Новое солнце

Мицки смирился с новыми обстоятельствами. И действительно вздохнул спокойнее — больше не нужно думать про наблюдателей. Можно не напрягаться, не бояться за малыша. К Боруто он тоже немного привык и уже не так мучился, приводя сына к нему. Тайёмару тоже быстро освоился с переменами — узнав, что отец теперь постоянно будет здесь, он весь день бегал то к нему, то возвращался домой. Проводил по нескольку часов с одним родителем и бежал к другому. Ещё он с энтузиазмом принялся изучать новые области — где раньше был штаб Ямато. Он снова, будто змеёнок, лазал по всем щелям, камням, возился в пыли и бегал до упаду. Один раз Узумаки даже пришлось принести его, так как сын просто уснул от усталости и ещё разомлел под солнцем. К его чести, далеко в коридоры он не заходил — Мицки почуял и сам вышел посмотреть, что случилось. Боруто стоял максимально тихо, не шевелился, когда змей забирал малыша, а потом сразу же отступил. Смотрел он горько. Впрочем, Мицки этого не замечал — он не обратил на него внимания и, воркуя с зашевелившимся ребёнком, пошёл вглубь подземелий. Узумаки оставалось только печально склонить голову и уйти на свой пост. Окрестности змеёнок изучал сначала с Мицки, а потом носился там ещё и с Боруто, играя. В остальном, жизнь вернулась к привычным хлопотам — змей заботился о солнышке, учил, играл и конечно целовал. Только, когда сын уходил к Боруто, Мицки не знал, чем себя занять. Он бессмысленно слонялся по дому или просто лежал в гнезде. Читать особо не хотелось, потому что и с ребёнком он всё время занимался, а других увлечений у него не было. Собственно он начал осознавать, что в новой жизни кроме сына у него ничего и не было. Ни увлечений ни желаний. Он просто полностью растворился в малыше, выбросив всё остальное. Мицки был беспомощным и бесполезным если рядом не было ребёнка — больше ему не было зачем существовать. Эти мысли проходились холодом по спине, разбивали разум, оставляя в голове только звон. И тоску. Печаль. Змей даже не понимал — по чему и по кому это. Просто превращался в пустое, ненужное растение, когда ребёнок уходил. Сперва он немного убирал комнату, занимался одеждой, но… потом ему оставалось только бессмысленно слоняться. Он оживал, только когда Тайёмару возвращался, и это совсем выбивало из колеи, из равновесия. Ещё больше, сильнее он ощутил свою бессмысленность и бесполезность, когда несколько раз посмотрел, как Боруто общается с сыном. Змеёнок видимо начал расспрашивать о силе, так как последнее время почти всегда ходил со змеями, и не понимал, почему у отца их нету, и Узумаки показывал ему маленький расенган. Золотые глаза завороженно смотрели на шар, ручки тянулись к нему, а потом он долго что-то спрашивал. Сыну определённо нравилось быть со своим отцом, и видя: как змеёнок держится за его руку и как заинтересованно смотрит, Мицки совсем впал в… депрессию. Стало очень тошно, но он как-то умудрялся держаться, когда солнышко возвращалось. А потом сын принёс букет цветов. — Отец тебе подарил. — Змеёнок смотрел радостно, протягивая маленькими ладошками объёмный пучок цветов, а Мицки просто не выдержал. Он прям в коридоре упал на пол и разрыдался. Просто навалилось всё разом и нервы сдали. Отцу и брату снова пришлось нести его в комнату и убрать ребёнка, чтобы он не сильно нервничал. Малыш очень тихо и грустно сидел на руках у дяди, что пытался его отвлечь, а Мицки рыдал, развалившись в гнезде и вцепившись в подстилку. Было жутко противно. Плохо. Больно. Он сам толком не понимал, почему вдруг такое случилось. Скорее всего просто все нервы разом сдали. Мицки ревел долго, слабо ощущая руку отца на затылке, и в конце концов, просто отключился. Пока он был в беспамятстве в разуме мутно крутились бредовые видения и он совсем не отдохнул — как он задыхался, не в силах бежать в этом бреду, так и очнулся — нелепо и совсем устало. Отцу и сыну, что взволнованно цеплялся за его кимоно, он смог только выдавить — «просто всё разом навалилось» — и сбежал в ванну. Он долго сидел под душем, пытаясь то ли вымыть из головы все эти бредни, то ли просто очнуться ото сна и взбодриться. Только ни одно ни другое не работало, а потом он застыл перед зеркалом. Теперь зрелище казалось ужасным. Не настолько прям, но по сравнению с тем, что было… Мицки ведь всегда был стройным, подтянутым, мышцы обрисовывались лёгкими, плавными линиями — сразу была заметна его скорость и ловкость. Да и сила была. А сейчас… С тех пор, как он набрал вес за время пока носил яйцо, то так и не вернулся к прежнему виду. Всё его тело было мягким, слабым. Слишком разнеженным. Он словно был женщиной, что только и делала, что занималась ребёнком, и никогда даже не держала оружие в руках. Не видела ничего, кроме дома и ребёнка. Он был совершенно слаб. Мицки вздрогнул, когда вспомнил ту беспомощность в разговоре с Боруто, как легко тот его прижал, как сильно сжал руку. Раньше бы змей даже боли толком не почувствовал, а сейчас… он чувствовал, что сломить его ничего не стоит. Хотя отец сделал его крепким. А он так ослаб. Так размяк. И более того — совершенно потерял себя, отдав всё на ребёнка. Нет, малыша он обожал, и ни капли не жалел, и снова бы повторил всё это, но после этой напряжённой недели, он понял — его змеёнок вырастет. И не всегда будет с ним. И Мицки не понимал, что будет делать тогда, не мог вообразить. Он уже бродил потерянно, когда Тайёмару уходил к Боруто, что же будет дальше, когда малыш вырастет и захочет пойти дальше? Удерживать его змей не будет, но… тогда просто сойдёт с ума от беспросветной тоски. И совсем развалится от слабости, просто растечётся бесполезной массой. Мицки тихо плакал от тоски и боли, трогая свой мягкий живот ослабевшими руками, смотря на слегка пухлые щёки. Нужно бы что-то сделать, да где взять силы? И что сделать? Змей совсем потерялся в этом. Он больше не представлял ничего кроме жизни родителя, а уже понял, что долго она не продлится. Не умрёт же он тогда?.. Мицки пытался не задохнуться и не плакать. Следующие дни прошли вяло, немного тоскливо. Тайёмару никуда не уходил, всё время держался за его руку. Змей немного слабо улыбался ему, обнимал и целовал. Они играли, учились, но как-то медленно. Только когда змеёнок отвлекался на что-то, Мицки погружался в задумчивость. Малыш цеплялся в него изо всех сил, Мицки старался улыбаться и не ранить его. Через пару дней он сам повёл сына к Боруто. А ребёнок вцепился в него и не хотел идти. — Что такое? Ты не хочешь его видеть? — Змей опустился на корточки, легко погладил щёчки сына. Тот смотрел как-то расстроенно, обиженно вроде. — Тебе плохо, когда я с ним… Не пойду. — Маленькое личико было упёртым, хоть Мицки прекрасно видел, знал, что солнышко хочет пойти к Боруто. На секунду любовь сцепила сердце, он обнял малыша, крепко прижав к себе и запустив пальцы в волосы. — Мне не по тому плохо, солнышко. Я… просто никак не привыкну, что жизнь так изменилась, а я потерялся. Я ещё не был готов к этому. Но