Новое солнце

Ещё несколько месяцев было спокойно, а потом в один миг всё разрушилось, пронзило мысли и сердце старой болью. Прошлым. Они снова мышковали утром, так как ребёнок был уже довольно крепким и настойчивым, потому они часто выходили в степь поиграть. Мицки ненавязчиво что-то добавлял в игры и изучения округи, чтобы сын учился скрываться, быстро думать и действовать, прячась в кустах или внезапно бросаясь вперёд, делая какие-то обманные маневры. Да, это больше походило на детское копошение, но именно так и должны закладываться навыки, пробуждаться инстинкты — мягко, ненавязчиво, играючи. И Тайёмару радовал его, прекрасно справляясь. Конечно, Мицки и так был невероятно горд своим ребёнком, но не уставал и не переставал его хвалить. Как и сегодня, когда они играли в прятки между скал, и ребёнок хорошо и тихо спрятался, а потом, пусть через довольно долгое время, но всё же сам нашёл папу. Почувствовал, где он затаился, и учуял запах. Тайёмару был невероятно горд и счастлив — он носился по скалам, ловко прыгая по ним и между ними, пытаясь убежать от Мицки и поймать его. Но в какой-то момент они так заигрались, что подошли к главному входу в пещеры. Там, где вдали дежурил Ямато. Малыш что-то говорил ему, восторженно гоняясь за змеёй папы — пусть привыкает, чтобы потом своих призывать. Мицки не успел вовремя заметить, что они зашли слишком близко ко входу, но не особенно испугался — уж про что, а до ребёнка, к тому же сына Мицки, Ямато не должно быть дела. В конце концов отец его выставит если будет упорствовать. Так что змей не особо взволновался, однако всё же позвал сына. — Солнышко, подожди, не иди дальше. — Немного прикрикнул он, чтобы ребёнок впереди услышал, пока он будет неспешно к нему добираться. — Хорошо, папа. Ты скоро? — Взволнованно подпрыгнул маленький змеёнок, и Мицки не осталось ничего, кроме как улыбнуться и поспешить к нему. Но, в итоге, он не успел… Сын вдруг повернулся, смотря на что-то за скалой, змею пока не было видно, но видимо это было что-то интересное, потому что Тайёмару смотрел внимательно и слегка хмурил жёлтые брови. А потом он увидел на лице сына знакомый взгляд узнавания, понимания. По их связи Мицки прошло недоумение, растерянность, но и то же самое понимание, что отражалось в глазах. Так же детёныш впервые смотрел на него и на дедушку с дядей — узнавал и принимал. Только сейчас была растерянность, а не приятие. Мицки подбежал быстрее, теперь точно разволновавшись, и выскочил из-за поворота, взяв сына за плечи. Он посмотрел туда, куда и ребёнок, и сердце замерло. Он похолодел от шока и страха, внезапной боли, что прошила память. Паника мигом захлестнула сознание, и руки сами развернули и спрятали сына за спину, а ноги попятились, пока он в ужасе смотрел на… Боруто. Один его вид заставлял мозг выворачиваться от восставших воспоминаний, а сердце бешено, перепуганно колотиться. Он пятился прочь от него, пытаясь защитить, спрятать своё солнышко от него. Чтобы он не узнал. Чтобы его счастье не исчезло, сожжённое Узумаки. Мицки в ужасе смотрел на него не мигая, понимая, что не успел спрятать, защитить. Боруто увидел достаточно. Змей понимал, что парень не идиот и обо всём догадался. Он хорошо видел, как растерянность сменилась осознанием. Узумаки был зол. В ярости. Он нахмурился и сжал зубы, впившись в змея взглядом так, что у того аж ноги подкосились. Он бы упал от страха и бессилия, если бы его не подхватили крепкие руки. Мицки вздрогнул от ужаса, но потом всё же признал отца, а дальше его сознание отказалось работать. Он куда-то смотрел, куда-то шёл, вроде, что-то пил, но до его разума всё это не доходило — в нём была только звенящая, паническая и ужасная пустота. А потом пришла темнота. И где-то в этом бреду он очень пытался найти кого-то важного и спрятать, но никак не мог и ужасно плакал, кричал, звал этого важного в темноте, путаясь ногами в непонятном месиве. Задыхаясь беспомощностью. Было так плохо, так болело сердце, и он так рыдал, что даже проснулся от всхлипа, от