Новое солнце

Просыпаться было сложно — тело было уставшим и вялым. А ещё очень хотелось есть, потому пошевелиться и открыть глаза было тяжело. Но понемногу Мицки выныривал из сна и понял: что он чист, переодет, а мышцы уже в привычной форме — не растянуты. Но все ещё слишком мягкие — даже с помощью отца такое быстро не проходит. В конце концов, когда голод стал невыносим, Мицки смог открыть глаза и перевернуться на бок. Отец сидел рядом, внимательно наблюдая и мягко улыбаясь. Сперва змеёнок не совсем понял что такое, но потом до мозга дошло, и он впился взглядом в кучу одеяла в середине гнезда. Он знал, чувствовал, что там его яйцо. Дрожа от волнения, нетерпения и усталости он подполз ближе и приподнял одеяло. Его драгоценное, вымученное яйцо покоилось в гнезде одеял, в тепле, безопасности и покое. Мицки как-то чувствовал, что скорлупа уже окрепла, стала твёрже, что внутри зародыш его детёныша. Чудесного змеёныша. От этого невероятная радость заполнила сердце и душу. Все раны, всё прошлое уже больше не имело значения — жизнь Мицки теперь сосредоточена в этом удивительном яйце. В его детёныше. Он осторожно опустил одеяло на своё сокровище, чтобы холод не проникал, и обмяк, тихо плача от неистово бурлящих чувств. От того счастья, что почти заставляло сходить с ума. Так много эмоций, что сознание просто не справлялось и радость омывалась слезами. Правда они были совсем не жгучими и не обидными, а чистыми. Как его чистое счастье. Постепенно слёзы сошли, и Мицки смог утереть лицо рукавами и сесть, опираясь на подрагивающие руки. — Как ты? — Подсел ближе отец, обнимая за плечи. — Что-то нужно? — Есть… — Да, это обязательно, Лог скоро принесёт перекусить. А пока чай. — Родитель поднёс чашку, и Мицки почти залпом выпил половину травяного чая. — Хорошо себя чувствуешь? — Да. Наверное… — Змеёнок приложил руку к уже пустому и изрядно уменьшившемуся животу. Было странно это осознавать, что яйцо, наконец-то, покинуло его, но так же было радостно — скоро его змеёнок вылупится. Скоро он по-настоящему станет родителем. Возьмёт своего детёныша на руки. Обнимет. Это было очень радостно, и лёгкая улыбка никак не сходила с губ — пока он пил чай, а Орочимару осторожно его проверял, пока Лог с интересом разглядывал его и яйцо, когда Мицки завтракал чудесной, горячей и огромной яичницей с булочками. А когда он ещё спал, отец проверил яйцо и оно было в полном порядке — здоровое и очевидно сильное. Крепкое. Как и будущий детёныш. — Температура под одеялом довольно высокая, скорее всего, будет девочка. Крепкая. — Нет. — Мицки сам не понял: как возразил с набитым ртом, просто он откуда-то знал, что будет мальчик. Маленький, хорошенький мальчик. Орочимару вопросительно выгнул бровь, заинтересовано поглядывая. — Мальчик. — Зачем-то уточнил змей, и родитель усмехнулся. — Почему, интересно, ты так уверен? — Отец снова обнял за плечи, подождав пока Мицки наконец-то прожует кусок выпечки. — Я просто знаю, что это мальчик. Не знаю как. Просто знаю и всё. — Родитель тихо посмеялся, и Мицки опёрся на него, доедая завтрак. — Как интересно. Мальчик значит… что ж, возможно, это даже к лучшему. — Тихо проговорил Орочимару, крепче прижимая его к себе и мягко улыбаясь. Лог с интересом наблюдал за всем этим, как ранее за яйцом. В воздухе висела радость. Искрящаяся мягкость и счастье. С того момента его жизнь точно вышла на новый виток, отсекая всё, что было раньше. Он чётко это ощутил, и сердце сладко билось в ожидании дальнейшего развития. Он был счастлив и полностью уверен, что дальше всё будет идти так же светло. Так же прекрасно. Спокойно. Дни, и правда, потянулись… мирные. Он отсыпался после беременности, да и относительно лёгкие роды всё же тоже вытянули из него силы. Конечно же, ещё и отъедался, хотя не очень и потерял вес с яйцом — тело по-прежнему было мягким, но требовало восполнить ресурсы. Да и волнение — приятного ожидания — и потраченные перед тем нервы, а может уже даже привычка, будили голод. Потому Мицки продолжал часто, хоть уже и гораздо меньше, есть. И больше всего он, конечно, ждал. Лежал или сидел в гнезде, рядом с горкой из одеяла, пристально следя. Ждал, когда его ребёнок вылупится. Прислушивался к малейшим изменениям за твёрдой оболочкой, к первым слабым движениям. К тому, как тонкое тельце задевало стенки. Как стучало маленькое сердечко. Эти звуки, несмелые копошения под скорлупой, вызывали в сердце такую радость, что оно заходилось в потрясающем, восхищённом