знаю, что ты уже полюбил отца, и не буду запрещать тебе видеться с ним. Да, мне немного плохо, но тебе не стоит из-за этого переживать и не видеться с ним. — Змей прижался губами к полосатой щеке, вдыхая этот тёплый, сладкий запах ребёнка. — Всё не совсем хорошо, но иди к нему. Ничего такого страшного не случится. — Он мягко улыбался сыну. Змеёнок плохо верил — чувствовал, что у него сердце не спокойно, но всё же пошёл на улицу. Из темноты коридора Мицки наблюдал за ними какое-то время, а потом тоскливо побрёл в комнату. От того, как сын и Боруто общались, почему-то было больно. Тайёмару был с Узумаки достаточно долго, и он успел немного поплакать и успокоиться. Частично — внутри всё же рвало что-то непонятное. Но он, наконец-то, решился поговорить с отцом. Хотя больше было похоже на то, что Мицки просто жаловался и плакался. Но им двоим было всё равно, как это выглядит, и змея волновало, что посоветует родитель. Они были в гнезде, Орочимару сидел, а Мицки лежал рядом с ним и наслаждался: как медленно отец перебирает его волосы — прохладная, сильная рука успокаивала. Он на какое-то время перестал думать, переживать. Просто погрузился в эту спокойную ласку, и Орочимару не спешил это рушить, позволял передохнуть. — Тайёмару вырастет. Скоро, наверняка, будет управляться со змеями, захочет кунай. А через пару лет захочет изучать техники, использовать чакру. Вероятно, даже когда-то овладеет искусством мудреца. Может и не станет шиноби, а выберет другой путь, но он будет всё же самостоятельным. Самодостаточным. Но ты его отец. И всегда им будешь. — Я и так это понимаю. — Тяжело вздохнул Мицки, подбираясь поближе к саннину. — Я не знаю, зачем я ему потом. Что я и кто, когда он уйдёт. У меня ведь ничего нет… — Орочимару грустно вздохнул на это. — Родители учат своих детей. Много чему. Ты ведь ещё помнишь: что шиноби? Вспомни это, обучи его тому, что знаешь. А потом… Никто не мешает тебе снова взяться за работу, выполнять миссии. Не хочешь снова уходить в "поле", так можешь придумать и попробовать массу всего. Создать себе новое занятие, новый смысл, можешь выбрать любой другой путь — наука, стать учителем, в конце концов, или помогать в обустройстве деревни. Придумать что-то новое, а когда нужен будешь Тайёмару, то будешь становиться его отцом. Все родители так и делают. — Усмехнулся отец, погладив его по мягкой щеке. — Ты можешь не торопиться и попробовать многое, всё, что захочешь. Мицки и сам это понимал. Но уж очень не хотелось оставлять эту прекрасную жизнь, хотелось вернуть всё к тому, когда он целыми днями носился с малышом, когда они были вдвоём. Эта забота, этот крошечный змеёнок, его дитя делали его абсолютно счастливым, и больше ничего змею не было нужно. Однако Тайёмару вырастет. И гораздо быстрее, чем Мицки успеет к этому привыкнуть. Пусть они навсегда и будут связаны, пусть их любовь будет вечной и возвращаться они будут в один дом, но… когда-то солнышко и сам влюбится. Создаст свою семью. Да и просто найдёт какое-то своё увлечение, место, где не будет Мицки. Это осознание, грусть из-за мыслей совсем лишали желания делать что-то. И сил особо не было. Потому змей ещё долго лежал и держал белый рукав отца, чтобы тот был с ним, пока не вернулся сын. До этого он старался не думать, а просто напитаться покоем, что шёл от отца. А потом радостный Тайёмару снова поглотил всё его внимание. Ещё несколько дней Мицки думал над всем случившемся, немного вспоминал прошлое — без деталей и эмоций — решал, как поступить. В растревоженные мысли и сердце ничего нового не лезло. Однако отец был прав — родители учат детей, и раз так, то ему следует сперва самому вспомнить: на что он способен, чтобы научить солнышко, когда он подрастёт. Вот только до этого нужно бы самому снова этому научиться… И через пару дней, когда сын был с Боруто, Мицки, наконец-то, взял свою сумку со снаряжением и пошёл на тренировочную площадку. За это время — не так уж много, если подумать — он не только обмяк, разнежился, но и, кажется, вовсе всё забыл. Мицки стал слабым и беспомощным, словно человеческий ребёнок — тело просто не знало как и не могло сделать то же, что и прежде. Даже держать кунай было слишком… неправильно. Непривычно. Будто он вовсе никогда его не видел, не сражался. Про тело и говорить было нечего — мышцы ничего не помнили, не слушались, он никак не гнулся и не мог быстро двигаться. Мицки просто стал ещё более беспомощным, чем при рождении. Это было так обидно, что он расплакался прямо там, упав в светлом розовом кимоно на каменную пыльную площадку. Таким жалким и беспомощным он, кажется, ещё никогда себя не чувствовал. Таким слабым. Это было ужасно больно, настолько, что он даже не понял, как его нашёл отец. Вечер снова прошёл в тумане слёз и успокоении Тайёмару. Чудесный ребёнок волновался и даже не хотел отпускать его, уходить. Мицки устало улыбался и целовал его щёки. Весь следующий день они провели вместе — успокаивали нервы — утром сходили мышковать, потом насобирали цветов и ягод в степи, чтобы сделать чай. День был очень нежным, наполненный тихим счастьем. Под вечер змей даже так успокоился, что привёл сына к Узумаки. Пока несколько часов они разговаривали и играли, он любовался закатом, периодически легко улыбаясь: когда до него долетал смех или довольный голос змеёнка. Боруто к нему не подходил, ничего не делал, и остался в стороне, когда после захода солнца Мицки позвал сына. Только… наклонился к нему и вложил в маленькие ладошки букет цветов. Змей на него не смотрел. Подобное вызывало странное чувство боли. Он только улыбнулся сыну, поправил ему чёлку и повёл домой. Цветы Мицки не брал, но и не выкинул. Тайёмару сам набрал в ненужную колбу воды и поставил их на тумбочку недалеко от гнезда. Змей старался не смотреть на них. Только когда сын уснул, он посмотрел на цветы и внутри что-то подрывало расплакаться. Вроде, ничего и не случилось, но старые раны ныли, память упорно трепала эмоции. Останавливать истерику оставалось только холодным разумом, но всё же пару слезинок потекли на подушки. На следующий день он отправил Тайёмару к отцу до обеда, змеёнок сначала переживал, но Мицки смог его успокоить. — Всё хорошо, иди поиграй с ним, но можешь вернуться и пойти к дедушке, если надоест или устанешь. Мне пока нужно кое-чем заняться, и я не смогу побыть с тобой, потому развлекись, хорошо? — А чем ты будешь заниматься? — Золотые глазища почти что загорелись интересом — как же так, Мицки куда-то пойдёт и без него? Змей тихо засмеялся, даже плохое, нервное настроение немного ушло, и он улыбнулся малышу. — Мне нужно немного заняться собой. Обещаю — как-нибудь позже мы будем вместе это делать. — Здравый ум, ответственность и собственное самосознание старались взять над родительским сердцем контроль, и заставить заботиться о будущем. Конечно, всё ещё безумно хотелось навсегда остаться в этих счастливых днях с маленьким, чудесным ребёнком, и было тоскливо, что это пройдёт, но Мицки