того, что из-за душивших его слёз не мог дышать. Мутными глазами он огляделся, узнавая их с сыном комнату, и свернулся калачиком, разрыдавшись. Отец мигом оказался рядом и лёг, поглаживая по голове и спине, от этого слёзы и вовсе перешли в полноценную истерику. Ему было так больно от воспоминаний, от того: что его счастье так быстро, немилосердно было разрушено. Больше года прошло, как он похоронил прошлое, отрёкся и забыл, погрузившись в абсолютную любовь, а теперь всё это вернулось и раздавило его. Безжалостно сожгло, вывернув душу болью. И пробудило страх, невероятно жуткий страх за ребёнка. Мицки встрепенулся и в ужасе уставился на отца, пусть ничего толком не видел из-за слёз, но он чувствовал, что сына нет рядом. — Где? Где он? — Панически хрипел он, цепляясь руками за белое кимоно. — Малыш с Логом, не волнуйся. Его здесь уже нет. — Мицки снова заплакал, но теперь было облегчение и страх немного отступил — Тайёмару в безопасности, а Узумаки нет рядом. Хоть что-то хорошее. Только сердце всё же разрывалось, а страх — вдруг он захочет забрать сына? — вымораживал. Как ему вообще очнуться от этого кошмара? Он ведь уже и забыл каково это — у него была только размеренная, счастливая жизнь, и он забыл, как бороться с болью. И не представлял, как защитить ребёнка, если Боруто таки захочет приблизиться к нему. Это было ужасно. Так колотило и так выдавливало слёзы, что он никак не мог успокоиться. Лишь когда в какой-то момент к нему прижалась маленькое тельце, и сын ткнулся ему в щёку носиком, паника немного отступила. Мицки обнял свое сокровище, прижал к себе крепко и уткнулся в яркие волосы. Он обнимал маленькое солнышко, и его тепло понемногу заполняло змея, страх уходил, а сердце наполнялось теплом. Любовью. Мицки обессилел. Он перестал плакать, совершенно выдохнувшись, и погрузился в тяжкий сон. Лишь сына так и продолжил обнимать. В следующий раз он проснулся усталым. Хотя скорее опустошенным той истерикой. Было гадко и пусто в душе, будто её перемололи. Совсем как когда он рыдал в пустой квартире, безнадёжно надеясь: что Боруто придёт к нему. Слёз уже не было, глаза были сухими, но старая дыра в груди теперь снова была открыта, снова заполняла всего его болью. И страхом. Мицки глубоко вдохнул и, уловив запах своего сына, открыл усталые глаза. Его солнышко лежал рядом и внимательно смотрел на него такими умными, золотыми глазами. Он обнимал Мицки своими маленькими руками, и змей чувствовал, как сильно ребёнок хочет: чтобы всё снова было хорошо, как сильно он любит своего папу. Мицки слабо, тепло улыбнулся и погладил полосатую щёку, согреваясь от этого крошечного, но такого полного любовью солнышка. Его драгоценного дитя. Он придвинулся и зацеловал его щёки и нос, крепко обнимая сына, возвращаясь в их счастье. Они долго лежали в обнимку, и Мицки гладил его непослушные волосы, успокаиваясь. Набираясь тепла. Малыш тихонько ждал, прижимаясь к нему и держась за одежду маленькими ладошками. Только когда змей совсем успокоился и пришёл в себя, Тайёмару спросил его. — Что случилось? Кто этот человек? Почему… я его чувствую? — Мицки тяжело вздохнул и грустно улыбнулся, смотря в его пытливые глаза. Его малыш был умён и наблюдателен. Жаль лишь что в таких обстоятельствах. Змей погладил его по щеке и устремил взгляд в никуда, поднимая из глубин памяти своё прошлое — врать сыну он, в любом случае, не собирался, просто не ожидал, что его счастье будет перемолото так внезапно. Ему нужно было собраться с духом, чтобы рассказать всё. — Когда мне ещё было одиннадцать, я решил отправиться в другую страну, деревню шиноби. Помнишь мы смотрели карту? Я пришёл в Коноху и учился там в академии, а после нас всех разделили в команды, чтобы мы ходили на задания. В моей команде был он. Я и пришёл в деревню только из-за него, был уверен, что он моё солнце, потому оставался там долго. Рядом с ним. А потом влюбился. — Мицки пришлось прерваться, чтобы набраться сил для рассказа. На этих словах его сердце заныло болью, а малыш