Иниян

Баланс. Незаменимое явление. Неиссякаемая материя. Материя без физического представления. Материя ли? Баланс — фундамент нашей жизни. Основа существования человеческого и животного, всего дышащего и не дышащего, живого и неживого. То, без чего не были бы возможны ни мы, ни то, что нас окружает. Благодаря ему циркулирует кровь в нашем теле, нейроны проводят импульсы, клетки функционируют и отмирают, как по часам. Потому что пока не умрут одни — не появятся другие. Ни клетки, ни поколения, ни миры. Машинка приглушённо жужжит, игла прокалывает плоть, краска впивается в кожу. Оставляет тонкие линии. Въедается. Баланс — общечеловеческое понятие. Консенсус. Неизбежное равновесие. Согласие того, что согласовано быть не может. Баланс нельзя увидеть, нельзя потрогать, призвать или купить. Он приходит сам. Он существует всегда, независимо от человека, ситуации, места, измерения. Баланс един. Един, могуществен и вечен. С ним оживают и умирают вселенные. Полнятся и разбиваются сердца. Начинаются и заканчиваются катаклизмы. Из-за него существует человек и бесчеловечие. Добро и зло. Война и мир. Жизнь и смерть. Мир невозможен без баланса. А человек невозможен без мира. Игла проходит по позвонкам, задевает нервы. Передаёт боль внутрь тела, где та уживается, как родная. Она ползёт по венам, напитывает сердце. А игла всё ходит и ходит. Оставляет линии. Проникает в его сущность через спинной мозг. Сливает понятия, делит мир на чёрное и белое. Превращает баланс в материю.

///

Цветастое светодиодное месиво красит тёмные стены клуба. Пол подрагивает от вибрации, идущей от громадных колонок диджея. Темнокожий парень в солнцезащитных очках улыбается, сам двигаясь под музыку, и выкручивает показатели на пульте управления. Толпа в самом центре, на танцполе, походит на большое стадо. Люди двигаются под качающие биты, взметают руки к потолку, прыгают и жмутся друг к другу, будто места мало. В воздухе летают частицы пота, алкоголя и смеси духов, создающие душную какофонию запахов. В ночь выходного дня «Бродвей» оживает вновь. Минхо, успевший раскрутить какого-то парня на бесплатный коктейль, пробирается меж горячих двигающихся тел к самому центру. Светодиоды то и дело слепят глаза, но это чувство уже привычное. Он проходит мимо тесно танцующих девушек, парней, трогающих друг друга везде и всюду, и улыбается чужому раскрепощению. На лице около глаз ощутимо вместе с кожей двигаются приклеенные стразы. Минхо надеется, что он не растеряет половину за сегодняшнюю ночь. Будет обидно, зная, сколько времени он вбухал в этот макияж. Он останавливается почти в самой середине, чувствуя вибрацию музыки своими ногами. Прислушивается к пульсации битов, смотря на диджея, и когда тот делает плавный переход от одной песни к другой, ускоряя работу сабвуфера, вместе с которым начинают мигать разноцветные огни, поднимает руки к потолку. Минхо прикрывает глаза, слушает своё тело и двигается под музыку, отдаваясь танцу. Кажется, что сегодня в нём столько энергии, что можно напитать весь клуб. Высокие стулья у двух баров наполнены людьми либо к танцам равнодушными, либо пропускающими несколько рюмок для храбрости. Столики на втором этаже забиты под завязку группами молодых людей. Некоторые разговаривают и смеются, стараясь перекричать музыку, некоторые выпивают и кокетничают совершенно без стеснения. «Бродвей» избавляет людей от рамок. Парень крутит в руке стакан с остатками тёмно-медового рома. Он не планировал заезжать сегодня, но обстоятельства вынудили не только заехать, но и задержаться. Поэтому теперь он опирается на перила второго этажа, наблюдая за происходящим внизу. Высматривает в толпе знакомые лица, но никого не находит. Пьяные тела двигаются волнами, точно одно целое. Люди и лица сливаются, так что и не различишь. Люди без личностей, люди без жизней. Для этого многие сюда и приходят. Чтобы расслабиться, напиться и забыть, кто они и что происходит в их жизнях. Парень их не осуждает. Однако взгляд его вдруг цепляется за поднятое к потолку лицо. Кожа розово-фиолетовая от ложащихся на неё огней клуба, светло-русые волосы мягко подскакивают и ложатся на глаза от движений головы. У глаз блестят стразы, точно въевшиеся под кожу алмазы. Губы изгибаются в довольной лисьей улыбке. Он танцует один. Только для себя и не для кого больше. Музыка пронизывает его тело тонкими