сопротивлялся унынию. Сопротивлялся этой… смоле, в которой застрял его разум, его я. Потому он собирался снова начать жить, а не только застревать на одном месте. Змеёнок на его слова приоткрыл рот и наклонил голову к плечу, ничего не поняв. Мицки улыбнулся этой забавной мордочке и повёл его на улицу. Боруто, увидев, что змей не отпускает руку ребёнка, осторожно подошёл к ним, остановившись в паре метров. Часть разума Мицки одобрительно кивнула на такое поведение. — Можете пойти сегодня прогуляться, но не очень далеко, и приведи его к часу дня на обед. — Хорошо. — Послушно кивнул Узумаки. Несколько секунд Мицки смотрел в его глаза, стараясь увидеть, что он действительно понимает, но это была просто родительская мнительность. Страх. А что-то внутри подсказывало, что Боруто действительно не посмеет сделать что-либо против его слов. Потому Мицки поцеловал полосатые щёчки сына и оставил их двоих развлекаться. Сам змей собирался заняться собой и для начала вернуть свою форму и силу. Отец прав — ему нужно будет учить малыша пользоваться своей силой, потому нужно самому снова всё освоить. Это сейчас они «играют», пользуясь исключительно инстинктами, генами, и всё происходит почти само собой, как ток крови по венам, импульсы нервных окончаний. Но когда-то Мицки придётся учить его: как держать оружие, сражаться, пользоваться техниками, а не только змеями. Ему многому нужно научить свое солнышко, потому он обязан всё вернуть: как раньше. И ещё… Он больше не хотел чувствовать слабость и страх. Не хотел быть беспомощным, чтобы его снова легко сломили. Или как недавно Боруто прижал его к скале… Липкий, противный страх прошёл по спине, и Мицки сильнее сжал кунай. Всё это смешалось в один нервный комок, и он заставлял себя пробовать снова и снова. Начать с самого начала, с самого простого, и маленькими шагами двигаться вперёд. В этот раз практически ничего не удалось. Кроме того чтобы ужасно вымотаться. Он никогда не был таким усталым, даже когда растратил всю чакру, или чуть не сгорел от силы отшельника. А сейчас тело мелко, противно дрожало, лишившись абсолютно всех сил, он будто снова носил яйцо, такой был уставший. Даже не смог дождаться сына — свалился в гнездо и отключился от усталости, проспав до самого вечера. Только тогда он проснулся от того, что маленькие руки сына перебирали его волосы. — Дедушка сказал: ты очень устал, что такое? — Золотые глазки смотрели пытливо, Мицки слабо улыбнулся и перевернулся с живота на спину. — Работал… не рассчитал. Сколько сейчас времени? — Уже солнце село. — Малыш забрался к нему на живот и полез целоваться, змей внутренне застонал, от того, как заболело тело, но обнял солнышко, радостно с ним целуясь. — Тебя уже накормили? — Малыш отрицательно промычал и качнул головой, непослушные жёлтые пряди подпрыгнули и распушились вокруг. — Дедушка сказал тебя разбудить, пойдём? — Змей, несмотря на заурчавший живот, очень довольно улыбнулся и прижался носом к носу сына, потеревшись им. Змеёнок радостно зашипел и сильнее вцепился в него, желая ещё так полюбоваться. В подобном они себе не отказывали. Даже сейчас, когда Мицки был слишком уставшим и хотел есть. И, только достаточно натискавшись и налюбившись, они поплелись на кухню, где было достаточно еды, чтобы Мицки смог утолить свой голод. Тайёмару огромными удивлёнными глазами смотрел за тем: сколько Мицки ел. Ещё и рот открыл в удивлении. Змей еле сдерживал смех и удивительным образом не подавился от этого, улыбаясь на такую мордашку. Несмотря на тяжёлое утро настроение было восхитительным и день закончился отлично. Теперь по утрам он гулял с сыном, поил его чаем, и они немного читали, учились, а потом Мицки вёл его к отцу — на четвёртый раз Боруто уже сам сказал, что вернёт его к обеду. Тайёмару быстро поцеловал змея, коротко обнял и весело поскакал к отцу, вцепившись тому в рукава куртки. Всё-таки характер по большей части достался ему от Мицки, но искорками энергия и радость Боруто прорывались наружу. Как резкие, игривые лучи солнца сквозь тучи. Змей в такие моменты мягко улыбался, стараясь совершенно не брать в расчёт Узумаки, а любуясь только своим сыном — маленьким и ослепительно ярким. Он не смотрел на Боруто и не видел его грустного взгляда — только своего детёныша, ради которого хотел сделать всё. Так что, оставляя малыша на отца, он хмурился и шёл на тренировочную площадку, желая вернуть хотя бы свою прежнюю гибкость и скорость. Однако он слишком обмяк за это время и шокированное беременностью тело совершенно всё растеряло. Остались только инстинкты, которые срабатывали бы лишь в крайнем случае, и вряд ли Мицки бы тогда остался невредим. Сам бы себе навредил, как режимом мудреца, когда… Змей тряхнул головой, не желая вспоминать ту миссию. Да и любую другую. Он хотел вспомнить, что всё ещё шиноби, но не хотел вспоминать своё прошлое. Так было проще, не так больно. И, в любом случае, всё то уже не имело значения, так что Мицки просто работал над своим телом, стараясь выжать хоть чуточку больше, чем требует присмотр за ребёнком. Но это было слишком сложно. Он и не ждал многого, но помнил, на что был способен, а сейчас не получалось ничего. В шестой раз, когда тело уже дрожало и еле слушалось, внезапно горло сжали слёзы, но Мицки упорно продолжил движение, стараясь выжать из себя хоть что-то, а потом ноги подломились и он рухнул на землю. Слёзы брызнули из глаз, и он распластался в пыли, не в силах что-либо сделать. Как же он был жалок, как слаб… Всё это, боль в мышцах и, кажется, костях ужасно выкручивало душу, но ни в какое сравнение не шло с чувством, что он просто бесполезное, ни на что не способное существо. Жалкое. Мицки было больно и плохо. Он рыдал на земле, не в силах заставить себя подняться — он лишь мог думать о том, что слабак. Всё это душило его, размазывать по земле; лёгкие словно были искромсаны кунаями, а сердце разрывало череп изнутри, он будто сгорал изнутри. Заживо. Для него это было слишком… он ломался, крошился под этим натиском. Умирал. Мицки не заметил, как рядом оказался брат. Понял только когда тот поднял его бесполезное, агонизирующее тело с земли и прижал к себе, обнимая. От его прохладной одежды на секунду стало легче, но потом мысли и боль снова нахлынули и он продолжал умирать и реветь, безвольно уткнувшись в плечо. Лог ничего не говорил. Даже не гладил. Просто крепко держал его. Тихо и… надёжно. Рядом с таким спокойствием, в безопасности Мицки ощущал себя ещё более жалким, и даже то, что слёзы закончились, не уменьшало боли. Его душа и сердце раскалывались под натиском осознания, беспомощности. Ни сердце ни душа не трепетали, не видели надежды — Мицки был опустошён. Как в тот раз, когда его солнце сожгло его и выбросило. После этого почему-то больше ничего не имело смысла. Да… образ его прекрасного змеёнка стоял перед глазами, но он не мог найти в себе силы. И… Сын вырастет, и всё равно будет отдельно от него… что толку двигаться? Мицки падал в тёмную