удивлённо распахнул глаза и в замешательстве смотрел на него. Змей чувствовал его непонимание — для него мир был наполнен безоговорочной любовью, и почему от этого больно папе, было непонятно. Совершенно разрушало его мир. Мицки вернулся из воспоминаний и ласково улыбнулся ошарашенному сыну, целуя в носик — к нему проблемы не относятся, его любовь, любовь Мицки к нему, безоговорочна. Змей ещё немного подождал, пока ребёнок успокоится, и продолжил рассказ. — Я говорил ему, что люблю, но он не принимал этого, был против. Не знаю почему, просто отталкивал меня. А потом однажды он напился и пришёл ко мне ночью. Я был слишком без ума, чтобы оттолкнуть его и дать протрезветь. Мы тогда занялись любовью, а утром он исчез. Потом он… злился на меня за это. Я пытался снова объясниться, но он всегда был упёртым… — Мицки грустно, болезненно улыбнулся. — Мы ведь говорили: откуда берутся дети, так я тогда забеременел. Да, люди, парни так не могут, но я слишком хотел быть с ним, и моё тело так среагировало. И появился ты — моё невероятное чудо. Сокровище. Солнышко. Мицки посмотрел в огромные, удивлённые глаза ребёнка и улыбнулся, передавая ему всю любовь, всю радость от его существования. Его жизнь была счастьем для Мицки, и он бы ни за что не отказался от него. Даже если бы боль от Узумаки исчезла. Он обнимал сына до тех пор, пока он не покраснел и не разнежился от любви. И лишь потом закончил рассказ. — Его зовут Узумаки Боруто, и он твой отец. Но он не знал о твоём существовании и не любит ни меня ни тебя. Он прошлое, которое сделало мне больно, но… прошлое. Мне стало больно от воспоминаний, и страшно, что с тобой что-то случится, но это не имеет значения. Он не важен. Есть мы. — Змей снова поцеловал его в носик. — И тебя я люблю больше всех на свете. Такая вот история. — Немного печально закончил Мицки. Боль и страх отзывались, ранили, будто застрявший кунай в теле, но после своих же слов, он понимал, что это действительно не важно — Боруто не важен. Да, так быстро не пройдёт, не забудется, но от своего счастья Мицки не откажется, не отпустит сокровище. Ребёнок в руках был печальным — он жался к нему, передавая всю огромную любовь своего маленького сердца. Он не уточнял, не истерил, как может бы вели себя обычные дети, он всё понял и больше не спрашивал. Ему было достаточно и этой истории. Того, что этот человек имеет к нему отношение, но ничего не меняет и не решает. Тайёмару было достаточно любви своей семьи. Другое для него не существовало, а когда бы и появилось, то его семья и это место будут самым важным и нерушимыми во всём свете. Ребёнок обнимал папу и в этом была вся их любовь. Навечно. Больше о нём сын не спрашивал, только интересовался, как так получилось, что папа забеременел, если такое невозможно. На ответ — «ты же чудо» — он покраснел, но упрямо надул щёки, пытаясь казаться серьезным. Мицки смеялся с такого смущённо-восторженного и упёртого личика, но потом всё рассказал. Хоть и без… подробностей. Сын слушал с интересом — тяга к чему-то новому и необычному всем им передалась от Орочимару и мелькала в золотых глазах странными искрами. Змей любовался этим блеском в глазах сына и улыбался. За этим его страх и паника утихали, лишь отдалённо мелькали на краю сознания, но постепенно их жизнь возвращалась в привычное русло. Разве что гулять они пока не ходили, только в пещерах гоняли угрей в озере, отсвечивая золотыми глазами. Всё стало как и всегда — тепло и хорошо. Но через пару дней Мицки заволновался. Он собирал грязную одежду и застыл, присев на полу, и никак не мог понять, что происходит, почему он так нервничает. Тайёмару увлечённо складывал свои игрушки, помогая с уборкой, и как-то не заметил сначала его состояния, Мицки лишь успел подумать, что это хорошо, но потом его прошибло страхом и болью — он ощутил чакру Боруто. Тут уже сын встрепенулся и побежал к нему обниматься, взволнованно разглядывая. Змей ещё несколько минут сидел в обнимку с ребёнком, пока не собрался с силами. Ноги подкашивались, внутри