стуке. В чистом счастье. Мицки почти не отходил от гнезда, ожидая: когда его маленький, чудесный детёныш разобьёт скорлупу. Даже есть он просил в комнату, в чём ему не могли отказать, хоть и немного протестовали, но только на словах. Только когда брат или отец уводили его прогуляться, он оставлял яйцо и тихо шёл с кем-то из старших, крепко держа руку, взволнованно ожидая, когда снова вернётся в комнату к ребёнку. Хотя прогулки ему нравились — было приятно гулять под тёплым, мягким ветром и солнцем, после стольких недель в пещерах, тем более, с семьёй. Но больше хотелось выйти на улицу уже с сыном. Познакомить и его с этими приятными чувствами. И больше всего хотелось обнять его, прижать к себе, почувствовать своего детёныша. Почувствовать себя родителем. Испытать эту радость. Потому каждую секунду он наблюдал за одеялом, прислушивался к яйцу. Даже когда спал или играл с Микадзуки — чутко слушал быстрый клёкот маленького сердца своего ребёнка. Он ждал и неустанно следил, когда его детёныш вылупится. Случилось это снова утром. Когда солнце только коснулось горизонта, чтобы перекинуть через него лучи. Мицки спал, но резво вскочил и напряжённо, выжидающе застыл, взволнованно разглядывая одеяло — где-то под ним, в твёрдую, желтоватую скорлупу ткнулась маленькая мордочка. Змеиное юркое тельце возилось под оболочкой, задевая боками стенки. Копошение было несмелым, довольно медленным, но через какое-то время и пару тычков скорлупа дала крохотную трещину. Звук был совсем тихим, но буквально оглушил Мицки счастьем. От восторга даже закружилась голова, а сердце взволнованно трепетало, и это он послал по связи отцу и брату. Меньше чем за двадцать секунд двери тихо отворились и они осторожно вошли к нему в комнату. Змеёнок, определённо что-то ощутив, затаился в скорлупе, а Мицки застыл от волнения и задержал дыхание, начав дышать только: когда отец осторожно обнял за плечи. Он выдохнул и понял, что в яйце застыло напряжение. Такая же связь, как и между ним, родителем и братом вела к яйцу, и Мицки ощущал, как напряжённо звенело волнение у его змеёнка. Он выдохнул и послал по этой новой, удивительной связи тёплую радость, предвкушение, невероятно огромную, всепоглощающую его любовь. Он ощутил, как его маленький детёныш откликнулся на это, а потом завозился, снова толкнулся в скорлупу и она, наконец-то, лопнула, позволяя выбраться из заточения. Мицки задрожал от волнения и нетерпения: когда услышал, как из трещины медленно высунулась голова, а потом и всё длинное тельце. Змеёнок застыл немного под одеялом, прежде чем начал двигаться — Мицки казалось от волнения он упадёт в обморок, когда из-под одеяла наконец-то появился длинный, юркий розовый язык и кончик острой, змеиной мордочки. Слёзы застилали глаза, и он дрожал, плача от невероятно сильных чувств радости и любви. Маленький детёныш откликался на это и вскоре его слегка влажное и липкое тельце полностью вылезло из-под одеяла и уместилось в подрагивающих ладонях Мицки. Змеёныш был чисто белым, с большими золотыми глазами — длиной его гибкое, нежное тельце было почти с руку Мицки, и толщиной где-то в два пальца. Держать в руках своего сына — теперь Мицки это точно чувствовал — было невероятно, он плакал от радости и осторожно прижался щекой к маленькой головке, почувствовав как по нему несколько раз мазнули языком. Детёныш спокойно лежал в его ладонях, кольцами свесив бока и быстро дёргая язычком, заинтересованно оглядываясь. Мицки чувствовал его эмоции — волнение, может совсем немного испуг от этого, и интерес. Чистый, детский, наивный и такой забавный, тёплый, как весеннее солнце. Такое же тепло было и в сердце Мицки, огромное, мягкое — он смотрел на своего змеёнка сквозь слезы, улыбался и посылал ему все эти чувства. Детёныш уловив это… размяк. Расплылся на его руках словно старался впитать в себя — как змей под солнцем, что грело его. Парень тихо посмеялся, снова прижавшись щекой к головке и тельцу, что ещё было немного липким. Но это было не важно — Мицки держал в своих ладонях своего ребенка, чудесного змеёнка, и это было прекрасно. А всё остальное было не важным. Какое-то время он сидел опёршись плечом на отца, чувствуя, как его обнимают, и тихонько плакал от счастья и любви, прижимая к груди змеёнка. Сын тихо осматривался, пробовал воздух и с интересом рассматривал и лизал палец Орочимару, что решил познакомиться с внуком. Детёныш быстро признал родство и ткнулся мордочкой, позволяя