пустоту. Пропасть мыслей и сознания. Оставаясь жалкой тенью… Лог прижал его к себе сильнее. — Ты думаешь глупо… этого никогда не случится, ты всегда будешь ему нужен. — Может Мицки и понимал его слова, но никакой воли у него не было. Он желал только навечно застрять в счастье, когда будет целовать мягкие полосатые щёки своего солнышка. И больше ничего. — Когда-то тебе придётся его защитить, когда он будет в опасности. — Хладнокровно выдохнул брат. Мицки оцепенел. Внутри всё замерло, даже, кажется, кровь застыла и сердце остановилось, сжавшись. Он словно вечность провёл в этом… ужасе, что навеяли слова Лога, а потом отлип, и слабым, дрожащим телом поднялся с земли. Всё дрожало, болело и совершенно не слушалось, колени то и дело подгибались, но он встал. Именно потому, что он должен защитить своё солнышко. Да, может и не произойдёт ничего страшного — в ближайшее время — но когда-то… Когда-то ему будет это нужно. Не только научить, но спасти. Всё ужасно болело и дрожало, но Мицки стоял. Долго стоял, шатаясь на непослушных ногах, а потом сделал маленький шаг. Слабый. Но продолжил — ещё шаг, ещё один. Тело болело, а в голове звенело от усталости и напряжения, но он продолжил и сделал одно из движений тайджицу. Кривое, слабое и медленное, но даже так оно пустило боль по уставшим, изнеженным мышцам. Но Мицки продолжил. Он смог повторить это несколько раз, перед тем, как тело совсем прекратило слушаться и он безвольно упал. Только руки брата подхватили его. В голове стучало, горело, каждая клетка тела словно разрывалась, а из глаз снова упало несколько слезинок. После такого, змей уже ничего не мог, но он был благодарен Логу. За цель. За то, что тот его поймал. Его умершая воля очнулась, робко показалась из глубин сознания. Он вспомнил это чувство. Осознал. И собирался это воскресить. В тот день, конечно, не вышло — он совершенно измученный лежал на койке в палате, пока отец занимался его телом. Сознание, слишком перегруженное, никак не отключалось, пока родитель не вколол что-то. Лишь тогда он немного успокоился и уснул. Сперва сон был бессвязным, мучающим бредом, но потом пришла спокойная темнота и он смог отдохнуть. Тайёмару волновался, и тихонько сидел рядом, когда следующим утром Мицки очнулся. Малыш был с ним на койке, в руках привычно были иглы и трубки. Тело не болело. Змей облегчённо выдохнул и расслабился, прикрыв глаза. Сын — он чувствовал его волнение — сперва сидел так же тихо, но потом не выдержал и подполз ближе к лицу. Змей чувствовал на себе его взгляд, как малышу не терпится вцепиться, потому мягко улыбнулся и посмотрел на него. Солнышко сразу же вцепился в ночнушку на груди. — Шшш… — Тихо прошипел Мицки, погладив, пока слабой рукой, волосы. — Всё хорошо. Теперь, когда ничего не болело и он отдохнул, он и сам в это верил. А ещё — та решимость, которую пробудил Лог, так и была в нем. Ещё маленькая, раздавленная той спячкой, ненужностью всё это время, но она была. И змей хотел её полностью возродить. Он хотел вернуть свои навыки, обучить всему малыша, а потом… потом создать ещё и нового себя. Не только родителя, но и другую личность, самостоятельную, и чтобы больше не быть таким безвольным. Так что, да — всё уже было хорошо. Правда, сын волновался и, кажется, обижался. — Почему дедушка ничего не говорит? И ты тоже… Всё было хорошо, почему ты теперь такой… больной? — Ребёнок был расстроен и обижен, но всё же жался к нему. Мицки обнял его, уложив себе на грудь и уткнувшись в пушистые волосы. Тёплые, так особенно пахнущие. Он перебирал пряди пальцами, нежно почёсывая голову, и думал, как это сказать. Сказать вообще? Если про его отца он рассказал, почему про это молчать? Но… возможно, отчасти было стыдно. За то жалкое зрелище, которое он из себя представлял. Сын завозился и посмотрел на него огромными, золотыми глазами. Змей полюбовался солнышком, мягко улыбаясь и вздохнул — всё же врать ребёнку он не хотел. — Мне сейчас тяжело. Я… пока я носил в себе яйцо с тобой моё тело очень вымоталось, и ещё я набрал вес — раньше был совсем худым. Сейчас я пытаюсь вернуть себя в форму — не только тело, но и мысли. Я совсем обмяк пока заботился о тебе, и сейчас, когда ты ходишь к Узумаки я стал это видеть. Мне… не нравится, что я потерял себя и стал слабым и жалким. — Лицо у ребёнка было полностью растерянное, он явно не думал ничего такого. Мицки улыбнулся. — Я по-прежнему тебя люблю, и больше всего хочу быть твоим родителем, но ещё… ещё я хочу вернуть и самого себя. Потому что, когда ты уходишь я словно в тьму погружаюсь. И я не хочу там потеряться. Поэтому я тренируюсь. Но, моё тело очень ослабло, и это очень тяжело. Очень. Но позже станет лучше, не переживай, хорошо? Ничего плохого не происходит. Малыш был очень задумчивым. Мицки гладил его волосы и в сердце было спокойно — теперь он и сам разложил для себя все эти события. Понял и принял. Смог осознать, что нужно и для чего. И да — он по-прежнему помнил, что всё это в первую очередь для того, чтобы выучить и защитить Тайёмару. И уже на этот план, наросло всё его личное. Через какое-то время солнышко просто снова лёг на него — он часто не задавал вопросы, и так всё понимая, додумав после ответа. Вот и в этот раз он принял такое объяснение. — Только… не говори ничего отцу, хорошо? — Тихонько прошептал змей в жёлтые волосы. — Ты его всё же не любишь?... — Грустно протянул змеёнок. — Может он и не плохой сам по себе, хороший отец, но… Он мне сделал очень больно, и я не хочу к нему приближаться. Он ведь снова может меня сжечь… Я не злюсь и не обижен, что он тебе нравится, но к себе не хочу его подпускать. Малыш промолчал, но Мицки чувствовал, что он хочет что-то сказать. Но не давил. Они так и лежали, обнявшись. Ещё полдня они провели, валяясь на кушетке, пока вся капельница вошла в тело змея, а потом лениво перебрались на кухню для чая и обеда. В Мицки странным образом ничего не лезло — даже чай — зато ребёнок довольно набил щёки булочкой и мясом. Мицки мягко улыбался на это. После обеда малыш пошёл к отцу, только сегодня дедушка его отвёл. А змей медленно побрёл в комнату Лога. Брат курил и читал книгу, в их привычном семейном спокойствии, хаос у него тут создавали только окурки в пепельнице и несколько фантиков… от конфет? Змей улыбнулся на это, подошёл и обнял брата, склонившись к нему. — Спасибо. — Тихо выдохнул он, прижавшись к прохладной щеке Лога. Брат только прижался к нему сильнее и легко погладил по руке. Так же тихо и спокойно Мицки ушёл. До Тайёмару в их семье не было так много нежности, и сейчас она вся была направлена на малыша, а между собой они обходились вот так. Короткое слово и объятие — это было более чем достаточно, им не нужно было кричать о любви. Они и так знали, что связаны, что дорожат друг другом. И в эти короткие моменты — касания, взгляды — они вкладывали всю любовь. И всё это чувствовали. Их отношения были спокойными и крепкими. Только с маленьким змеёнком, они всё время улыбались — ребёнок искрил