ещё не проводил. Что такого случилось, что ты в таком состоянии? — Отец смотрел прямо в глаза своим пронизывающим взглядом, и Мицки не выдержал. Отвернулся. Рассказывать такое не хотелось. Потому что было больно, а он пока очень не хотел терять тот покой, что поселился в душе. Орочимару ничего не сказал на это. Змей лишь ощутил: как родитель вытянул над ним руки и знакомая чакра спокойствием окутала тело, пролезла в душу. Убаюканный спокойствием и силой родителя Мицки снова погрузился в сон. В этот раз приятный, восстанавливающий. И он действительно отдохнул. Когда Мицки проснулся в следующий раз, то телу было совсем легко. Пусть он ещё был слишком худой, но уже не таким как прежде — отцу как-то удалось немного восполнить его массу. Трубок с лекарствами не было, только датчики, и он был укрыт покрывалом, а под головой была мягкая подушка. Интересное разнообразие в этой стерильности. Змей сладко потянулся, свернулся клубочком под одеялом и вслушался в своё состояние — тело действительно восстановилось. Причём настолько, что было такое ленивое состояние покоя, что вообще двигаться не хотелось. Хотя энергия, вроде, должна была взбодрить его. Но, видимо, он действительно сильно устал, раз теперь просто растекался по кушетке. — Как себя чувствуешь? — Откликнулся отец с другого конца палаты. — Хорошо. — Тихо выдохнул змей, не открывая глаз. — Я посмотрел твои воспоминания. — Поделился родитель. Настрой немного спал в уныние — Мицки не очень хотелось про это вспоминать, а тем более чтобы Орочимару знал о таком кошмаре и неудаче. Потому он ничего не ответил, на эти слова. — И ещё выяснил: что с тобой произошло. — Перевёл тему родитель. Змей облегчённо выдохнул — он был рад, что произошедшее не будет обсуждаться, потому посмотрел на отца, что подвинул стул к его кушетке и сел рядом. Вид у него был сосредоточенный, он внимательно следил за сыном. За реакцией на свои слова. — Ты беременный. Так сильно хотел, чтобы то не заканчивалось, что твоё тело создало оболочку вокруг семени. Сейчас в тебе формируется яйцо. Скорее всего, ребёнок будет в змеиной форме. Мицки спокойно слушал его объяснения. Почему-то ни волнения, ни удивления эта новость не вызывала. Он автоматически положил ладонь на живот, вслушиваясь в ощущения — вспомнилось, как на миссии он прикрылся руками. Нет — он прикрыл именно живот. Прикрыл ребёнка. Его тело, в отличии от разума, уже понимало, что он беременный. И сейчас он спокойно принял этот факт. Просто как ещё одна особенность его организма. Но ещё в памяти всплыло то, что он сбежал прямо с миссии. — Сколько я уже здесь? — Неделю. — Спокойно ответил родитель, внимательно следя за его реакциями. Ему определённо было важно, как Мицки сейчас себя поведёт. И похоже ждал он всякого. Змей тяжело вздохнул и сел, как бы там ни было, но он шиноби, и ему нужно вернуться в Коноху. — Я должен пойти… — Нет. — Спокойно отрезал родитель. Мицки удивился — вот так вот ему никогда ничего не запрещали. Причём так, будто он не его сын, а простой подопечный, что совсем не интересует Орочимару. Змеёнок нахмурился. — Я и так сбежал с миссии, и тут провёл неделю. Я уже немного восстановился и должен вернуться. Мне и так достанется… — Хорошо, — так же холодно и опасно безразлично сказал отец. — Я сейчас сделаю аборт, и ты уйдёшь. — Мицки передёрнуло от этих слов. Страх холодом прошёлся по спине, от этих опасных, змеиных глаз, что спокойно на него смотрели. Он инстинктивно отодвинулся, сжался, спрятав живот руками. Паника захватывала разум, и мысли беспомощно метались в голове — он знал, что не сможет противостоять Орочимару. Но саннин на секунду прикрыл глаза и тяжело вздохнул. Его лицо сделалось грустным, сочувствующим. — Прости. Я не хотел говорить такого, пугать, и не собираюсь ничего делать. Если только ты не захочешь. Но, Мицки, ты должен осознать: в каком положении находишься. — Паника упорно сидела внутри, хоть разум уже успел обработать слова и поведение отца. Потому сердце ещё трепетало от страха, а руки непроизвольно закрывали живот. — Ты не можешь вернуться в Коноху. Не только потому, что никто не поймёт как ты забеременел, и