всё напряжённо звенело, но он понимал, что нужно поговорить с Узумаки. Он должен защитить своего ребёнка. Боруто наверняка догадался, что он… причина его существования, и теперь Мицки был обязан оттолкнуть его как можно дальше, чтобы он даже не думал подходить к ребёнку. Мицки глубоко вдохнул и ступил из тени коридора на солнце, где отец говорил с Узумаки. Довольно злым Узумаки. Однако, когда они оба его заметили, то притихли, только отец смотрел выжидательно, молча спрашивая, уверен ли он. Парень почти незаметно кивнул, и саннин, на секунду прикрыв глаза, всё же отступил, но, проходя мимо, коснулся руки, сжав на несколько секунд, давая понять: что он рядом. Мицки немного улыбнулся. Сердце безнадёжно колотилось от страха перед Боруто, но то, что его отец всегда защитит: успокаивало. Родитель тихо ушёл в пещеры, а он несмело сделал пару шагов в сторону Узумаки. Пока что смотреть на него он боялся и цеплялся руками за свои предплечья, ужасно нервничая. Мицки помнил, что Сарада часто называла Боруто идиотом, да и некоторые другие, даже взрослые, говорили, что он слишком много отвлекается и не слушает, не замечает. Однако змей-то знал, что Узумаки всегда был умён. И в этот раз снова убедился в этом — Боруто хватило того, что он увидел, он догадался. Впрочем… по лицу Тайёмару и так всё было понятно. — Он ведь мой сын. — Узумаки не спрашивал. Он утверждал. Мицки не сумел ничего возразить, только слегка разомкнуть уста, но ничего не сказал, потому что злость Узумаки спазмом сжала его горло. Он всегда слишком сильно реагировал на его эмоции, жаль, что за это время так и не научился… защищать себя от него. — Не хочешь объясниться? Почему ты ничего не сказал? Почему ты не сказал, что у меня есть сын? Почему он вообще существует?! Как ты посмел это сделать?! — Под конец рявкнул на него Боруто. Мицки вздрогнул и сделал несколько шагов назад, вжавшись спиной в скалу, Узумаки двинулся вперёд резко, подойдя слишком быстро. Змей боялся, но в ответ на злость парня внутри просыпалась и его. И необходимость защитить ребёнка. — Он мой сын! Ты не имеешь к нему отношения, у него есть только я, и я ему и папа и мама! — Он дрожал от страха, но защитить его настоящее солнышко был обязан. Боруто на мгновение опешил, что Мицки повысил на него голос, но потом злость вспыхнула в его глазах, и он резко придвинулся к змею, больно схватив за запястье и вдавив руку в грудь. — Что значит не мой?! Ты меня за идиота держишь?! Он же моя копия! Зачем ты это сделал, как ты посмел?! У тебя здесь со своим Орочимару совсем мозги уехали, что ты решил меня использовать, создав себе игрушку?! — Он был в ярости и так сильно сжимал руку Мицки, так вдавливал его в скалу, так подавлял, что змей замер от страха. Завис в том моменте, словно сейчас вот-вот упадет в обморок. Было больно и слёзы полились сами по себе. Змей совсем не мог сопротивляться этому натиску, силе. Мицки вдруг осознал, насколько стал слаб. Беспомощный. Его тело стало совсем мягким, во время беременности, а после так и не пришло в норму, и он ослаб из-за того, что занимался только воспитанием. Он даже кунай не брал в руки за это время. И теперь его тело всё забыло, он слаб словно ребёнок. Такой же беззащитный. Жалкий. Неспособный позаботиться даже о себе. Он слишком обмяк. Мицки заплакал сильнее от всего этого. Его отчаянье и страх вырвались криком. — Я не виноват в этом! Не смей меня обвинять! Не смей кричать! — Он всё же смог замахнуться другой рукой и со всех своих оставшихся сил влепил Боруто пощёчину. Узумаки ошалело отпрянул, отпустил его руку и рефлекторно отошёл на пару шагов, держась за щеку. — Я понятия не имел: что могу забеременеть и отложить яйцо, не знал и не планировал такое. И не делай меня виноватым! Ты сам пришёл ко мне, не я! А потом вёл себя как последняя дрянь! Ты сделал всё это, и ты виноват! Он плакал, вжавшись скалу и спрятав лицо в ладонях. Вся эта боль, все его крики в Конохе снова вернулись и выплеснулись этими криками. Злостью. Он был совсем раздавлен этим. Но