Неправильное решение

      Гермиона открыла глаза и запрокинула голову, снова посмотрев на это тяжёлое серое небо. Воспоминания были такими, будто бы были законсервированы и всё, что с ней произошло, в один миг пронеслось в её голове. Живо было всё, даже его прикосновения. Гермиона остро ощутила жжение в том месте, где когда-то был тёмный синяк,— тот, что оставил ей он. И порой, когда ей становилось тошно, она стояла под душем так долго, пока истерика, что держала её за горло, испарялась вместе с болезненным воспоминанием, а когда-то травмированное место переставало болеть. Она вытиралась махровым полотенцем и смотрела на себя обнажённую, и зеркало не отражало никаких следов, ведь они давно исчезли, кроме одного. Того следа, что остался внутри, и даже сейчас она остро ощущала его боль.       Тогда, после той ночи, он ушёл, и Гермиона проснулась утром от холода и поняла, что никого дома нет. Она пролежала в постели почти час, слушая каждый шорох. Встав, она осторожно, словно находясь в каком-то чужом месте, спустилась вниз; озираясь и оглядываясь,она не могла осознать, что он ушёл. И только тогда, когда, наконец, поверила в это, вздохнув, села на последнюю ступеньку лестницы собственно дома и заплакала.       И это был последний раз, когда она плакала в тот год, и, вытерев слёзы, она решила, что это просто неприятный эпизод, который с ней случился, и умчалась в министерство, на работу. Гермиона нырнула в эту воронку будничной суеты, а вынырнула только под выходные, когда на её пороге появился Рон.       Гермиона вздрогнула от стука в дверь и растерялась, когда Рон обнял её и поцеловал в щёку. Если бы не Малфой, то она непременно обняла бы его и рассказала ему о своих серых буднях и о том, чего достигла, что прочитала, но в тот день она была молчалива, растеряна и даже уронила стейк на пол. Рон же всё время что-то бормотал, улыбался, смеялся и гладил её по волосам, а потом они пошли в спальню, на второй этаж, и его поцелуи, которые когда-то будоражили её, а его дыхание, которое раньше щекотало до полуомрочного состояния эйфории, теперь лишь раздражали. Её тело напряглось, и она сжала ладони в кулаки, постоянно молчала, и Рон, будто бы что-то понял, оставил попытки близости. Они просто заснули, в тишине, темноте, и она чувствовала, что до того, как погрузиться в сон, он продолжал её гладить по волосам, а утром тихо ушёл.       Утром Гермиона долго-долго стояла под душем и поняла, что её жизнь больше никогда не будет прежней. Дни летели. И с того злополучного момента прошёл месяц, всё было иначе, кроме работы. Гермиона избегала друзей, избегала Рона и больше не бродила по Лондону. Она проводила свободное время исключительно дома, закрываясь на все замки, и слушала пугающую тишину. И так продолжалось ещё несколько месяцев, а потом она поняла, что внутри что-то происходит. Словно что-то рвалось наружу и, дотронувшись до живота, сомнения начали закрадываться в душу, и беспокойство, казалось, навсегда поселилось там.       Девушка тянула ещё несколько недель, а потом пошла к целителю и то, что ей озвучили: «вы беременны», — прозвучало как приговор. Это был выстрел наповал. Ей потребовалось много времени, чтобы осознать своё положение. Никто не знал, а она знала, что этот ребёнок от Малфоя и от этой истины померкли краски, а истерика внутри начала давить и рваться наружу.       Работа стала механической, а скорый декрет был подобен тюрьме, которая сводила её с ума. Но поздний токсикоз однажды стремительно вошёл с утра и захватил её. Истерика испарилась, и так Гермиона доживала до родов с одной мыслью: ребёнок ни при чём.       Страха не было, а только чувство боли и дрожь, которая не проходила ещё несколько суток. Гермиона родила, и, как только девочка заплакала, темнота внутри развеялась, новоиспечённая мама вздрогнула и приняла ребёнка. Она целовала щёки младенца, и горячие, солёные слёзы стекали по её щекам спустя столько времени. Именно в тот момент она простила себя за то бездействие, за нелепость в баре и своё бессилие. Ведь теперь у неё была дочь, и она запретила себе видеть в ней Малфоя. Это был её ребёнок, только её.       