ребёнка, которого ты родишь, но никто и помочь не сможет. Понять. Тем более… Его отцу ведь не скажешь? — Мицки заплакал. Страх ещё не совсем затих, как его болью накрыло осознание. Да — он не может вернуться в Лист. Будет невозможно объяснить, как это так случайно он забеременел. Да и вообще как. Никто не сможет понять, как ему помочь. Да и как можно воспитать ребенка, находясь с его отцом в одной деревне? Боруто ведь ясно дал понять, что не желает ни самого Мицки, ни тем более ребёнка, он не захочет. Конечно, если он узнает, то совесть не позволит ему остаться в стороне, но Мицки тогда будет страдать ещё больше. Как и его детёныш. Змеёнок зарыдал — горько, навзрыд, так как плакал по своему сожжённому сердцу. Боль рвалась из груди. Не только из-за того, что единственный, кого он может любить, теперь ненавидит его, но и потому, что почти восемь лет своей жизни он провёл в Конохе. С двенадцати и до девятнадцати — как можно просто забыть всё это время, оставить? То место, людей и события, что сделали его? Всё то, благодаря чему он развивался, стал сильнее? Осознание, что это нужно оставить в прошлом, рвало сердце — не так, как боль из-за Узумаки, но всё же… Слишком. Отец тихо встал и положил ладонь на плечо, склоняя к кушетке. Мицки безвольно подчинился. — Плачь. Хоть немного, но станет легче. — Мягко сказал родитель и поправил подушку под головой, накрыл одеялом. А потом он приложил свою прохладную ладонь ему на голову. От такой заботы на фоне того, как ему было больно, плохо из-за Боруто, Мицки совсем потерял контроль и заплакал в голос, сжимаясь и подвывая. Так горько, отчаянно. Стремясь извергнуть из себя все эти чувства и воспоминания. Разумеется, о возвращении не может быть и речи, но как же это больно… Мицки рыдал долго, пока силы совсем не закончились. Тогда отец заставил его привстать и выпить что-то травяное. Успокаивающий отвар, если змеёнок не ошибся в запахе. А потом родитель осторожно умыл его лицо и уложил обратно, накрыв одеялом. Уже погружаясь в сон он услышал, как Орочимару говорил с Логом, отправляя того в Коноху — забрать вещи Мицки и сообщить Хокаге, что он больше не шиноби Листа и останется дома. Сердце обречённо, тоскливо дёрнулось, ощутив, как нити, что вели его в Коноху, оборвались. С ней покончено. После того дня Мицки переместился из палаты в свою совсем необжитую комнату. Брат принёс все его вещи, даже фото команды, Ино-Шика-Чо и Боруто. Змеёнок долго смотрел на них, роняя горькие слёзы, но, в конце концов, сложил рамки в самом низу шкафа, в неприметной коробке. Вероятно, надеялся также спрятать свою память. Это не очень работало, но хотя бы на глаза не попадались счастливые, уже совершенно далёкие и чужие, лица. Мицки осознавал, что при всём желании он не сможет вернуться в Коноху. Никогда. Даже если бы его приняли. Даже если бы сердце перестало болеть и умирать от взгляда, даже просто от мысли про Боруто. Теперь у него есть ребёнок. Пусть ещё не родившийся, но это его ответственность. Это его чудесное дитя. И совершенно не важно, что он не планировал его, не важно чьё семя послужило началом жизни — этот крошечный детёныш полностью был его. И ни разумом, ни тем более сердцем отказаться или оставить его змеёнок не мог. Именно поэтому, именно ради этого дитя ему и нужно вырвать Коноху и Узумаки из своего сердца. Вырвать боль. Чтобы его ребёнок рос сильным и счастливым. И в безопасности. Хоть это и невыразимо сложно. Но вместе с фото и немногими его вещами, Лог также принес вещи Микадзуки и самого кота. Вредной, пушистой морде Мицки был очень рад и первый вечер провёл с ним в кровати плача в чёрно-белую шёрстку. Кот мяукал, мурлыкал и иногда лизал щёки. Но после того, как распробовал солёные слёзы, стал лизать пальцы. На это Мицки через слёзы смеялся. Это маленькое, шерстяное создание было ему дорого и вселяло в сердце тепло. В какой-то момент змеёнок подумал, что сможет справиться, если кот будет с ним. Последний, верный друг, которому он может доверить сердце. Только, при всём желании, это было не так просто. Здесь он практически не жил — только приходил в гости, и вся его жизнь была в Конохе. Сосредоточена