дедушке погладить себя. Кот тоже очень хотел познакомиться с чем-то таким новым и интересным, но был обезврежен руками Лога и мог только смотреть с его колен, что-то обиженно мяукая: когда не дали потрогать ребёнка лапой. Лишь когда Мицки успокоился, Орочимару помог ему встать, и они пошли в палату, где змеёнка у него осторожно забрали, уложив на полотенце на столе. Пока Мицки умывался и тихо пил чай, что сделал брат, его детёныша осмотрели, взвесили и измерили длину, а потом даже умыли тёплой водой и укутали в новое полотенце. — Он полностью здоров. Крепкий малыш. И чакра у него точно большая — твой ребенок. — Отец улыбался и осторожно предал свёрток из полотенца в руки Мицки. Губы сами собой растягивались в улыбке, особенно от того, как детёныш был возбуждён от купания и пушистого кокона-полотенца, неусидчиво извиваясь. Молодой родитель только смеялся и бережно прижимал этот свёрток к груди, давая ребенку осмотреться. Сначала его головку снова погладил дедушка, а потом уже рискнул познакомиться и дядя Лог. Его сын тоже быстро признал, ластясь к руке. Но потом как-то обеспокоенно завозился и попытался вцепиться своими тонкими зубами в кимоно Мицки. На секунду он удивлённо замер, но прислушавшись, понял: что ребёнок просто хочет есть. Он растерянно посмотрел в золотые глаза, не зная: что предложить — вроде в такой форме он мог бы съесть крысу или другое животное, но… Не хотелось кормить его так. Это казалось неправильно. А потом собственной желудок заурчал, требуя еды. — Пойдём. — Отец осторожно положил руки ему на плечи, и всей пополнившейся семьёй они отправились на кухню. Уже традиционная пышная яичница и бутерброды пахли одуряюще. Змеёнок тоже активно пытался дотянуться к этому запаху, и приходилось его осторожно останавливать, но, к счастью, он отвлёкся на пришедшего в кухню Микадзуки, и они, наконец-то, познакомились. Обнюхивание проходило более напряжённо, чем с отцом и братом, и, в итоге, кот был безжалостно оттянут Логом за шкирку, когда попытался потрогать лапой, и ткнут мордой в миску с едой. На этом всё пока прекратилось. Но к этому времени яичница успела немного остыть, и, подув немного на кусочек, Мицки несмело предложил это ребёнку, что ждал в свёртке на столе. Змеёнок долго не думал — сразу же раззявил пасть и заглотил еду, вцепившись ещё и в палочки. Осторожно придерживая его головку, молодой отец высвободил палочки из пасти и с интересом смотрел, как готовая пища двигалась вглубь змеиного тельца. Орочимару забавно хмыкнул, с нескрываемым интересом и теплом наблюдая за этой картиной. Лог тоже посмеялся. А вот самому младшему не терпелось, и он метнулся к тарелке, стараясь заглотить: как можно больше. — Нет, нельзя, горячо же! — Заволновался Мицки, быстро и осторожно хватая юркое тельце. Ребёнок раззявил пасть и зашипел — обиженно и недовольно. Он изгибался и бил хвостом, и парню пришлось прижать его к груди и быстро разделать яичницу на кусочки, чтобы быстрее остыло. К счастью, отец стихией ветра остудил тарелку и еда быстро отправилась прожорливому змеёнку. Глотал он жадно, хотя должен был иметь достаточный запас, как и обычные молодые змеи. Но потом Мицки снова ощутил свой голод, вспомнил, как много ел пока носил яйцо, и всякое недовольство пропало. Он только и успевал что делить еду с сыном — яичница у них исчезала молниеносно, и родитель поставил на тарелку ещё пару бутербродов. С этим вышло поиграть дольше — змеёнок вытащил из хлеба кусок мяса и долго пытался его проглотить, жадно плямкая. Но пока ребёнок воевал со слишком большими кусками, Мицки смог нормально съесть свои бутерброды, прожёвывая пищу, а не глотая, и даже ощутил вкус. Только вот завтрак, в итоге, всё равно выдался очень поспешным. Нервным. И Мицки убедился в этом, глядя как натужно проходит мясо в змеиное тело — им двоим определенно не стоило спешить с этим. Но… в конечном итоге, они утолили голод, и как и полагается змеям, их потянуло в сон. Детёныш прижался к груди, сворачиваясь кольцами в руке и устраиваясь поудобнее, и эта его сытая усталость передалось и папе. Внезапно Мицки зевнул. Отец с братом только улыбнулись на это и провели их в комнату. Парень с облегчением разлёгся в гнезде, прижимая свёрток с сыном к себе, и они оба погрузились в тихий, сладкий сон. Орочимару укрыл их одним одеялом и, немного полюбовавшись этой невероятно милой картиной, ушёл, оставив их вместе с котом отдыхать. Только одна его белая змейка осталась наблюдать. Пока