Но прошлое не ушло, оно словно притаилось за углом её дома, и в конце июня Малфой появился на пороге её дома. Гермиона распахнула дверь и встретилась с его взглядом. Девушка замерла, почувствовала снова, что будто бы обездвиженна. Так воздействовал на неё только он, и это наваждение развеял громкий плач младенца — он заставил её вздрогнуть и резко очнуться.       Гермиона предприняла попытку захлопнуть дверь, но он не дал ей этого сделать, протиснувшись внутрь. Он придерживал её за плечи и нагло заглядывал в глаза.       — Это мой ребёнок? Это мой ребенок! Уходи, Малфой, уходи! — последнее слово она крикнула и предприняла попытку вырваться и, как только у неё это получилось, девушка толкнула его и помчалась по лестнице вверх.       Гермиона слышала, как он идёт за ней, его шаги были громкими, как хлысты. Но крик дочери, их дочери, затмевал всё, и как только она оказалась в спальне, подойдя к колыбели и взглянув в глаза девочки, которая надрывисто кричала, то гнев и страх испарились.       Она знала, что он рядом, по её спине пробежала неведомая волна. Она взяла девочку на руки и крепко прижала к груди, закрыв глаза, в тщедных попытках успокоиться. Ведь она знала, что ребёнок чувствовал малейшее колебание матери и она это как никто другой знала, ведь она была мамой и хотела ей оставаться несмотря ни на что. Развернувшись, она открыла глаза и посмотрела на него.       — Пожалуйста, уходи, я не хочу тебя видеть. Неужели ты этого не понимаешь? Неужели ты не понимаешь таких простых вещей.       — Это моя дочь, — тихо сказал он.       — Нет.       — Да!       — Это не твоя дочь. Это моя дочь и это то, что ты должен знать.       — Грейнджер, то, что ты должна знать - это то, что мы... — он сделал паузу.       Гермиона улыбнулась и ему только показалось, что это была улыбка. Её рот искривился, и она снова закрыла глаза.       — Мы знаем, когда у нас появляется наследник рода, даже если это девочка, — сказав это, он смотрел и ждал, когда она откроет глаза.       — Мы — это чистокровные?       — Малфои, — спокойной ответил он.       — Эта девочка дочь Гермионы Грейнджер и в ней моя кровь, грязная кровь.       — Правда, но в ней и моя кровь. Этот ребёнок полукровка. Впрочем, неважно. Это моя дочь. На нашем фамильном древе появилась ветвь от моего имени, от меня. И это девочка и означает это то, что у меня появилась дочь.       — Там нет имени?       — Нет, но я знаю, что твой ребёнок от меня.       — Нет, — снова сказала она. — Мало ли кого ты ещё... Таких, как я, вероятно много. Тех, кого ты не спросил, тех с кем...       — Ты — единственная. У меня никого не было, Грейнджер. Только ты. И да, я буду приходить к ней. Это моя дочь, — Гермиона слышала шаги, слышала, как он хлопнул дверью, и только тогда открыла глаза.       Девочка уснула, не дождавшись пока мама покормит её, а Гермиона подошла к окну и увидела, как Малфой вышел и медленно пошёл прочь от её дома. Она знала, что он завернёт за угол и исчезнет, как и знала, что он вернётся снова.       Так и случилось. Он приходил каждый день, был за её спиной. Рядом. Они никогда не говорили, а Малфой ни о чём не спрашивал. Она же никогда не позволяла ему взять ребёнка, держала её на руках до тех пор, пока он не уйдёт. И спустя время Малфой перестал приходить, а на пороге её дома появилась Нарцисса.       — Драко уехал во Францию.       Гермиона молча смотрела на женщину и пыталась понять, что она хочет от неё.       — Я хотела бы, чтобы ребёнок...       — Еë зовут Ванесса, — Гермиона вздохнула. — А Малфой, он рассказал вам, что всё это... Это не по согласию, а это было изнасилование. Он вам сказал?       Изнасилование — слово, которое она никогда до этого не говорила, но это было так. Это было против её воли, и, даже если она не сопротивлялась и не раздирала его кожу до крови, это было то, что произошло без её согласия. Нарцисса поджала губы. А девушка смотрела в глаза этой женщины и видела, что та сочувствует ей.       — Позвольте мне быть рядом.       Гермиона ничего не ответила. Она оставила дверь открытой и ушла на второй этаж. Малфои были неизбежны, и со временем она приняла это и перестала выстраивать железную стену, лишь вырыла овраг, наполнив его водой, и возвела мост с железными цепями, которым управляла лишь она до тех пор, пока Ванесса не заговорила.       