только на ней. На Боруто и ребятах. А теперь, оказавшись запертым в пещерах, Мицки совершенно потерялся. Там он привык к вечному движению, не стихающему шуму, даже ночью, к компании соседей через стену, даже когда был в квартире в одиночестве. Здесь же была тишина, спокойствие и только несколько живых существ на ближайшие десять километров. И мало что происходило. Потому змеёнок совсем не знал: куда себя деть. Чем занять столько свободного времени. В Конохе одиночество было редким, и тогда ему вполне хватало книг и Микадзуки, но здесь кроме этого больше ничего не было. Он понятия не имел чем ещё можно заполнить всё это пустое, тоскливое время. И в такие моменты в голову ужасно рвались мысли. Мицки плакал каждый день. Вспоминая своего безответно любимого, своё солнце, что немилосердно опалило, ослепило и отвернулось. Вспоминал ребят, все их приключения, движение, наполненное жизнью, и слёзы обиды душили, застревали в горле. Избавиться от воспоминаний и боли, связанной с Конохой, с чувством одиночества и брошенности, было тяжело. Несмотря на то, что он сам согласился с решением остаться, это ужасно выворачивало душу. Мицки все время пил успокоительное, витамины и лекарства, что стал давать отец — для ребёнка и для него, чтобы вернуть вес — но слёзы всё ещё наполняли глаза. Успокоительное действовало совсем медленно и от депрессии спасла лишь усталость. С каждым днём Мицки становился всё слабее. Тело, не имея возможности содержать ребёнка естественным путём, спускало на формирование яйца всю чакру. Резерв Мицки даже на каплю не успевал восстановиться — сразу же всё уходило к ребёнку. Из-за этого в теле была ужасная слабость. К тому же не только чакра, но и резервы организма уходили на яйцо. Змеёнок впервые ощутил голод. Ужасный, поглощающий все мысли, голод. Впервые Мицки ел еду потому, что она была необходима — без этого, точнее до того, как он почувствовал голод, его тело стало сжигать себя. Он похудел ещё больше чем был в последние дни в Конохе — щёки ввалились, под глазами залегли тёмные тени, живот сделался совсем плоским, и стали чётко заметны все рёбра, суставы выпирали, натягивая кожу. Даже ноги в этот раз потеряли свой объём, став совсем тонкими. Кожа и волосы посерели, словно он выгорел под солнцем. Когда же Мицки захотел есть, то он сразу же опустошил все их скудные готовые запасы еды. Даже сух паёк Лога и Суйгецу. Старшим пришлось впрок закупаться разнообразной едой. И в очень больших количествах, потому как нужно было не только восстановиться, но и обеспечить ребёнка достаточным количеством питательных веществ. Орочимару всё быстро рассчитал, брат и Карин закупили продуктов, и Мицки смог не только утолить зверский голод, но и восстановить массу. И всего за несколько недель — вместе с витаминами и лекарствами отца всё усваивалось отлично. Вот только аппетит не пропадал, и змеёнок даже увеличил свой вес, уплетая пельмени и лапшу. Не очень много, конечно, но появились округлые щёки и тело всё стало мягким, скрыв рельеф шиноби. Разглядывая свои новые формы, Мицки понял, что в душе устанавливается покой — будто бы потеряв своё тренированное тело, память тоже затихла. Погладив мягкий, слегка выпирающий, живот, сейчас плотно заполненный вторым завтраком, змеёнок чувствовал некое тепло. Мягкость, радость. Осознание, что в нём его ребёнок, наконец-то, полностью проникло в его мозг и душу. Вместе с этим он весь сделался каким-то нежным, мягким — и в теле, и в душе. Плакать от боли он стал реже, больше успокоился и постоянно гладил живот с яйцом, и много, очень много спал. После того как он набрал массу и успокоился, усталость навалилась с новой силой, и просыпался он только для того: чтобы поесть. Иногда, съев целый казанок лапши и жирного бульона, он плёлся пройтись по коридорам и вдохнуть свежего воздуха на улице — с другой стороны от поста Ямато. Но чаще всего после еды Мицки засыпал. Дни стали такими однообразными — он просыпался от голода, съедал огромные порции горячей еды, заботливо приготовленной семьёй, и засыпал, чтобы через пару часов снова прийти на кухню за добавкой. Иногда на него находила тоска, и тогда он заливался