дети после завтрака спали, Микадзуки основательно обнюхал полотенце и нового змея и в конце уместился рядом с ними, тихо урча. Мицки в полусне прижал к себе ребёнка и кота, греясь под одеялом. Они тихо и счастливо спали, убаюканные сытостью и теплом. Внутри и вокруг них словно было ласковое летнее, утреннее солнце — так они были наполнены любовью. И это словно перечеркнуло, уничтожило всё, что было до этого — боль и обиды, память померкла, и Мицки уже точно не знал ничего кроме своего детёныша и семьи. В его жизни больше ничего не было, и он был абсолютно счастлив. Сына он просто обожал, до одури и нетерпеливого покалывания счастья в сердце и кончиках пальцев. Он обнимал своего змеёнка, везде был вместе с ним и всё время отдавал только ему, полностью погрузившись в эту вязкую и сладкую как сироп, повседневность. Любовь к своему ребёнку, его жизнь, захватывала каждую клетку, каждую мысль, затмевая всё, и Мицки был невероятно рад. Он счастливо отдавал ему всё это, всю свою любовь. Время неслось стремительно. Змеёнок был бойким и шустрым — он любил носиться по всей комнате вместе с Микадзуки, так же как и кот гонял «солнечные» зайчики от ламп, что пускал им Мицки. Ещё он везде хотел ткнуться своей мордочкой, чтобы узнать что скрывается в щелях и под рукавами дедушки или папы. Он, кажется, стремился обползать каждый сантиметр пещер. И обнюхать и облизать всех жильцов. Неоднократно. Иногда он играючи кусался, к несчастью, пару раз введя в пальцы Лога и Карин яд. Надо сказать очень крепкий, но недостаточно, чтобы это как-то повредило дяде и тёте, как себя называла Узумаки. Орочимару таким выходкам только радовался, больше убеждаясь, что ребёнок будет очень крепким и сильным. Мицки улыбался на это, обнимая детёныша. Змеёнок ел много, видимо, расходуя всю энергию на игры, и предпочитал есть прямиком из тарелки. Но папа тоже был упёртым и держал юркого змеёныша, кормя его палочками. Ребёнок ел в основном яйца и мясо, игнорируя овощи и даже хлеб. Иногда он нырял головой в чашку с травяным чаем. Пару раз даже пил бульон от лапши. Странный рацион для змея, но и он не простое животное, так что никто такому не противился. Но что-то другое Мицки пока не решался ему давать, вполне здраво рассудив, что его тело само знает: что нужно и что лучше. В общем, ели они много и часто, отправляясь после этого спать. А время, которое они не тратили на игры, Мицки проводил в беседах и за чтением книг вслух. Он полностью освоил их связь и точно знал — сын всё прекрасно понимал. Он слушал его. Говорить, правда, не мог, но смотрел понимающе. Потому папа его учил и рассказывал разные легенды или пересказывал романы, что успел прочесть за всё это время. Иногда он, глядя, например, на то, как змеёнок упорно пытается утащить дедушкины пробирки, объяснял: что это такое и что с этим нельзя играть. В такие моменты, когда Мицки учил его взаимодействию и жизни, змеёнок слушал внимательно, а потом бывало истерил, как самый обычный ребёнок — он точно был недоволен и шипел, дико извивался, пытаясь достать что-то запрещённое. Или хрупкое, но очень красивое — как стеклянные бутылочки с лекарством. В такие моменты парню было очень не по себе, очень жаль ребенка, не хотелось его обижать, но он вздыхал и терпеливо повторял и объяснял очевидные вещи. Это нельзя. Это хрупкое. А это и вовсе опасно. А вот это можно только обнюхать и обнять. Ребёнок вредничал, но, в конце концов, слушал и тыкался в грудь, обиженно прячась в складках кимоно. С одной стороны, Мицки было очень жаль такого расстроенного сына, но, с другой, он понимал, что должен научить его, потому он вдыхал, успокаивался и гладил нежные чешуйки. Но сын вредничал, в основном, для вида — так-то он сразу всё понимал, но нужно ведь воспротивиться, чтобы потом его погладили, верно? Мицки чётко улавливал эти его мимолётные, не совсем осознанные мысли, и улыбался, устраивая ребёнка на груди. Со временем, просто на руках ребёнку стало скучно, и он принялся залезть под ворот кимоно, прижимаясь к груди и выглядывая из одежды под шеей. Парень смеялся от лёгкой щекотки, позволяя сыну по нему ползать и даже спать так, слушая стук сердец друг друга. В общем, их жизнь была обыденной, как и у любого молодого родителя, семьи — они всегда были вместе, много играли, спали, ели и учились. Мицки наслаждался такой жизнью, неспешным ходом — пусть ребёнок и был очень непоседливым — но повседневность плыла для него тягуче сладко. Он только