с этими слезами словно всё окончательно выходило из него. Будто вот это и должно окончательно похоронить прошлое. Но он все плакал, цепляясь за своё розовое кимоно. Боруто стоял тихо, кажется, даже не дышал. А потом упал на колени. Мутными глазами змей увидел, как он склонил голову, будто перед казнью. — Прости. Прости меня… Я… — Он замолчал ненадолго, Мицки впрямь почудилось, что он сожалеет. — Я боялся. Боялся признать себе, что ты мне тоже нравился. Не мог остаться, потому что боялся этого, что люблю тебя. Прости, Мицки. Я… Я люблю тебя. — Змей завис на секунду, не в состоянии осознать эти слова, а потом захотелось смеяться — истерично. Он не верил. Ни капли. Ему он больше не верил, тем более, что он любил его ещё тогда. — Я потому и пришёл к тебе… Думал, мы сможем попытаться… — Нет! Убирайся отсюда. Я тебе не верю. И не смей приближаться к моему сыну. — Мицки зашипел на него, совсем как змея. Боруто вздрогнул от его слов, посмотрел своими голубыми глазами, полными шока и… боли. Надежды. Он возражал, просил, извинялся и умолял, но Мицки ему больше не верил. Пусть он и выглядел так, будто говорил правду. — Прошу, я хотя бы хочу встретиться с сыном… Он ведь и мой ребёнок тоже. Я хочу познакомиться. Хочу доказать любовь. — Нет. — Это стало последней каплей, и змей двинулся вбок, обходя Узумаки по дуге. — Убирайся отсюда. — Бросил он напоследок и как мог быстро пошёл в пещеры. Боруто таки хватило ума, чтобы не останавливать его и не идти следом. Мицки был измучен всем этим. К счастью, сына не было в комнате, и он обессиленно повалился в гнездо, закрывая горящие глаза. Все слёзы, казалось, закончились ещё на «признании» Боруто. Это всё так путало мысли, что начинала болеть голова, и вместе с усталостью змей вскоре отключился, надеясь, что хоть немного измученное сознание придёт в норму. Только всё это так вытрепало его нервы, так перемололо, и он так устал, что проспал до следующего утра, всё время балансируя между реальностью и вязким бредом сознания. Там было очень тошно. Противно. Но в реальности он несколько раз просыпался и чувствовал рядом сына, что тыкался носом в щёку и ненадолго бред отступал, заменённый спокойным сном. А утром его таки разбудил Тайёмару, чтобы они пошли мышковать. Мицки было слишком лень, но он всё же встал, стянул с волос совсем запутавшуюся резинку и заколку, и помог одеться сыну. Сам он не переодевался, поскольку сил и настроения: чтобы ловить мышей, не было, и просто сидел неподалеку на камне, наблюдая, как сын ныряет в траве. Эта атмосфера, счастливая улыбка и смех ребёнка успокаивали его, и понемногу ему становилось лучше. Змей внимательно прислушался, но не заметил рядом чакры Боруто и совсем спокойно выдохнул. Даже боль — глупая надежда, что он его полюбит, и всё будет как в сказке — кольнувшая сердце, не разрушила его восстановившегося настроения. Позже, когда сын вдоволь наигрался, они ещё немного прогулялись, наслаждаясь утренним солнцем и, наконец-то, пошли кушать. Жизнь снова возвращалась к привычной заботе и любви. Мицки обнимал своё солнышко и сердце успокаивалось. Но через несколько дней Узумаки вернулся снова. В пещеры он не заходил, а ждал снаружи, не реагируя на слова Суйгецу, что ему нужно уйти. Он был там с утра и до обеда. Мицки думал. Ему не очень хотелось снова с ним видеться — прошлый раз они всё сказали. Но… Узумаки упёртый. Он долго будет здесь ошиваться, если решил. Однако выходить к нему змей не собирался, но всё равно его присутствие нервировало и настроение портилось. И на задворках сознания отзывалась старая, тупая, тихая боль. — Почему он приходил в тот раз? — Ребёнок залез ему на бок, стараясь вдавить в гнездо своим маленьким весом, и выжидательно сверкал глазами. — Хотел узнать, что произошло, почему я о тебе не сказал ему. — Он плохой? — Серьезно уточнил, хмуря жёлтые брови. Мицки удивлённо уставился на его сосредоточенное личико, не в силах понять, почему он так решил. А потом вспомнил свои истерики и теперешнее подавленное состояние. Змей