слезами, прижав к себе Микадзуки или брата с отцом — они часто бывали рядом с ним, поддерживая и успокаивая. Боль уходила медленно, но уходила, воспоминания словно замыкались где-то глубоко в нём, откуда их было трудно вытянуть. Постепенно Мицки совсем успокоился — успокоительное и настрой тела на вынашивание яйца занимали всё внимание и остальное просто… отдалилось. Практически исчезло в глубинах его памяти, отгороженное некой стеной из спокойствия и ожидания ребёнка. К концу третьего месяца Мицки словно забыл, что раньше было что-то ещё, другое, далёкое. Будто всегда были только подземелья и немного растущий живот. Лишь несколько раз, мимоходом, совсем краем сознания змей ловил эту мысль и облегчённо вздыхал, радуясь, что его тело защитило его, вытеснив и похоронив всё ненужное. И в размеренном, даже ленивом времени всё успокаивалось. Он спал, ел, играл с Микадзуки и читал. Иногда выходил на улицу подышать свежим воздухом и погреться под солнцем. И в такой размеренности он был спокоен. И счастлив. И это счастье было таким же тихим и ленивым, как и дни. Но, оно было и полностью обволакивало его сознание держа в сладостном трансе. Это стало немного рушиться к середине четвёртого месяца. Внутри него что-то происходило. Нет, с яйцом всё было в порядке, но вот с Мицки нет. Что-то непонятно тревожило его, тянуло куда-то, заставляло нервно бродить по комнате и коридорам. Нечто будоражило сознание, и Мицки не мог найти себе места, бесцельно бродя по дому. В такие моменты, когда тревожность гнала его куда-то, Микадзуки ходил за ним, бросаясь под ноги играя, ещё он много мяукал и урчал. А сзади шёл или Лог или Суйгецу, присматривая: чтобы со змеёнком ничего не случилось. Мицки нервно бродил, поедая небольшие закуски, что мог носить с собой, и никак не мог найти покоя. Но в один из вечеров, когда он беспокойно ворочался в кровати, пытаясь уснуть на крошках от булочки, его осенило. Он вскочил, как мог с таким разнеженным и сытым телом, и вцепился в одеяло. Умом он не понимал, что нужно, но подсознание, инстинкты вели его руки. Мицки тяжело поднялся с кровати и стал растаскивать свою постель — одеяло улетело в сторону, пара подушек к ним же. Он растерянно замер, почувствовав что чего-то не хватает. Змей вернулся к одеялу осторожно расстелил его на полу разложил подушки, но было не то, что нужно. Немного подумав и поглазев на мягкий кошачий домик, Мицки поднялся и пошлёпал босыми ногами в коридор — где-то здесь должно быть достаточно одеял. Он заглянул в комнату брата, стащил одеяла, тяжёлый плащ, на замену тому, в котором он обычно ходит, и поплёлся обратно в комнату. Но этого было недостаточно и, пока, сбросив это в кучу, Мицки пошёл дальше. Комната Карин и отца подверглись тому же, но одеял по-прежнему не хватало, как и подушек. Потому пришлось утащить ещё и плащи. Микадзуки радостно бегал на змеем, пока тот медленно передвигался из комнаты в комнату, а потом счастливо играл с наполнителем безжалостно разорванных подушек. Белые и желтоватые волокна из подушек Мицки распределил между одеялами, изрядно смягчив такую «лежанку», и собрал всё это в круг. Когда вся работа была закончена и змей был доволен, он свернулся калачиком в том круге, отдыхая после такой нагрузки. Для разомлевшего организма это была слишком большая активность. Потому он даже немного задремал, хотя лёг только передохнуть, а проснулся от взбудораженного ора Суйгецу. Глаза слипались, очень хотелось есть и спать. Но есть больше, потому он кое-как сел в том безобразии из одеял и плащей и пытался открыть слипающиеся глаза. Скоро в комнату вошёл отец и вопли водяного стихли. Разлепив глаза, Мицки смог сфокусироваться на растерянных лицах отца и блондина. — Что ты сделал? — Полюбопытствовал отец, подходя ближе и разглядывая его творение. Почему-то довольная улыбка сама наползла на губы Мицки. Он немного взбодрился, сжал в руках последнее, неиспользованное одеяло и оглядел свою работу. Мысли крутились вяло, но он, в конце концов, понял, на что потратил столько сил. И понял, что это именно оно нервировало его, заставляло бездумно метаться по дому. Подготовка. — Гнездо. — Уверенно