и мог, что заботиться о сыне и улыбаться. Но время действительно шло стремительно, и внезапно Мицки заметил в зеркале, как отросли волосы. Чёлка уже была слишком длинной, доставала до подбородка, а остальные волосы непослушными завитками спускались ниже плеч. Это было странно увидеть. Осознать. Он в странном шоке от внезапного ощущения реальности, осторожно взял притихшего сына и пошёл в лаборатории. Там нашёлся брат, который заволновался, увидев его растерянность, но парень остановил его от того, чтобы позвать отца. Он лишь осторожно спросил сколько уже прошло с рождения его ребёнка. Только начался пятый месяц. А если прибавить ещё и то время, что он был здесь… Почти год. Почти год как жизнь Мицки перевернулась и смела всё прошлое. Почти год, как он оставил для себя только своего детёныша и семью. Это было странно вдруг осознать, но… Он улыбнулся. Он был счастлив здесь и так. Всё это, его новая жизнь, была прекрасной — пусть даже он и не представлял такого никогда, но ничто не омрачало его радости. И менять это, терять он не хотел. Только попросил брата слегка обрезать волосы, чтобы касались плеч, и зацепил заколкой длинную чёлку, забрав ее вверх. После, смотря на себя в зеркало и огладив слегка мягкие щёки, Мицки снова улыбнулся — он определённо больше ничего не хотел менять. Он хотел и дальше заботиться о своём ребёнке и быть счастливым каждый день. Где-то глубоко в душе слабо шевельнулось память о чём-то ином. Что было раньше. Мицки помнил, что похоронил это в шкафу, но больше ничего в душе не отозвалось — всё то не имело значения. Ни капли. Потому он только поправил пряди по бокам лица, улыбнулся и подхватил сына на руки, позволяя под рукавом пролезть на грудь — сегодня они собирались вместе с Микадзуки пойти вглубь пещер, где было небольшое озеро и угри, которых они будут ловить, чтобы поиграть. А потом, пройдя по туннелям, он собирался выйти на улицу подальше от Ямато, и, наконец, познакомить сына с улицей, подставив его бока тёплому солнцу. День обещал быть насыщенным, и тратить его на что-то неважное Мицки не собирался. А через неделю случилось невероятное. Ребёнок отказался плавать и бесился в кровати вместе с котом, пока Мицки умывался и расчёсывал волосы. Он уже несколько дней думал над тем, что пора уже дать детёнышу имя. С одной стороны это действительно было нужно — уже почти полгода его ребёнку, а он по-прежнему без имени, но с другой стороны, его будто что-то сдерживало. Казалось неправильным давать имя сейчас. Отец вчера сказал на это, чтобы он подождал, и делал то, что кажется верным — как и с гнездом. Придёт своё время. Мицки соглашался с этим, но почему-то что-то тревожило. Хотя скорее было волнение, как перед тем как, змеёнок вылупился — будто скоро должно что-то произойти. Но, пока, всё было спокойно, и он старался не волноваться понапрасну и успокоиться, ожидая когда его чудесный сын что-то покажет. Но внезапно детёныш в комнате как-то встревожился… Взволновался. Мицки быстро и неаккуратно зацепил чёлку и вышел из ванны. Он сначала застыл, а потом так и осел на пол посреди комнаты. В комнате по-прежнему пахло его сыном, но запах немного изменился — стал мягче, но вместе с тем отчётливее. Но не это главное. В гнезде, вместо змеёнка, лежал голый, человеческий ребёнок лет трёх. Его кожа была такой же белой, как у Мицки, своими новыми, непослушными ручками и ножками он пытался двигать, и взбудоражено, радостно оглядывался огромными жёлтыми глазами. От таких изменений сердце радостно дёрнулось, но потом сжало болью — кудрявые как у Мицки волосы, были ясно жёлтые. Как у… Парень крепко зажмурился, выгоняя из глаз непрошенные, болезненные слёзы. Воспоминание обожгло мысли яркой, по-настоящему солнечной улыбкой и развевающимися от ветра жёлтыми волосами. Было больно. После стольких месяцев счастья, мысли про него причиняли просто ужасную боль, будто он снова был беспомощным существом, что предлагало не только своё тело, но и душу, но его оттолкнули. В тёмную пропасть полную боли. Мицки задохнулся от наполнивших голову воспоминаний, но заставил себя быстро собраться, смаргивая горячие слёзы горя — ребёнок почувствовал его настроение и тихо, жалобно захныкал. Он растёр непрекращающиеся слёзы длинными рукавами и подошёл к сыну, что глядел на него жалобно. Расстроено. Мицки снова всхлипнул — две полосы на маленьких детских щёчках не давали место для сомнений, кто его отец. Нет. Парень выдохнул, зло растирая слёзы. Он его