слегка улыбнулся и перевернулся на спину, обнимая и умещая сына на груди. — Нет, он не плохой. Он хороший. Добрый. И такой… Он старается заботиться о всех, спасти кого может. Он удивительный человек. — Сказав это, Мицки и сам вспомнил, но… горечь всё-таки проникла в него, отравляя. Однако… это просто у них не вышло, а сам по себе Узумаки хороший человек, так что не нужно на него так злиться. Наверное. — Он хороший, просто у нас ничего не вышло. — Горько закончил он. И сам же только теперь это и понял эту истину. Да… может стоит ещё раз поговорить? — А… Если он хороший, я могу с ним увидеться? — На секунду Мицки похолодел от страха. — А ты хочешь? — Да. Ребёнок смотрел внимательно, выжидал, в какой-то момент Мицки не выдержал и закрыл глаза. Почему-то его скручивало страхом и болью, от того, что они могу встретится. Но ведь… он сам сказал, что Боруто не плохой. И он сам это помнит. И действительно, его боль не имеет отношения к Тайёмару, их несчастье не относится к ребёнку. Это будет неправильно, если он запретит. Потому змей медленно выдохнул. — Сначала мне нужно поговорить с ним. — Угу. — Его малыш улыбнулся тепло и глаза сощурил — точно зная, что ему уже разрешили. Такой маленький, а уже такой умный. Мицки улыбнулся и поцеловал полосатые щёки. Тайёмару остался ждать в коридоре, так, чтобы не мог услышать их разговор, а Мицки сам вышел на улицу. Узумаки сидел неподалеку, привалившись к скале, и бездумно пялился в небо. Лишь когда змей вышел на солнце, он встрепенулся и, быстро вскочив, бросился к нему. Однако резко остановился в нескольких метрах, когда Мицки отступил на полшага и поднял руку, останавливая его. Пыл в голубых глазах сразу же угас, сменившись болью. Переживанием. Змей уже вспомнил, что он действительно такой, понял, что это правда. Однако… — Я тебе не поверю. И не хочу: чтобы ты был рядом. Однако, Тайёмару хочет с тобой познакомиться. — Боруто удивлённо распахнул глаза, впервые услышав имя сына. — И это будет неправильно не познакомить вас, не дать самим решить подходите ли вы. Да, моя боль не имеет к этому отношения… — Он замолчал, набираясь сил, а Узумаки грустно, склонил голову, готовый принять любые слова. — Но, вы будете здесь. Не смей его никуда уводить. Не смей говорить кому-то о нём, ты ведь не сказал? — Боруто отрицательно махнул головой. — Хорошо. И ещё… — Мицки сам приблизился к нему, просто пылая изнутри яростью, совершенно новой, что бывает только у родителей. — Если ты попытаешься его увести, попытаешься забрать его у меня или отведёшь в Коноху, если ты хоть как-то ему навредишь или не исчезнешь, когда он скажет — клянусь, я тебя убью. Ты меня понял? — Мицки отчётливо понимал, что с таким обмякшим телом как сейчас он ничего не сможет сделать, но если что-то из этого действительно случится… Он был уверен — тогда вся сила, что вложил в него отец, вырвется наружу, уничтожая вообще всё вокруг. И будет направлена именно на Узумаки. Внутри Мицки звенела эта ярость, его боль, страх за ребёнка и его собственный. И это будило невероятную бурю, будило кошмарную силу, что всё время спала в глубине. Мицки смотрел прямо в голубые глаза, показывая этого монстра, молча, но очень громко и отчётливо обещая направить всё это на Боруто. Узумаки впитал это каждой клеткой и снова покорно склонил голову. — Я не собираюсь ничего этого делать. И не буду сопротивляться, если ты решишь меня убить. — От этих слов, знакомых из далёкой, прошлой жизни, всё чудовище внутри змея замерло. В такие слова он раньше всегда верил. — И я хочу извиниться. Хочу, чтобы мы… остались в хороших отношениях. — Он не поднимал взгляда. Не давил. Просто снова повторял, что любит. Мицки на секунду прикрыл глаза и отвернулся. — Я тебе не верю. И не поверю. Не после того, что ты сделал. — Между ними словно трещинами пошёл воздух, и змей, казалось, ощутил отголоски боли Боруто. Но снова на это он не поведётся, не ослепнет от него. — Я всё объяснил Тайёмару, он понял, что произошло. Однако, не забывай, что он мой сын — если будет