струнами, касается так, как не касается никого больше во всём «Бродвее». Кажется, будто он чувствует то, что недоступно другим. И потому эти другие становятся ему совершенно неинтересны. Он как в герметичном коконе, раскрывается и существует только для самого себя. Самый настоящий притягательный и сияющий алмаз этого клуба. Парень слишком поздно понимает, что не может отвести глаз. Остатки рома обжигают горло. Стакан остаётся на первом попавшемся столе. Подошва ботинок стучит по лестнице. В верхней одежде жарко, но снять её не выходит. Он протискивается между пьяных людей туда, где глаз зацепился за тот самый алмаз. Смотрит по сторонам, стараясь определить по лицу, но всё это бесполезно — нужно искать по движениям. Ладони несколько раз прикасаются к телам, ощущая вибрации. Нет, всё не то. Он пробирается дальше. Наконец в расступившимся круге, где не так тесно, как казалось сверху, он замечает его. Руки скрещены над головой, глаза блаженно прикрыты, на лице всё так же сверкают стразы. Он усмехается сам себе, довольный тем, что нашёл то, что искал. Подходит ближе со спины, смачивая языком губы с горьковатым осадком рома. Ладони ложатся на бока, заставляя их обладателя немного замяться. Тело двигается ближе к телу, ладони не ползут дальше. Губы у самого уха, горячий вопрос: — Почему такая драгоценность танцует одна? Короткая усмешка в ответ. — Потому что может себе позволить. — В таком случае, могу я присоединиться? — кокетливый вопрос. Парень поворачивается к нему. В глазах его играет ощутимый азарт, хоть на лице и отражается нотка смущения. И это оказывается чертовски привлекательно. — Я не танцую с незнакомцами. Парень заминается на долю секунды. Выпадает из мира, точно не помнит собственного имени. Но музыка и прелестный вид напротив тормозят работу мозга, заставляют поутихнуть твердящую о безопасности бесноватую часть души. Он произносит: — Хан Джисон, двадцать два года, рост метр семьдесят, — они смотрят друг другу в глаза. Минхо прыскает. — Что насчёт тебя? — И к чему это? — Теперь самое важное ты знаешь. Ну так что? — Хан вздёргивает брови с вызовом, и Минхо даже начинает казаться, что это забавно. С другой стороны, этого парня тоже можно развести на выпивку и даже на такси. К тому же, он довольно симпатичный — нельзя не признать. Минхо выдерживает тяжёлый взгляд парня и поворачивается спиной, принимая вызов. — Постарайся не быть бревном, Хан Джисон, — он поворачивает голову, а после ощущает, как к спине прижимается чужая грудь. Ладони сильнее сжимают бока, скользят ближе к животу почти собственнически. Джисон прижимается своим телом к горячему телу Минхо, ведёт ладонями выше, ощущая вибрацию. Они двигаются в такт музыке, точно являются одним организмом. Носом Джисон утыкается куда-то в чужой висок. Минхо чувствует его горячее дыхание, и жар этот ползёт мурашками по шее. Он невольно улыбается, отдаваясь музыке вместе с этим знакомым незнакомцем. Чем дольше они танцуют, тем сильнее по жилам разливается чувство лёгкости. Оно наполняет его весельем до краёв, заставляет глупо посмеиваться себе под нос и пьяно закатывать глаза. Когда песня сменяется, Минхо поворачивается к парню лицом, укладывая руки на плечи и скрещивая кисти за шеей. Кажется, приблизься он ещё на пару сантиметров, можно было бы ощутить чужое дыхание на своих губах, на которые и так падает взгляд. Но вместо этого Ли посмеивается и отстраняется, чтобы утянуть парня за собой к бару. Они выбираются из толпы. Прохладный воздух вне танцпола приятно ложится на кожу. Минхо забирается на барный стул, атласная бордовая рубашка мягко струится по телу. Джисон машет бармену и заказывает им обоим по ягодному дайкири. — Спасибо, Лукас, — кивает он бармену — светлокожему иммигранту — когда тот пододвигает к ним напитки. Минхо подпирает щёку ладонью и ловит языком трубочку. Джисон тихо за ним наблюдает. — Нравится? Тот делает вид что задумывается и причмокивает губами, будто старается распробовать напиток. — Бывало и получше, — говорит он с ухмылочкой, которая тут же перескакивает на губы Джисона. Сразу ведь видно, что чертёнок играется. Хан постукивает ногтем по тонкой ножке бокала, и звон стекла теряется среди сотни других звуков клуба. — Часто здесь бываешь? — спрашивает. Минхо помешивает коктейль соломинкой и в глаза не смотрит. Держится ровно, так, что эмоций на лице не разобрать. Ничего, кроме