родитель. Он мама и папа. И больше никто. Это его чудесное дитя. Целиком и полностью. А что к волосам… Это не имеет значение. Ничто не имеет значение, кроме их счастья. Мицки выдохнул и посмотрел на своего несчастного, уже во всю плачущего сына. От этого и самому было плохо, но ещё ребенок был таким милым, таким чудным, что удержаться от приступа обжигающей любви было невозможно. Пусть слёзы ещё лились из его глаз, но он улыбнулся — было в мальчике что-то по-детски притягательное. Или может просто инстинкт. Не важно. Мицки немного улыбнулся и взял на руки плачущего сына, бережно прижимая его к груди. Он уткнулся носом в пушистые волосы, вдыхая непередаваемый чистый, детский аромат, и легко покачивая ребёнка на руках. — Тише, тише, не плачь, моё чудо. Моё маленькое солнышко. Тайёмару — имя сорвалось с языка само собой, и легко, как нежный ветерок или весеннее солнце, легло на сына. На его новое солнце, что освещает и согревает жизнь. Мицки тихо плакал, уже от радости и трепетно обнимал дитя, не переставая шептать и целуя волосы и мягкие, полосатые щеки. Сердце взрывалось радостью и любовью. Брызгало обжигающими искрами и стучало нежно, словно фурин. Когда они уже оба успокоились, Мицки аккуратно умыл личико сына, получив удивлённое выражение и невнятное бульканье от непривычных ощущений — всё-таки кожа и змеиная чешуя чувствуют по-разному. Он тихо посмеялся на такое и прижался к Тайёмару щекой, как делал это раньше. Ребёнок снова что-то промямлил, но уже более радостно. Укутав сына в одно из одеял, он понёс его родителю. Похвастаться. Именно такое чувство у него было, и он не мог сдержать довольной улыбки, когда увидел ошарашенные лица. Лог от шока даже выронил сигарету изо рта, а Суйгецу начал орать, за что сразу получил от отца. Сын теперь был уже спокоен и с интересом наблюдал за всем вокруг — конечно, он всё это уже видел, но не в человеческой форме. Мицки уж точно знал: как меняется восприятие в зависимости от того, какое тело. Потому придерживал детёныша от резких движений, пока он ещё не мог уверенно держать себя. Орочимару пришёл в себя первым — он улыбнулся и подошёл к внуку, осторожно погладив щёку. Тайёмару посмеялся и непослушными руками потянулся к нему — быть с дедушкой ему тоже очень нравилось. Дальше ребёнок был снова осмотрен, измерен, для подбора одежды и засыпан восхищением, любовью старших родственников. Что отец, что брат с таким интересом и теплом на него смотрели, что у Мицки снова слёзы на глаза наворачивались. Он не мог перестать улыбаться, а ребёнок что-то довольно лепетал, шипел и пытался подёргать длинные волосы дедушки, что всегда его завораживали. Орочимару позволял это, пока ребенок не потащил пряди в рот. — Похоже пора кушать. — Посмеялся отец, забирая из маленьких рук свои волосы. Тайёмару недовольно захныкал, но не успел заплакать — Мицки взял его на руки, прижимая к себе и целуя полоски на щеках. От любви и радости папы ребёнок перестал расстраиваться и прижался уже к нему, ухватив ворот и пару непослушных прядей. Змей только радовался тому, что его держат. Так же любят. Завтрак прошёл немного сумбурно — сын никак не мог освоиться в новом теле и постоянно дёргал непослушными руками, и плохо жевал, запачкав, в итоге, и себя и Мицки и стол. Парню даже на мгновение показалось, что больше еды они размазали повсюду, чем съели, но сытость была в желудке, и, оставив посуду на Суйгецу, Мицки отправился в комнату приводить себя и ребёнка в порядок. Вытирая его от размазанных яиц, он даже на минутку порадовался, что нет одежды — тогда было бы сложнее. Но, в итоге, ребёнок снова был чистым, а он сменил кимоно и осторожно лёг в гнездо, устраивая сына под боком, на своей руке. Ребёнок зевал последние пару минут, и поняв: что они уже в нужном месте, ухватился за палец Мицки и уснул. Он был таким милым, прекрасным, просто волшебным, что на глаза наворачивались слёзы, не в силах вынести такого восхищения. Парень не решался пошевелиться, забрать руку. Лишь осторожно целовал, гладил маленькую ладошку пальцами и вдыхал дивный детский аромат пушистых волос. Это было чистое счастье, светлое и яркое, как волосы его сына. Он улыбался, смотрел на малыша и сам не заметил как погрузился в такой же мягкий и тёплый сон. Проснулся он от копошения сбоку — Тайёмару оглядывался огромными, жёлтыми глазами, и пытался сладить с телом, тянувшись за котом. Микадзуки прыгал рядом, играл с ребёнком лапой, осторожно трогая того и мурлыча. Сын