спрашивать, не смей уходит от ответа и врать. Если действительно хочешь с ним сдружиться и чтобы я тебя не вышвырнул. Больше он ничего не говорил и ушёл. Узумаки тихо остался на том же месте. В коридоре Мицки присел рядом с ребёнком, крепко обнял и поцеловал в щёки. Малыш в ответ так же ткнулся ему в щёку. А потом взволнованно потопал к выходу, таща за собой хвост любимого костюма — вырядился для нового знакомого. Змею было… больно от того, что ребёнок уходит от него. Пусть это только и для разговора, но всё же… что-то в сердце кололо. Не инфаркт же у него, это невозможно. Однако уже на выходе малыш обернулся и помахал ему ручкой. Мицки не смог сдержать тёплой улыбки и помахал в ответ. Следующие несколько часов, что сын был с Узумаки, для него прошли в тоске. Разумом он всё понимал — и желание ребёнка познакомиться с отцом, и что Узумаки действительно сожалел и их разборки не должны мешать сыну, влиять на него. Но сердце глупо ныло, от боли, что ему нужно разделить с кем-то его солнышко. Будто от этого Тайёмару уйдёт от него. Перестанет быть его сокровищем. Ужасно грустно и сложно — о такой стороне родительства он не подозревал. Даже странно, как отец его отпустил в чужую деревню. Страну. Так далеко… Мицки пришёл с этим вопросом, а его просто обняли. — Это было нужно для того, чтобы ты развивался. Да и быть после этого моим ребёнком ты не перестал. К тому же, дети рано или поздно вырастут и как минимум найдут себе пару, и не будут всё время с тобой. И… ты слишком привязался к нему. Совсем ничего не видишь. — Я знаю… но не могу иначе. Не могу думать: что он когда-то захочет уйти. — И не думай. Пока просто помни, что он тоже развивается и растёт. Ты ведь не хочешь его задушить? Не хочешь: чтобы он погас? — Мицки только отрицательно промычал, крепче прижимаясь к отцу. — Тогда дай ему развиваться, наполняться этим миром, изучать его. Он ведь тоже к тебе очень привязан, любит — как бы там ни было он останется твоим ребёнком. Это не изменится. После этого стало немного спокойнее, но всё же грустно. И когда к ужину вернулся Тайёмару, Мицки долго его обнимал и целовал, не в силах насытиться своим прекрасным солнышком. Малыш смеялся и обнимал в ответ, радостно дёргая ножками. В сердце змея возвращалось тепло и счастье. — Он, и правда, не плохой. — Тихо сказал ребёнок, когда они уже лежали в гнезде. Он говорил невнятно из-за ладошки, которой подпирал щёку и усталости от такого насыщенного дня. — И он, правда, жалеет, что так получилось. — Возможно… — Разубеждать сына не было нужно. Да и сам Мицки сомневался, что Узумаки пришёл просто так, и просто так разбрасывался словами. — Так он тебе понравился? — Угу. Он сказал: что придет ещё, через пару дней. — Совсем тихо проговорил малыш, погружаясь в сон. А Мицки долго лежал и смотрел в спокойное лицо ребенка, на его полосатые щёки и ярко-жёлтые волосы. Чувства были слишком смешаны — он понимал, что сыну нужно давать видеться с… отцом. Понимал, что глупо ревновать к нему, что Боруто действительно сожалеет, раз пришёл. Но… его боль и страх никак не позволяли довериться, открыться и принять его. Раньше он его любил и желал больше всего на свете. И если бы он тогда таки пришёл — Мицки бы вцепился в него не отпуская, отдал всего себя, сгорев. Но с той болью, что Узумаки ему причинил отталкивая, использовав, обвинив… Он не мог его простить — слишком больно, страшно умереть в этом. А сейчас, когда у него был ребёнок, он никак не мог представить что-то другое, другую жизнь, никак не мог предположить, что оставит сына, променяет малыша на кого-то. Он не хотел ничего другого — только вырастить чудесного ребёнка. И, будь у него возможность изменить прошлое, переиграть, не открыть тогда ему дверь… Мицки поступил бы так же — пережил всё это снова, только бы у него был сын, была эта жизнь, это настоящее солнышко. Потому что у него не было ничего важнее Тайёмару. Змей невесомо погладил мягонькую полосатую щёку и тяжело вздохнул. Умом он понимал — надо позволять эти встречи, он ведь