Дочка росла и с возрастом становилась похожа на отца, и это сходство было очевидным для неё, но многие видели в ней саму Гермиону. Многие делали комплименты и говорили, что девочка поразительно похожа на мать, но стоило только малышке засмеяться или в моменты чрезмерной строгости самой Гермионы девочка смотрела на свою мать, изогнув бровь, то мама вздрагивала, ведь перед собой она видела лишь его.       Это наваждение Гермиона смывала холодным душем и ночью, уткнувшись в подушку, пыталась нормализовать своё дыхание, успокоить сердце и ей хотелось лишь одного, чтобы её дочка была счастливой. Вопреки всему она пыталась принять тот факт, что девочка будет похожа на своего отца и то, что она на данный момент единственная наследница рода Малфоев, разумеется после Драко и как бы ей не хотелось это скрыть, она с каждым месяцем понимала, чтобы правда уже на виду.       Нарцисса была тактичной. Она была тенью, которая с наступлением ночи была рядом. Женщина помогала незаметно, не навязывая и не предлагая, но при этом всегда оказывалась в тот момент, когда была необходима.       Гермиона и Нарцисса практически не разговаривали, и первой было достаточно строго посмотреть на женщину, поэтому та исчезала так же незаметно, как появлялась. А со временем Гермиона создала ряд условий для старших Малфоев, а именно чёткий график их появления и расписание, которым следовали все. И случилось это тогда, когда внезапно появился Люциус. Для Гермионы это было подобно катастрофе, и она снова закрылась в своём собственном доме и попыталась спрятаться от них. Нарциссе потребовалось время, чтобы наладить ситуацию и начать снова видится с внучкой, а Люциус появлялся лишь в крайних случаях. И одно из условий Гермионы заключалось в том, чтобы он появлялся только в магловских местах, например, в кафе, которое выбрала она недалеко от её дома. Ей казалось, что это было невыполнимое условие для такого волшебника, но всё рухнуло. Ведь он пришёл и забрал внучку. Так в её жизни и жизни Ванессы вошёл и Люциус Малфой. Однажды и остался в ней навсегда.       Время стремительно мчалось вперёд. А Гермиона с каждой ступенькой становилось всё выше и выше, а её карьерная лестница была всё длиннее и длиннее... О ней говорили, её принимали, о ней писали, а дочка становилась старше. И отныне вокруг них вертелось множество слухов, ведь многие пытались отгадать «кто отец девочки», и ей приписывали множество романов, но ни одного подтверждения так и не произошло. Гермиона сохраняла молчание, и даже Гарри не знал правды. Гермиона закопала её внутри себя, и это не было тайной, а было тем, о чём она не хотела говорить, потому что сказать, что её дочь Малфой, означало рассказать то, что случилось. А она не хотела рассказывать о том, что так старалась забыть.       Гермиона открыла глаза, и воспоминания рассыпались к её ногам, она вдохнула прохладный воздух и выдохнула тёплый.       Жизнь не сломала её и ничему не научила. Она просто прожила какой-то отрезок времени и стала мамой. И всем сердцем любила своего ребёнка и научилась принимать её такой, какая она есть. Она приняла в ней даже то, что казалось принять невозможно.       Боковым зрением она увидела чей-то силуэт, человек подошёл ближе и сел на эту холодную скамейку рядом. Вдохнув, она почувствовала тёплые пряные ноты.       — Привет.       Это слово заставило всё её тело напрячься, и она стиснула зубы до боли и снова закрыла глаза. Ей хотелось вскочить и побежать туда, куда глаза глядят, только бы от этого места, только бы от него.       — Я хочу с тобой поговорить, — тихо сказал он. — Нам нужно перестать бегать друг от друга.       — Ничего уже не изменить. Ведь время оно не лечит, Малфой. Просто мы заклеиваем пластырем раны, но стоит только отодрать, они начинают кровоточить.       — Раны затягиваются, Грейнджер, даже самые глубокие.       — Да что ты знаешь про раны? — она повернулась и думала, что встретится с ним взглядом, но этого не произошло.       Малфой не смотрел на неё, а его голова была опущена. Он смотрел куда-то, но только не на неё.       — Я всё ещё чувствую ту боль, которую столько лет пыталась забыть, но...       — Но ведь это наша дочь, она живёт, и, если забыть всё то, что случилось, это означает признать, что её существование было ошибкой? Я не хочу так думать. Это просто было...       — Что? Скажи это слово, Малфой. Признайся в том, что ты сделал. Скажи, — её голос становился громче с каждым словом.       — Я... Я не могу. Ты думаешь все эти годы я не сожалел? Сожалел!       — Сожалел! Конечно, сожалел, что стал отцом девочки, у которой мать грязнокровка.       — Хватит, — крикнул он, —прекрати.       — А почему тогда ты исчез? Ведь я не закрыла дверь, ты приходил, а потом...       — Что? — он повернулся и его взгляд был другим.       Этот взгляд заставил её замолчать, и она видела, что там от неё прячется правда и эта правда была в том, что он сожалел и испытывал боль даже от разговора, — это снизило пыл Гермионы, и она отвернулась, не выдержав этого осознания.       — Ничего уже не изменить, — сухо сказала она. — Всё произошло, всё случилось тогда.       — Изменить можно всё. Я, ты, мы живы и Ванесса... она моя дочь.       — Я этого её не лишаю, я привыкла. Твои родители, им разрешено...       — Соблюдать график, я знаю, и твоё отношение к этому...       — А что ты хочешь? Чтобы я приняла ситуацию, чтобы я полюбила их? Что ты хочешь?       — А ты не думала, что я просто... Что это было неправильное решение. Всё могло быть иначе, и тогда я бы не совершил...       — Что? — Гермиона снова повернулась и зацепилась за него взглядом.       — Это было моё неправильно решение, — тихо сказал он, не поднимая на неё своего взгляда.       — Да? Ты называешь то, что ты сделал, неправильным решением? Как всё просто у тебя, Малфой.       — Я сожалею.       — Хорошо сожалеть о том, что сделал когда-то. Это так просто стоять на тлеющих углях и говорить, что ты сожалеешь.       — На тлеющих углях? — он поднял свой взгляд и встретился с её. — Ты называешь всё это тлеющами углями?       — Я о своей душе, Малфой, и о том, что ты с ней когда-то сделал.       Она встала и пошла вперёд, не оборачиваясь. Сейчас их разговор был бессмысленным так же, как и его попытка стать отцом. Исправить то, что он сделал, было невозможно, и его неправильное решение было подобно падению в пропасть, но она выжила и судьба была к ней благосклонна. Но по сей час она помнила того, кто её толкнул.       — Гермиона, стой.       Словно кто-то нажал на рычаг, и Гермиона, подобно поезду, остановилась, и от этой неожиданной остановки у неё закружилась голова. Она слышала его шаги и понимала, что вот он стоит позади неё снова.       — Гермиона, — его рука легла на её плечо. — Я тогда ушёл не потому, что в крови нашей дочери течёт кровь маглов, нет. Это не имеет уже никакого значения и не имело даже в тот день, когда я оказался у тебя дома. Всё это было лишь отголоском той веры, в которой я усомнился. А ушёл потому, что считал это неправильным решением, потому что в тот день, когда я... Тронул тебя, я мог остаться у тебя и просто спать на коврике, под дверью. А утром попросить у тебя кофе, уйти и вернуться. И я уверен ты бы меня не прогнала. Я поверил в это, а когда родилась Ванесса, то я думал, что это мой шанс, чтобы всё исправить. Но ты так её прижимала, ты боялась, что я заберу её, что я стану для неё любимым, тем, кем никогда не стану для тебя. Я не захотел мешать тебе любить этого ребёнка. Я исчез не потому, что я не захотел семью, а потому, что я хотел, чтобы ты была счастлива.       — А зачем ты сейчас здесь? — тихо спросила она.       — Я хотел с тобой поговорить.       — Я не запрещаю тебе видеться с дочерью. Ты знаешь график, — и она столкнула своей рукой его ладонь и снова пошла прямо, а потом остановилась и, развернувшись, посмотрела на этого мужчину.       Он изменился. Его лоб был покрыт глубокими морщинами, теперь он носил очки и был необычайно бледен. Усталый, небритый и постаревший.       — Помнишь я обещала тебя ненавидеть? Я сдержала своё обещание. Я ненавижу тебя, Малфой. Но твоё решение оно не было неправильным. Нет. Оно подарило мне дочь, — она чувствовала, что его взгляд начинал гипнотизировать и она пошла вперёд.       «Не оборачивайся, не думай, не рассуждай, просто иди прочь от него», — эти мысли были быстрыми, а её шаги медленными.       Гермиона слышала его шаги позади себя.       — Я люблю тебя, Грейнджер.       Гермиона практически бежала, но его слова были услышаны ею. Ветер подхватил их и разнёс туда, куда бы она сейчас не шла, она слышала их повсюду и, остановившись, оглянулась.       Она видела за собой разных людей, но его не было рядом. Он не пошёл за ней.       — Я должна тебя ненавидеть, Драко, я должна, — прошептала она.