довольно дёргался, тянулся к нему и издавал непонятные, но радостные звуки. Мицки не мешал ребёнку возиться, а улыбаясь наблюдал, как сын пытается освоиться с телом, как упорно тянется за котом. Было забавно наблюдать. И так прекрасно. Вскоре сыну-таки удалось перевернуться на живот, и он пополз к Микадзуки. Вот только кот решил перепрыгнуть его и спрятался за Мицки. Сын на секунду завис, но чётко определил где кот, своим змеиным чутьем. Да и не первый раз они такое делают. Только когда сын был в змеиной форме, он был быстрее и сразу бросался за другом, а вот теперь было сложнее. Он пытался развернуться и перевернуться, но только запутался в складках одеяла и упал в них лицом. Мицки посмеялся на это и встал, подняв с кровати сына, он снова целовал его, не в силах удержаться, а ребёнок смотрел радостно и смеялся, когда папа поочерёдно целовал щёки. Он много смеялся пока Мицки не натискал его вдоволь и не успокоился, прижав к себе маленькое тельце. Бесценное создание. Своего любимого Тайёмару. Пока они спали, кто-то успел сходить в деревню и закупиться одеждой для ребёнка, и теперь они вдвоём увлечённо её перебрали. Были маленькие сандалии, мягкие носочки с подошвой, что можно носить как тапочки, штанишки и парочка кимоно — нежно голубое, белое и тёмно-синее. Но их внимание, особенно сына, привлёк яркий костюм дракончика. Он был синий, с блестящими вышивками чешуек, длинным хвостом, с большими глазами на капюшоне, рожками и гривой. Малыш вцепился в него и отпускать не хотел, тиская мягкую вещь. Мицки не мог противиться и, если уж так решил ребёнок, то он одел его в это. И не пожалел. Его и так прелестный малыш, стал абсолютно очаровательным, упакованный в этот мягкий костюмчик. Уж не знает Мицки кто его выбрал, но точно не ошибся — это была невероятная прелесть. В конце он надел ему на ноги те мягкие тапочки, и сидящий сын долго дёргал, их играя. Он всё ещё немного шатался, когда сидел сам, но Мицки его придерживал, отвлекал и играл. Через пару часов ребёнок уже легко двигал и хватал руками, стоял и даже ходил. Змей был просто счастлив, когда его чудо протопало к нему в руки через всю комнату, таща за собой хвост костюма. Это было так радостно, что парень закружил его на руках. Малыш смеялся и дёргал руками, «летая». К обеду они гордо прошли с комнаты на кухню на своих ногах, вызвав своим появлением абсолютный восторг — обаяние Тайёмару сразило всех наповал. Его переобнимали и зацеловали все. И все очень радовались тому, как быстро он осваивается. Правда, с едой ещё не совсем вышло — нормально держать ложку он пока не мог. И Мицки снова его кормил, но в этот раз залюбленный и очевидно уставший от такого количества событий ребёнок сидел тихо и только жевал, вцепившись в рукав папы. Обед прошёл тихо. Никто даже не испачкался. После, Мицки понёс зевающего сына в комнату и немного его покачал на руках, перед тем как улечься в гнездо. Они немного поспали, потом поиграли, а после был ужин и снова спокойный сон. Довольно однообразный вышел день, хоть и полон впечатлений для всех. Но Мицки это нравилось. Подобное дарило покой и убеждало, что дальше всё будет так же неспешно, хорошо. Мицки не ошибся в этом — всё шло так же спокойно. Ну, насколько могут быть спокойные дни молодого родителя с прелестным, но иногда активным ребенком. Тайёмару конечно был послушным, но всё же он ребёнок, а им положено иногда вредничать и упираться, или носиться по дому сломя голову от счастья. Любви Мицки это нисколько не уменьшало. Он только больше радовался, какой у него прекрасный малыш. Дни летели быстро и неимоверно затягивали. За два дня сын уже спокойно двигался, бегал и прыгал, как обычный трёхлетний ребёнок. К концу недели уже вполне внятно говорил. Мицки не мог им нарадоваться, он просто обожал своё маленькое сокровище. Солнышко. Всё своё время он уделял только ему, забыв совершенно обо всём, полностью посвятил себя тому, чтобы его сын был счастлив и рос таким же прекрасным. Ещё лучше. Они вместе учились, играли, отдыхали и гуляли по ближайшим территориям и странным, загадочным пещерам. Парень никак не мог нарадоваться своим детёнышем, при каждом удобном случае целуя щёки. Ребёнок неизменно отвечал яркой, широкой улыбкой и полными восторга золотыми глазами. Мицки не успел даже понять, как так быстро пролетело время, что пришлось снова подстричься, и впервые заняться непослушными жёлтыми локонами сына, что уже лезли ему в глаза, и тоже достали до