и так не собирался лгать ему про его рождение, но пока не был готов к такому… Мицки понимал, что его боль, которую ему причинили любовь и Боруто, не должна касаться ребёнка. Понимал. Но всё равно было трудно. Было так жаль отпускать его, когда через три дня Узумаки снова пришёл и чинно ждал недалеко от входа в пещеры. Ему понадобится много времени, чтобы привыкнуть к этому, перестать тосковать, перестать бояться, что его змеёнок уйдет. Мицки дышал, пытаясь успокоиться, и печально ждал сына, со встречи с… отцом. Это слово тяжело давалось ему и больно дёргало сердце, но змей пытался привыкнуть. В первую очередь и навсегда Тайёмару его сын. И только частично относится к Боруто. Он напоминал себе это, унимая боль и нервозность. Но он всё же разнервничался, когда отец принес новости. Саннин ушел первым, ещё до того, как пришёл Боруто — ощутил что-то — и первым поговорил с Узумаки. Довольный взгляд отца, когда тот после разговора оставил внука с его отцом, насторожил Мицки. Обычно так довольно и как-то опасно родитель улыбался: когда его планы шли хорошо, или он с кем-то сражался. Он рассказал, что Ямато со своей группой больше не будет следить за домом, и они с сыном смогут спокойно гулять. Это было хорошей новостью, но потом сердце Мицки остановились после слов отца: — Боруто сказал, что у тебя ребёнок, и надзор ему мешает. Мицки похолодел. Страх и ярость смешались в крови, голова опустела и зазвенела — он ведь запретил ему рассказывать о сыне. Узумаки хотелось разорвать в клочья, невероятно болезненно, но главное — спасти дитя. Он просто как безумный рвался на улицу, хотел уничтожать, но отец его крепко держал и что-то говорил. Мицки не понимал: почему он так спокоен. — Он лжец! Он обещал не говорить! Он его заберёт, навредит моему змеёнку, пусти! — Он процарапал выросшими когтями каменные стены, когда родитель оттаскивал его от выхода из комнаты. — Мицки, он сказал, что У Тебя ребёнок. Он не говорил, что причастен к этому — седьмой не знает. — В голове орала ярость и какой-то животный страх за ребёнка, но он всё же услышал слова. А потом обмяк в руках отца, когда понял — эта короткая, но слишком сильная истерика, вытащила все силы. Сердце панически колотилось, голова звенела, а мысли разбегались. Отец уложил его в гнездо и положил на лоб прохладную ладонь. Мицки закрыл нервные, метающиеся глаза и попытался сосредоточиться на этом касании, на покое и силе, что шла от родителя. — Я ведь с ним говорил, если ты не веришь ему — думаешь я бы не понял, что он лжёт? — Орочимару печально вздохнул, не дождавшись реакции, однако ребенок его уже слушал. — Он сказал, что навредил тебе тогда, обидел — потому ты и ушёл из Конохи. И так как виноват перед тобой, то попросил убрать надзор, чтобы тебе и ребёнку это не мешало. Он сам теперь будет вместо Ямато, но ты ведь понимаешь, что Боруто не будет ничего доносить? Он облегчил тебе жизнь. Как мог. И уж точно не будет забирать Тайёмару. Думаю, если малышу с ним разонравится, то он просто тихо отойдёт и не будет устраивать сцен. Боруто ведь не злой. Пусть у вас и не вышло, но над ребёнком от точно не будет издеваться — не нужно его так сильно ненавидеть. Мицки понимал. Но было тошно от всего этого. Больно. Страшно. Он пытался успокоиться и дышал, медитировал, успокаивая мысли и чакру. Мицки смог успокоиться и даже смириться с новыми условиями, когда малыш вернулся к ужину. Змей снова зацеловал его и за ужином усадил на колени, всё время подкладывая в его тарелку вкусные кусочки. Потом сын увлечённо рассказывал, как они гуляли и про что разговаривали. Мицки было больно от подобного, но он улыбался, видя, что малыш радуется. И улыбался, когда смотрел на уснувшего змеёнка. После того разговора с отцом он принял, что теперь Боруто будет здесь, что Тайёмару будет с ним общаться — это уже укладывалось в разуме, лишь отголосками вызывая боль и обиду. Он смирился с этим. Но… сам с ним не будет иметь дела, не подпустит к себе. И может когда-то он совсем переживёт эту боль и… любовь.