и радостно выдохнул Мицки. Отец немного удивился, но потом мягко улыбнулся и погладил по голове. Мицки довольно зажмурился. — Вот, что ты искал всё это время. — Тихо посмеялся родитель, продолжая гладить. — Отлично получилось. А это? — Указал на последнее одеяло. — Это сверху будет. — Объяснил змеёнок, прижимая к себе тёплую ткань. Живот громко заурчал. Орочимару тихо посмеялся, а Суйгецу жаловался, что так еды не хватит змею, чтобы наесться, но пошёл в сторону кухни. Мицки улыбался — было хорошо и спокойно. И от гнезда и от такой заботы, пусть и с ворчанием. Орочимару помог ему подняться, они накрыли гнездо и тихо пошли на кухню. Суйгецу действительно уже был там и разогревал булочки с мясом, и нарезал бутерброды. Отец сделал чай и сел рядом с ним, пока Мицки уплетал тёплую еду, Суйгецу что-то болтал и умудрялся есть. Орочимару не делал ему замечаний, а просто вёл неспешную беседу. Змеёнок отвечал с набитым ртом, и саннин смешливо щурился на это. А когда Мицки уже наелся, родитель отвёл его обратно в комнату и укрыл одеялом в его гнезде. За неделю нервотрёпки змеёнок так устал, что когда ощутил покой отключился моментально и спал очень долго. Даже голод и аромат свежего супа не могли его разбудить — так он отдыхал, восстанавливая нервы. Дни снова стали спокойными и однообразными. Всё меньше он выходил из подземелий, бродя только между кухней и комнатой. Да и только спал в основном. В начале пятого месяца, когда отец снова его осматривал, оказалось что яйцо уже полностью сформировано и больше не зависит от его тела. Только ещё грелось в нем. Но это значило: что со дня на день он отложит его. Совсем скоро. Только сейчас Мицки стал волноваться. Но это было не волнение от страха, оно было приятным ожиданием, когда ты ждёшь чего-то прекрасного и желанного. Это будоражило мысли и чувства, заставляя его расплываться в довольной, счастливой улыбке. В таком приятном, волнительном ожидании кладки, когда Мицки часто гладил живот, прошло ещё полторы недели. Случилось всё ночью. В самый тихий и тёмный час, когда звёзды гаснут, а солнце только собирается подняться. Мицки проснулся из-за судороги, что сжимала живот и бёдра. Там, где обычно зарождается волна возбуждения, но сейчас это определённо было не то. И не то что бы больно, но ничего приятного. Змеёнок прислушался к себе, когда судорога, разбудившая его спала — его понемногу отпускало и мышцы расслаблялись. Сонным мозгом он не смог сразу понять, что происходит, потому следующая судорога, напугала и прошлась более отчётливой болью. Он застонал и попробовал перевернуться на бок — движения давались ужасно трудно, а пошевелиться было почти нереально. Всё тело будто очень плотно затянули бинтами, так, что мышцы даже немели. Но он всё же смог улечься на бок, как раз когда судорога стихла. Тело снова немного расслабилось и понемногу до его мозга стало доходить, что происходит. Он убедился в этом: когда почувствовал, как со следующей судороги яйцо немного сдвинулось, а из ануса что-то немного вытекло. Видимо слизь, чтобы яйцо проще вышло. Но это не особо помогало — пусть его тело и было очень эластичным, но яйцо всё же было большим, потому, то, как оно двигалось, ощущалось где-то на грани боли. Пока что. Паника, проснулась в душе, сердце бешено застучало в висках, и живот снова скрутило судорогой. Яйцо снова сдвинулось. Мицки испуганно закричал отцу по их связи, и почти сразу, как стихла судорога, родитель оказался рядом, посылая по телу успокаивающую прохладу медицинской чакры. Змеёнок облегчённо выдохнул — сразу же стало спокойнее, а спазмы уже не отдавались даже каплей боли. Но из-за накрывшей паники он всё же всхлипнул. — Болит? — Осторожно погладил по голове отец. — Нет. — Мицки смог выдавить сквозь всхлипы только короткое слово, а потом вцепился в подол белого кимоно. Нужно было что-то сделать. Ещё. Было такое же чувство как и перед созданием гнезда. Да, верно. гнездо. Всхлипывая из-за паники, что ещё не отпустила, он попытался подняться, но ослабевшее тело не послушалось. К счастью, родитель понял и осторожно поднял его, оперев на себя. Мицки, пусть почти и не шевелился для этого, но