счастьем, как маленькое солнышко, маленький фейерверк. В тот вечер змей отдыхал и немного привёл в порядок их комнату, подумав, что через пару лет нужно будет подготовить Тайёмару отдельную. Снова стало немного грустно, но… с другой стороны, его радовало, что его сын точно вырастет прекрасным, сильным и красивым. Перед сном он снова от избытка чувств зацеловал полосатые щёки. По утрам они и дальше завтракали с малышом, занимались, а потом сын уходил к отцу. Чаще уже сам, сказав, что знает дорогу. Мицки только кивал и спокойно шёл немного позади, оставаясь за поворотом перед выходом, и мягко улыбался. Какой у него чудесный ребёнок получился. А потом змей шёл на площадку и тренировался до дрожащих ног. Так-то почти сразу тело отказывало, но он пытался стоять: сколько может, аж до тех пор, пока не падал от усталости. В одно утро он всё же сам привёл сына к Боруто. Узумаки тогда очень долго и пристально на него смотрел, пока Мицки прощался с малышом. — С тобой всё хорошо? — Осторожно спросил он, подойдя гораздо ближе, чем обычно. — Да. — Коротко ответил змей и тяжело встал, держась за стену. Тайёмару притих, но слегка расслабился, когда Мицки погладил его по волосам и мягко улыбнулся. — Ты выглядишь усталым… Что-то случилось? Он промолчал. Узумаки застыл, а потом сделал маленький шаг назад. — Со мной всё хорошо, и тебя это не касается. Змей говорил не угрожающе и не холодно, но всё же ясно давая понять, что они разделены. Боруто всё же смолчал — знал, если надавит, то добьётся уже ярости. Потому он только склонил голову, скрывая глаза чёлкой. Змей на секунду застыл в этой тишине, ощущая пропасть между ними, и последний раз улыбнувшись малышу, пошёл заниматься. В тот раз солнышко после обеда пару часов побыл с Мицки, а под вечер снова убежал к Боруто. Видимо, чтобы принести букет «от отца». Змей не сомневался, что это Узумаки и собирал вместе с ребёнком, но… выбросить не решался. Цветы ведь были красивыми. А про то, откуда они… Мицки не будет думать. Да это и не важно. Единственное, что его волновало, это как далеко Узумаки уводил сына — вокруг в основном голые скалы и равнина. Луг дальше. — Не уводи его далеко, ясно? — Сказал он следующим утром. Боруто послушно кивнул, впрочем, не отводя взгляда от уставшего лица Мицки. Змей понимал, что тот видит его дрожь, и он видел вопрос в голубых глазах. Но только поцеловал сына и, тяжело поднявшись, ушёл. Он не смотрел на них, только слышал как сразу же весело Боруто стал болтать с сыном, как всегда спрятав всё за улыбкой. Белая, крошечная змейка осталась в щели между камнями наблюдать — в этот раз в сторону луга за цветами отправился клон, а Узумаки продолжил говорить с сыном, усадив того себе на колени. Большего Мицки не нужно было знать, чтобы не думать о грустном и о боли. После этого он удивительно долго тренировался и даже не упал. Сам дошёл в комнату на дрожащих ногах. Так продолжалось каждый день — Мицки через боль и слёзы заставлял себя вернуть прошлое, Тайёмару бегал к Боруто и всегда приносил от него букеты. Но со временем наступило то, чего Мицки боялся — они заговорили про Коноху. Естественно, что сыну было интересно услышать про место, где жил его папа. И откуда родом отец. Но Мицки боялся, что Тайёмару захочет туда. Конечно, потом он бы не стал его сдерживать, всё и так бы рассказал, но сейчас… у него не было ни моральных ни физических сил, чтобы защитить солнышко. Мицки не сомневался, что поднимется шумиха, когда седьмой узнает о внуке. Конечно, он не стал бы агрессивно давить, но и просто от мысли об этом змея вымораживало страхом. На какое-то время малыш затих, не пересказывая эти их разговоры Мицки, но иногда всё же забывался и говорил. Змей молчал на это. А потом сын и вовсе поинтересовался Ото. Тут уж Мицки не было что ему сказать. — Так получилось, что я никогда там не был… — А? — Удивлённо распахнулись и так огромные глаза. — А может мы туда пойдём? Пожалуйста. От этого уже Мицки был шокирован, растерянно пялясь в стену. — Да… — Неуверенно выдохнул он. — Сходим, но как-нибудь потом, хорошо? Я хочу стать сильнее и тебе нужно немного подрасти, ладно? Ребёнок не понял, зачем ему надо вырасти перед походом в деревню, но остался доволен обещанием родителя. Дальше всё продолжилось уже в обычном ритме, только к тренировкам Мицки уже привык, и даже был какой-то прогресс. Да, он был сейчас слабым и деревянным как ребёнок, тело ещё быстро уставало и противно дрожало, но понемногу он мог стоять дольше. Больше сделать. Совсем незначительный шаг для него прошлого, но змей сделал его. И двигался вперёд. А Боруто всё так же передавал ему букеты. Мицки… он уже привык к нему. К тому, что Боруто всегда где-то рядом. Конечно, ничего кроме коротких встреч, когда змей приводил сына, не было. Однако, пусть между ними всё ещё была пропасть, но Мицки уже не воспринимал его как врага. Хоть и не подпускал близко, даже не смотрел толком. Но он промолчал и почти не вздрогнул, когда одним вечером Тайёмару сказал: — А отец тебя любит. Мицки только застыл. Потом поправил одеяло и погладил жёлтые волосы. Ребёнок засыпал, а внутри что-то больно рвало. Глупой надеждой сердца, что всё будет хорошо, и воспоминаниями того, как Боруто с ним обошёлся. Змей старался об этом не думать, отгонял боль подальше. В конце концов, то прошлое. А будущее заключается только в Тайёмару и самом Мицки. Остальное ему не важно. Потому он не думал, не смотрел на Боруто и не говорил больше, чем нужно. И цветы не выбрасывал, только потому, что они красивые. Он действительно не собирался, не хотел быть с Боруто. Глубоко в сердце, конечно, хотелось счастья и любви, но его он к себе не подпустит. Мицки повторял себе это, снова и снова, когда тренировался — чтобы стать сильнее и защитить себя от Узумаки. И когда-то защитить Тайёмару. Если потребуется, то от кого угодно. Впрочем, настоящей злости, неприязни к Боруто у него не было и всё двигалось тихо и мирно. Только однажды он вздрогнул, и его сжало то ли болью, то ли страхом, когда змеёнок захотел прогуляться с ними двумя. Но не смог отказать ребёнку. Говорил он мало, отвечая только сыну, а Боруто уважительно помалкивал и не лез с вопросами. Хотя Мицки чувствовал на себе его взгляд. Только не отвечал. Тайёмару не часто просил устраивать такие посиделки — чувствовал, что Мицки это не совсем комфортно — потому змей мог успокоиться и вдоволь сам позаниматься сыном по утрам и вечерам. Заодно и научить его делать себе хвостик, пока ещё правда короткий, но пушистый. Малыш радостно улыбался, каждое утро собирая сам волосы. Заодно Мицки и собой занимался, пока только телом, но всё же, были успехи. Через пару месяцев он уже вернул не только свою форму, став снова подтянутым и грациозным, но и силу. Он полностью вернулся к своему состоянию и чувствовал себя удивительно хорошо. Сильно и безопасно. А уж как удивился Тайёмару, когда увидел как Мицки похудел. Но ему очень понравился такой папа, только одно расстроило — что на