плеч. Змей долго гладил и расчёсывал жёлтые волосы, решая что делать, пока Тайёмару не сказал: что хочет волосы как у дедушки. Спорить он не стал, только немного укоротил чёлку, чтобы не совсем закрывала глаза. Ребёнок был доволен. Мицки тоже. Свои волосы он немного укоротил, собрал в маленький хвостик, а длинную челку по-прежнему закалывал вверх. Больше ему было нечего менять, только слегка затёртое от постоянной возни с ребёнком, кимоно. Одежда сына ещё не затёрлась, потому ему гардероб не меняли, только своё кимоно змей заменил на бледно-розовое, почти до щиколоток. Сыну эта вещь почему-то очень приглянулась, и он практически не отходил от Мицки, держась за подол или рукав. Змей улыбался и гладил жёлтые волосы. Малыш рос быстро, пусть ростом он пока был маленьким, и совсем был худой, явно в Мицки, но вот ум у него был развит больше, чем у обычных детей. Достояние дедушки, не иначе, потому очень быстро он изучал новое и сыпал разными вопросами. И ему нравилось слушать, что рассказывали папа, дедушка и дядя. Нравилось читать и учиться. И в этих вечных занятиях время снова пронеслось стремительно — уже внезапно прошёл год. Тайёмару фактически исполнялось четыре года, пусть всего один он прожил здесь. Но эти мелочи их не волновали — они все поздравили ребёнка, что радостно сидел на коленях Мицки, и подарили маленький торт с горящей свечой. Правда ребенок так обрадовался и так сильно подул, что вложил чакру и просто разметал тортик по всей тарелке и рукам дедушки. Солнышко от такого немного расстроился, но так все смеялись и забавлялись этой ситуацией и его таким ярким характером, что это не позволило ему долго грустить и он сам стал смеяться. Тем более, потом они собирались на улицу — папа пообещал ему, что они пойдут мышковать рано утром. Потому сегодня змей разбудил его ещё затемно, чтобы они успели проснуться, собраться и поздравить. Все было готово, размазанный торт, хоть немного, но был съеден ребёнком, и потом он нетерпеливо понёсся вперёд, шлёпая по плитке босыми ногами. По такому случаю охоты Тайёмару даже согласился снять костюм дракона, и одеть простые штаны с кимоно, чтобы не испачкать любимую вещь. Потому и бежал так легко, остановившись только там, где заканчивалась плитка и дальше шла голая земля. Мицки быстро догнал его, взял за руку, радуясь от того как в полутьме отсвечивают глаза сына, и повёл его на улицу. Потайная дверь тихо отворилась, и они вышли довольно далеко от убежища, где уже начинала расти трава и была влажная земля. Ребёнок сразу радостно бросился по мокрой от росы траве, лишь потом вспомнив, что нужно взять ведёрко, что было тут припрятано. А потом снова помчался дальше, в высокую траву. Мицки улыбался, глядя на такого счастливого сына и, взяв ещё одно ведро, пошёл за ним, и началась настоящая погоня. Они рыскали в траве, замирали, улавливая самые тихие звуки копошения и молниеносно бросались на мышей, складывая в свои ведёрки. Ребёнок так и полностью уходил в траву с головой, когда бросался за грызунами двумя руками. Вся одежда была выпачкана травой, руки и ноги были в земле, а волосы растрепались, но они были очень довольные. Особенно Тайёмару — он улыбался широко, ярко и так восхищённо наблюдал за всем, что у Мицки сердце просто замирало от любви. Когда солнце уже взошло и утренняя дымка рассеялась, они уставшие и перепачканные выбрались из зарослей на ровную землю и принялись пересчитывать свой улов, выпуская мышей по одной. Сын смеялся, визжал и пачкал лицо и волосы грязью и был невероятно счастлив. Мицки улыбался и целовал грязные полосатые щёки, смотря на такую тёплую, яркую улыбку сына. Его маленького солнца. В сердце было хорошо. В этот раз повезло малышу — он смог поймать на две мыши больше, чем папа, и невероятно гордился собой. Змей не упускал шанса подтвердить это и похвалить его, убеждая в силе и исключительности. Пусть это и была игра, но так змеёнок тренировался — скрываться, таиться у него уже получалось прекрасно, скорость была уже как у генинов, хотя он даже не использовал пока чакру. Так что Мицки не врал, когда хвалил, и говорил: что он удивительный ребёнок. Яркая улыбка становилась ещё шире и теплее, а глаза сверкали по-особенному. И даже перепачканный с ног до головы, его маленькое солнышко был самым изумительным сокровищем. Самым прекрасным и драгоценным. Для Мицки больше ничто не имело значения, кроме заботы о сыне. Ничего не было кроме их счастья. Только игры, воспитание и любовь.