тяжело дышал в воротник кимоно. Отец придерживал за плечи и расслаблял мышцы чакрой, но яйцо получилось словно зажато в такой позе — нужно по-другому. Кое-как подняв дрожащие руки, змеёнок смог вцепиться в плечи Орочимару, приподняться и встать на колени, расставив их, так чтобы яйцо могло спокойно выйти. Только ноги ужасно дрожали и не могли долго его держать — Мицки опускался ниже. Вот только так яйцо не выйдет, нужно поменять… — Тише, Мицки, давай так… — Додумать свои мысли он не успел, родитель, видимо, догадался в чём дело, и решил подправить позу, сделав её более удобной. Для всех. Он надавил на спину, и Мицки сел на расставленных коленях и нагнулся вперёд, когда отец слегка отодвинулся. Так действительно было легче — слабым ногам не приходилось держать вес, и яйцо не было зажато и должно было легко выйти. А отец ещё и гладил спину, расслабляя мышцы чакрой. Больно не было, но было странно, чувствовать как растягиваются мышцы и яйцо понемногу движется в теле. Это было очень волнительно и он тихо плакал от избытка чувств. И, пусть боль отец убрал, но сил это отнимало много — усталость наползала на глаза темнотой, но яйцо ещё даже не совсем подошло к выходу. — Тихо, держись Мицки, ещё немного. — Успокаивал родитель, гладя спину и крепко обнимая. Плакать уже не хотелось — присутствие отца успокаивало, но усталость только увеличивалась. Хотя прохладная чакра отца освежала мысли и помогала держаться сознанием на том, чтобы спокойно отложить яйцо. — Дыши. — Тихо говорил родитель, и Мицки послушно, медленно дышал, словно медитируя. Так становилось немного легче. Как и от прохладных рук на спине. Только теперь до успокоившегося мозга дошло, что это очень хорошо, что спит он только в кимоно, а не в брюках. Иначе он просто был бы не в силах снять их. Мицки дышал, сосредотачивался на движениях мышц и яйца и внезапно осознал, что оно уже добралось к выходу. И сейчас все случится — он отложит яйцо. Волнение приятное, а не страха, немного взбодрило — Мицки с неким восторгом, вероятно, родительским, сосредоточился на том, как растягивается кожа и яйцо плавно выходит. Приглушённый удар яйца на мягкие одеяла ударил по сознанию словно осколком скалы. В сознании никак не укладывалось, что уже всё закончилось. Тело дрожало от напряжения, растянутые мышцы безвольно обмякли, опали, но никак не могли вернуться к прежнему состоянию, и Мицки чувствовал себя… странно опустошённым. Эта внезапная пустота оглушила, разметав все мысли и тело — он безвольно обмяк в руках отца, только краем сознания понимая, что он его поддерживает крепкими руками. Родитель осторожно уложил его, поправляя кимоно и, кажется, вытирая чем-то от той слизи, что выходила вместе с яйцом. Было такое чувство будто его вывернули наизнанку и опустошили — так всё было растянуто. Так всё было пусто. И в душе тоже было странное опустошение, хотя он очень ждал своего ребенка, но теперь не мог как-то среагировать. Он только лежал под руками отца, пока тот приводил в порядок его вывернутые внутренности. Сердце стучало в голове, тело мелко дрожало от пережитого напряжения, и была невероятная слабость. Мицки уже сдался и закрыл глаза, собираясь погрузиться во тьму, но потом его сознание немного ожило — ему нужно его яйцо. Он обеспокоенно завозился, дёрнулся, попытавшись встать, но ничего не вышло. Он лишь смог вцепиться в отца плывущим взволнованным взглядом. — Где?.. — Говорить было сложно, как и держать глаза открытыми, но увидеть своего малыша он очень хотел. Нужно убедиться: что всё хорошо. — Всё хорошо. — Тихо успокоил его отец, улыбаясь и переворачивая немного на бок, чтобы он мог увидеть. Родитель поднял краешек одеяла, и сердце Мицки замерло на секунду. Так прекрасно было это видеть. Яйцо было продолговатым, длиной с ладонь Мицки, скорлупа была ещё слегка мягкая и прогнулась в одном месте, но со временем выровнится, а цвет был бледно-жёлтым. Такого мягкого оттенка. Это было восхитительно. Настолько, что Мицки заплакал, рассматривая своё яйцо. Своего детёныша. По сердцу и душе разливалось тепло, напрочь прогоняя тоску. Глаза закрылись, и змеёнок устало погрузился в мягкую тьму.