нём теперь не мягко лежать. Мицки очень долго смеялся с этого. К Боруто он окончательно привык — за это время тот так и не ушёл дальше Звука, как всегда оставаясь неподалёку от пещер. И змей больше не боялся, что тот что-то сделает сыну — всё же не раз видел, как именно Узумаки смотрел на ребёнка. Правда, боль так никуда и не делась и после такого сжимала сердце. И Мицки никак не мог подпустить Боруто к себе, как бы Тайёмару не старался объединить их. Зато вместо этого змей вспомнил, что всегда любил читать и взялся за что-то серьёзнее, чем они читали с ребёнком, ещё и выполнил своё обещание — они пошли гулять в Ото. Конечно, накинув плащи и с Логом, что знал деревню хорошо, но и этого было больше чем достаточно: малыш, всю свою маленькую жизнь проведя в пещерах и тесной семье, был шокирован увиденным. Мицки частично тоже — Звук был куда более хаотичным и пёстрым, чем Коноха. Всё было намешано непонятно как, но удивительным образом работало. В этой деревне определённо был свой шарм структурированного хаоса. Только впечатлений от одной прогулки им хватило на две недели тихой жизни в родных пещерах для восстановления покоя. Правда, потом всё же снова пошли туда, изучая деревню. Мицки и самого незаметно захлестнул детский восторг солнышка в изучении нового — он ведь не знал Звук, и самому всегда нравилось учиться, познавать новое. Так что они вполне довольны были этими вылазками, отправляясь в деревню раз в неделю. Пары часов прогулок хватало, чтобы насытиться впечатлениями, и потом отдыхать в спокойном доме. Тем более Тайёмару эти приключения очень увлекали, и Мицки просто не мог ему отказать. Как и в том, чтобы иногда прогуливаться вокруг их пещер втроём — с Боруто. Змей понимал, что так солнышко хочет их свести — может чтобы они хотя бы общались — так что не сильно противился. Разве что брал паузы между такими встречами. Ещё он понимал, что им с Узумаки нужно будет теперь всегда как-то взаимодействовать, заботясь о сыне, так что старался справиться со своим прошлым. Заглушить боль и совершенно неуместную, глупую надежду, не давая своему отношению портить хоть сколько-то спокойное общение. Мицки по-прежнему не подпускал к себе Боруто близко, не хотел любить, но постепенно привык к его нахождению рядом. И то, как он смотрел на Тайёмару, играл с ним, заботился как умел, подкупало своей искренностью — в этом всём змей видел того прошлого Боруто, в которого влюбился когда-то. Ту же яркую, светлую улыбку на губах и в глазах, то же тепло... То же, что было и в его маленьком змеёнке. Он видел в Узумаки то, что Тайёмару взял от него, и это пролезало в разум, если не в сердце. Мицки не хотел его любить, но уже привык к мысли, что он отец его ребёнка, и стал общаться вполне спокойно, пусть и по-прежнему только про сына. Но и этого достаточно — малыш знает и любит двух родителей, и не переживает больше из-за прошлых истерик Мицки, не страдает от их уничтоженных отношений, и не обязан что-то выбирать или отказываться от кого-то. Такой расклад устраивал Мицки, и он старательно не давал выход своей боли и страху, недоверию, когда встречался с Боруто — ведь как и говорил сыну, как видел сам — Узумаки был хорошим. Хотя, когда он оставался один, боль и тоска сжимали сердце, но он старался не обращать внимание и пережить это. Занимался собой, тренировался и учился. Куда-то уходить и работать змей, естественно, не собирался в ближайшее время, воспитывая ребёнка, но всё это приносило ему радость. Было его занятием, что заставляло чувствовать себя хорошо. Живым. Потому он тренировался и учился — первое не повредит, а второго слишком много в мире и в их библиотеке в частности. Так что дни шли в какой-то мере однообразные, но всё же насыщенные. И Мицки окончательно свыкся с присутствием Боруто. Змеёнок радовался этому, целыми днями бегая то к отцу, то к папе. Всё шло даже замечательно, но потом Тайёмару увидел как занимается отец — к счастью только простые физические упражнения, отжимания и для пресса, но и это его впечатлило. Мицки тоже критически оценил физическую форму Узумаки и отметил, что он хорош. Однако то, что сын тоже захотел так заниматься с ним на улице, немного расстроило змея. Даже то, что малыш упорно пытался стоять в стойке рядом с отцом и отжиматься, не очень радовало. Хотя, безусловно Мицки был горд. Но тоска цепляла сердце. Змей старался не подавать виду и поддерживал сына. Они с Боруто как раз обсуждали дальнейшие занятия, пока солнышко бродило по лугу вдали от них, сам собирая цветы. Договаривались, что раз Тайёмару хочет, Узумаки будет с ним упражняться и понемногу научит тайдзюцу. Всего лишь основы его боя. С техниками и чакрой Мицки пока говорил подождать — он должен это рассказать ему, так как от людей они всё-таки отличаются и есть свои особенности. Парень соглашался с этим. Малыш подбежал в очередной раз, сунул в руки Мицки ящерку уже бесхвостую, цветы и побежал дальше развлекаться. Змей мягко щурился, наблюдая за ярким змеёнком. — Тебе это не нравится. — Тихо заметил Боруто, идя не слишком близко к Мицки. Змей только пожал плечами. — Не нравится. — Почему? Ты же знаешь, что это нужно, и он ведь может выбрать потом другой путь, не обязательно становиться шиноби. Тем более ему нравится… — Я знаю, потому и не запрещаю. — Отрешённо ответил Мицки, а потом всё же решил быть честным. Всё же они оба родители. — Не хочу, чтобы он повзрослел. Боруто промолчал сперва, и змей уже успел подумать, что для него-то Тайёмару не весь мир, не единственный свет в жизни. Тем более… он и сам по себе солнце. — Но он всё же вырастет — его нужно этому обучить, чтобы если что, он мог себя защитить. Это ведь полезно, и правильно… — Я это прекрасно понимаю, но это не отменяет того, что мне тоскливо от этого. — По-прежнему спокойно отозвался Мицки. Боруто немного помолчал, обдумывая его слова. — Он будет сильным и красивым. Умным. В тебя. — Светло улыбнулся Узумаки. — Надо только научить его. Змей был так же слегка отрешён, не проникаясь улыбкой парня, но коротко кивнул словам. Боруто немного перестал сверкать, но всё же не утратил свой дружелюбный настрой — просто слегка убавил. Они снова погрузились в молчание, медленно бродя в стороне от ребёнка, что радостно носился по лугу, иногда с головой пропадая в траве. — Может… Прогуляемся вечером? Вдвоём… — Нет. — Слегка удивлённо такой глупостью, но твёрдо отказал Мицки. — Я общаюсь с тобой исключительно ради Тайёмару, потому что ты его отец. И всё. Я не собираюсь подпускать тебя ближе, и это неуместно, прекрати нести этот бред. Кроме ребёнка нас ничего не связывает. Змей скрестил руки на груди, стараясь не выронить подарки ребёнка и отстраняясь от Узумаки. Между ними снова практически ощутимо появилась пропасть. Впрочем, к агрессии Мицки не переходил. Пока… — Я… Прости меня. Я хреново поступил, но я хочу всё наладить. И я люблю тебя. — Хреново? Наладить? — Мицки даже как-то истерично засмеялся с этого. — После того, что ты сделал? Знаешь, я бы пережил, если бы ты меня и дальше игнорировал, но ты припёрся ко мне и взял. Да, я должен был тебя выставить, но слишком был в отчаянии и думал ты этого и сам хочешь, раз пришёл. Я был счастлив тогда, даже когда больно было. И что ты сделал потом? Сбежал, наорал на меня, обвинил и совсем перестал меня замечать. Ещё и пришёл через год. Ты думаешь после этого я тебе поверю? Тем более в такое? Да я даже если и захотел бы любви сильно, то не смогу теперь кому-то довериться. И что ты, дьявол тебя дери, хочешь исправить? — Мицки не кричал всё это, но глаза и холод в словах точно переносили всю его боль. Узумаки похолодел от этого, ужасная боль сжала его сердце, а вина сцепила горло. Он не мог и слова сказать, пока Мицки пронизывал его болью в своих золотых глазах. Это просто всю душу его выворачивало, уничтожая. — Мне жаль… Правда… Прости, прости… — Узумаки еле сдерживал слёзы от боли и осознания, подрагивал от этого, а Мицки только покачал головой. — Мне тоже. Поэтому прекрати это всё. Я тебя не полюблю, и мы здесь только из-за сына. Больше ничего. Забудь. У Боруто ком и слёзы стояли в горле, но сердце, которое теперь признало любовь к Мицки, рвалось к змею, и он не мог молчать. — …забыть? Ты же… даже назвал его… Солнцем. — Здесь Мицки оторопел, и Боруто уже не мог сдержать слёзы, тем более от следующих слов. — К тебе это не имеет отношения. От тебя у него только волосы и метки на щеках. Он моё солнце — настоящее, мой свет. Он спас меня, из темноты вытащил, в которую между прочим ты втоптал, смысл дал. Он, а не ты. И к тебе это не имеет ни капли отношения. — На этом змей всё же не смог сдержать эмоций и зло отвернулся, растирая слезы, чтобы ребёнок не начал снова волноваться. Но с последним совершенно спокойным месяцем, сдерживать внезапные эмоции было сложно, и он старательно дышал, чтобы задержать их достаточно, чтобы не разреветься сейчас. И избавиться уже от этих оставшихся чувств к Узумаки, поверить своим же словам и выбросить из сердца боль и ту ненужную надежду и жажду любви. Мицки не хотел снова получить раны от Боруто, да и от кого бы то ни было, не хотел подпускать, желая остаться целым и невредимым; но в то же время глупое сердце ныло по любви — хотело согреться в чувствах, отозваться на слова Узумаки, поверить. А разум и страх больше не позволяли такого, и Мицки до очередной боли разрывался между этими разными мыслями и чувствами. Даже сдержаться не смог, и Тайёмару почувствовал, а потом и увидел. Змей пытался его успокоить, что ничего страшного не произошло, ничего нового, но ребёнок только расплакался. Второй раз в жизни он просто зарыдал и даже на руках не успокоился. Мицки старался его качать, целовать, но и сам плакал — ещё и от слёз ребёнка только больше — так что просто сбежал домой, в комнату, не в силах успокоиться, и там они долго лежали, плача вдвоём. Вроде, и каждый о своём, но и об одном и том же. Как оказалось позже. Хотя лучше бы этого не было, как и того, что сказал Тайёмару, когда они уже всё выплакали. — Почему ты не можешь быть счастлив? Почему ссорился с ним? — Мы ведь уже говорили, солнышко, он сделал мне больно, и я ему не доверяю… — Но он любит тебя. — Ты не можешь знать это… — Я знаю! Я чувствую его как и тебя! — Его несчастные глаза снова наполнились слезами, он смотрел обиженно, возмущённо и слишком расстроено. — Он тебя любит, и ему очень жаль, и отец хочет быть с тобой и с нами! И ты всё равно его любишь… Почему тогда только плачешь? Мицки оторопел от такого. Истерику сына он ещё не видел, они не ссорились ещё ни разу, змеёнок не был таким расстроенным, недовольный им. И слова ребёнка… Раньше змей списывал их на то, что он повторял за Боруто, что сам так додумал, но сейчас, узнав про связь растерялся. Это ощущение родного было особенным, созданным исключительно Орочимару и только для них. Тайёмару, по большей части сын Мицки, и правильно, что он унаследовал эту особенность, эмпатическую связь. Но, что сын так же будет чувствовать и Узумаки… Этого не должно было быть. Однако, всё же это скорее основано на признании крови, наследства, и потому он чувствует Боруто. Странно, но выбивает из покоя, не так, как то, что Тайёмару понял, что и сам Мицки всё ещё любит Боруто. Глубоко в душе, под всем слоем боли, страха и разочарования. Обиды и холодного разума. И эти слова сына, что знал о его чувствах, усердно спрятанных так далеко, просто ужасно ранили сердце. Он разрыдался снова. С той же горечью, как и в Конохе, после всего случившегося. Как рыдал по разбитому сердцу, что сейчас опять ужасно болело, после слов ребёнка. Мицки даже не мог на Тайёмару сосредоточиться — только отца позвал, и запаниковавшего, заплакавшего змеёнка унесли, а он продолжил рыдать. Позже пришёл брат, молча укрывая пледом и гладя плечи, но легче не становилось. Мицки просто снова отвратительно впал в уныние, совершенно разбито, и не успокоился, а просто отключился в конце. К счастью, без снов. Однако утром легче не стало — сердце разрывалось, мысли тоже. Снова. Он так долго пытался избавиться от боли, обиды, так долго хоронил это, хоронил любовь, и отказывался думать, вспоминать, когда Боруто снова явился перед глазами. И вот теперь ребёнок, что сделал его жизнь яркой и дал смысл, говорил про эту рану. И говорил, что Узумаки на самом деле любит его. Мицки просто выворачивало от всех этих мыслей и потряхивало от страха — он слишком боялся довериться; что всё это закончится и он снова будет сожжён, снова будет больно. И этой боли он очень не хотел. Он лучше бы всю жизнь провёл только с семьёй и ребёнком, чем снова подпустил к себе, и его бы перемололо болью. Эти чувства для него были слишком. И слишком много страха — он не хотел бы этого. И ничего не мог сделать, как-то исправить, забыть и поверить. Он и избавиться от этого хотел — оставив только семью и себя в своей жизни; и сдаться словам и надежде сердца — погрузившись в настоящую любовь. Было слишком сложно здесь принять хоть что-то. Он так и провёл полдня в комнате, беспомощно мечась по гнезду, раздавленный болью и тоской. Тайёмару несколько раз подбегал к дверям, но его всегда уводили, давая Мицки время, чтобы выплакаться и успокоиться. Хоть немного. Лишь после обеда он вышел, когда по связи уловил, что малыш снова горько заплакал. Он быстро пришёл в кухню, забрал плачущего сына из рук Лога и крепко прижал к себе. Мицки покачивал его, прижавшись щекой к пушистым волосам, и тихонько пытался успокоить. От того, что сын вцепился в его одежду, становилось легче. Мицки знал, что маленькое солнышко от него не отвернётся. И он целовал его, так же укачивая и вытирая лицо, когда слёзы кончились. Они долго потом лежали в тишине, обнимаясь и ловя любовь друг друга. Нежность. Никому не хотелось что-то говорить, думать сложное — только наслаждаться уютом — но ещё меньше Мицки снова хотел увидеть слёзы сына. По крайней мере, по этому поводу, и это надо было завершить. Змей не мог не верить словам ребёнка, что тот чувствует Узумаки, так что приходилось брать это в расчёт — против собственного страха и боли. — Боруто мне больно сделал. Очень. И когда пришёл в тот вечер, и потом сердце разбил. Он был… зол, что я так отчаялся и позволил ему сделать это, и накричал на меня. А потом не замечал, будто меня вообще не существует, и я не отдавал ему своё сердце. Мне очень больно было. Я забыл всё это, закопал в прошлом, только потому, что ты у меня был, спас меня, моим солнышком стал. — Мицки замолчал, прижавшись губами к жёлтой макушке, отдавая свою любовь. — Пока только мы были здесь — я забыл всё. Но, когда Боруто пришёл, мне снова стало больно и очень страшно. Мне очень страшно пустить его — даже если ты говоришь, что он правда... чувствует это. И я не могу ничего с этим сделать. Не могу просто сказать, что он моя семья. Понимаешь? Мне просто плохо от всего этого. И я не знаю… изменится ли что-то с этим. С одной стороны, ему казалось не хорошо, что он вывалил это на ребёнка; но с другой — сын сам спрашивал, да и ничего подробного Мицки не сказал. А его змеёнок был очень умным, и должен был понять. Он надеялся на это, что Тайёмару не будет расстраиваться, что успокоится. И он сам тоже — успокоится, переживёт страх и примет слова Боруто и… Одно из двух — сможет поверить, или полностью отпустит, избавится от боли и будет целым. Самодостаточным. Малыш обнимал его, Мицки прижимал солнышко крепче и дышал в яркие волосы, ловя эту нежность, любовь. Успокаиваясь, пока эта мягкость кружилась в воздухе. Делая паузу от тяжёлых мыслей, отпуская слёзы. Они выдохнули эти нервы. На пару дней Мицки остался с солнышком дома, так же неспешно наслаждаясь друг другом и не затевая ничего серьёзного — просто живя. Любя. Малыш, и правда, понял, что нужно подождать, и не лез с вопросами, не тянул папу к отцу. Они просто восстанавливались, валяясь в гнезде, играясь и тиская Микадзуки. Просто несколько удивительно спокойных, приятных и нежных дней, наполненных любовью. Лишь когда они полностью вернули покой и достаточно отдохнули, серьёзный малыш сам собрался после завтрака, поцеловал папу в щёку и ушёл на улицу, решительно хмуря тонкие брови. На секунду Мицки улыбнулся, немного сочувствуя Боруто — уж очень лицо сына было исполнено желанием со всем разобраться и всё настроить. Но потом улыбка сползла с губ, и он снова очутился в своих притихших, но никуда не девшихся мыслях и чувствах. Хорошо, хоть после истерик в эмоциях была пустота, и он мог отрешённо за всем этим наблюдать. И осмыслить слова и чувства Боруто. Но даже с холодным разумом, это всё тянуло в разные стороны. Мицки… думал о том, какой Узумаки на самом деле, как заботился о сыне, вспоминал, как раньше, до всего этого, улыбался и был для змея солнцем. Мицки вспоминал его тепло, поддержку, искреннее сопереживание. Это дарило тепло сердцу, и в слова про любовь верилось. Но та ночь всё перечёркивала. Перерезала этот образ болью. Ему ведь и во время секса было больно, а ещё потом Узумаки просто втаптывал его сердце в темноту. Не жалел. Вернее жалел недостаточно, чтобы признать свои чувства и спасти Мицки. Ещё и столько времени змей провел здесь, занимаясь только ребёнком — а Боруто всё тянул и топил его во мраке одиночества. А ведь если бы не Тайёмару — Мицки скорее всего действительно не выдержал бы. Сломался под всей этой болью и задохнулся одиночеством. Он не знал, что бы конкретно случилось, но точно ничего хорошего — так или иначе Мицки бы сдался. И как ему забыть всё это, перестать бояться Узумаки? Как поверить в его слова достаточно, чтобы довериться и снова отдать и себя, и сердце, и сделать семью? Мицки не знал. Просто не знал как, и получится ли вообще когда-то, избавиться от этого страха. И что с этим делать. Потому мог только продолжать жить, занимаясь сыном и пока ещё не выходя на улицу. Хотя Бы… принять слова Боруто. Солнышко, правда, очень умное чудо, ничего не говорил про отца. Тихо уходил к нему и тихо возвращался, уделяя всё остальное время папе и их привычной рутине. Мицки не спрашивал, но догадывался, что Тайёмару говорил с Узумаки про этот случай. Скорее всего даже сказал, что Мицки чувствует по этому поводу, почему так себя ведёт. Но змей ничего не спрашивал. Он только продолжал жить. Они учились делать косичку Тайёмару, Мицки понемногу рассказывал про чакру, так как, занимаясь с отцом, сын уже слышал это и тоже хотел пробовать. Змей учил. А ещё добавлял к движениям Боруто, который обучил сына традиционным стойкам и выпадам Хьюга, более изящные, плавные змеиные движения. Учил соединять это и ощущать гораздо больше, чем в человеческом спектре, осознавать свои усиленные, необычные чувства. Конечно, между этим они играли и читали разные книги, решали задачки, загадки, мышковали и гуляли. Поначалу, правда, только вдвоём, но постепенно Мицки стал выходить со змеёнком к Боруто. Узумаки стал снова передавать цветы, но держался спокойно, не нервируя и участливо отзываясь на состояние змея, нежно. Например, подал руку, когда бродя по скалам за непоседливым ребёнком, Мицки разодрал подол кимоно. И через пару дней подарил новое — тоже розовое. Ещё и для Тайёмару такое же купил, только маленькое. Сын был в восторге и гордо задирал нос — он ведь: как папа теперь. Мицки улыбался на это и… даже был благодарен Узумаки. И за следующие подарки тоже. Боруто ухаживал ненавязчиво — приносил простые цветы, какие-то вещи и угощения, о которых ему явно рассказал Тайёмару, или он сам уловил в тихих разговорах с Мицки. Боруто не лез к нему упёрто — осторожно был рядом. Слушал, наблюдал и поддерживал. Ждал и надеялся. Змей понемногу привыкал к нему и начинал вполне спокойно общаться — как старые знакомые. Страх понемногу уходил, осторожно вытесненный светом и деликатной настойчивостью Узумаки. Верностью словам. Боль, со временем, тоже утихала и не рвала сердце. Мицки сам не понял, как так подпустил его слишком близко, как оказался с ним в ванне наедине, на третий День Рождения солнышка, когда ему фактически исполнилось шесть. Узумаки принёс красивый торт и мягкую игрушку змеи, и много свечек — малыш был от них в восторге. И от того, что родители вдвоём были с ним, что они все вместе праздновали. И вот теперь сын спал в гнезде, а Боруто прижимался к Мицки в ванне, усадив на полку, и впивался губами в шею, лаская член рукой. Змей тяжело дышал, давясь стонами, чтобы не разбудить ребёнка и впервые за эти три года снова испытывал оргазм. Он вообще не понял, как так вышло, но понимал, что страх куда-то делся, что это были очень потрясающие ощущения в каждой клеточке тела, что было очень хорошо. И прижиматься к горячему Боруто тоже. Держать его за плечи и слышать тяжёлое дыхание было приятно. Мицки в тот момент не думал толком, но… точно принял происходящее и облегчённо, удовлетворённо выдохнул. А как-то позже, когда Мицки совсем успокоится, они создадут настоящую семью. Где он сможет и дальше заботиться о солнышке и будет счастлив вместе с ребёнком и его отцом.