лёгкого любопытства и желания поиметь выгоду. И всё же Джисон чувствует что-то более закрытое, что кроется за этими пустозвонными раскрепощениями. — Я тебя здесь раньше не видел. — Какое совпадение! Я тебя тоже, — язвит парень. Бокал пустеет наполовину. Джисонов остаётся полон. Хан щурится, наклоняя голову, и заглядывает алмазному незнакомцу в лицо. Эта игра даже немного веселит его, заставляет забыть о том, что кружилось в голове весь сегодняшний день. — Скажешь, как тебя зовут, драгоценность? — Джисон смотрит в глаза, и тот своих не отводит. Точно принимает вызов. А затем улыбается широко, по-кошачьи. Спину выпрямляет, раскрывает плечи грациозной птицей. Атлас переливами струится по торсу. — Нет, не скажу, — вот так просто отвечает он. И, довольный, допивает остатки коктейля. Джисон проводит языком по зубам и усмехается. На пальцах у Минхо в свете цветных лучей переливается металл колец. На первый раз они выглядят дорого, но на самом деле куплены в разных бутиках с бижутерией и на барахолках. Он снимает одно с указательного по привычке и крутит, перекатывая с пальца на палец. — Это настолько конфиденциальная информация? — Разумеется, — Минхо вздёргивает нос. — Вдруг ты какой-нибудь маньяк, — он приближается к лицу Джисона, посмеиваясь, но в следующий момент выражение его становится серьёзным и даже немного понурым. — Да и вряд ли тебя интересует моё имя, с учётом того, где мы находимся. — Ну, во-первых, никакой я не маньяк. А если бы был, то не стал бы тебя убивать — слишком лёгкая добыча… — Извините?! — вздыхает Минхо театрально-оскорблённо, кладя руку на сердце. —… а во-вторых, — продолжает Хан, не слушая его возмущений. — Если спросил — значит интересует. И место не имеет совершенно никакого значения. Кольцо ложится на стойку и раскручивается пальцами. Минхо наблюдает, как оно делает несколько оборотов вокруг своей оси, и ничего не отвечает. Все так говорят. Что интересует, что что-то значит. Но всё это сводится к одному и тому же. «Плавали — знаем», вот, что думает Минхо, снова раскручивая кольцо. — Ага… — короткой усмешкой отзывается он. А затем выбрасывает из головы остатки мыслей и выдыхает: — Знаешь, что? Не забивай голову, лучше купи мне ещё выпить. Джисон по просьбе заказывает ему вермут, а сам медленно допивает дайкири. Бокалы пустеют, парни перебрасываются ещё парой бессмысленных фраз. Кольцо делает ещё два оборота. Улыбка алмазного незнакомца чуть пьянеет, он подпирает щёку рукой, и волосы небрежно спадают на глаза. Люди танцуют, музыка глушит, бармен обслуживает посетителей. Светодиоды бьют в лицо, барный стул разворачивается, Джисон смотрит парню в глаза. Кольцо делает последний оборот и падает на барную стойку. В заднем кармане вибрирует телефон и Минхо поднимается через несколько тягучих секунд, чтобы взглянуть с удивлением на входящий вызов. Сверху висит несколько непрочитанных сообщений, расплывающихся от палящей яркости экрана. Минхо по привычке смахивает в сторону, принимая звонок, и закрывает динамик. — Я сейчас, — говорит он Джисону, который кивает и остаётся у стойки. Минхо прижимает телефон к одному уху, закрывая другое рукой, и пробирается через толпу людей на улицу. — Подожди, я не слышу, — он почти кричит в динамик, стараясь заглушить музыку. Из трубки бурчат что-то непонятное. Тепло тел рассеивается, когда Минхо выходит из клуба, огибая грузного охранника. Лёгкие наполняются прохладным воздухом. Пахнет поздним вечером и остывающими городскими улицами. — Говори. — Ты где, блин? — возмущаются на том конце. — Сотню сообщений тебе отправил — ты игноришь. Ли вздыхает, закатывая глаза: — У меня на беззвучном. Что нужно? — Ключи нужно! Я же сказал, что не нашёл свои, — слышно, как чужой голос отскакивает от стен подъезда. Минхо проводит рукой по лицу. Чёрт бы побрал эти ключи. — А ещё ты сказал, что вы за проектом всю ночь просидите. — Ну это же образно было, господи боже. Ты далеко? — Минхо осматривает крыши домов, вспоминая, что район, в котором он находится, почти на другом конце города. — Хотя, не важно. Я возле двери стою, и мне нужны ключи. Так что давай дуй сюда. Я жду. «Да вашу мать!» хочет возмутиться Минхо и от злости топнуть ногой. Но вместо этого лишь прикрывает глаза, зачёсывает волосы пятернёй и бросает другу язвительно: — Жопу на лестнице не отморозь, пока ждать будешь, — и нажимает на сброс. Он кидает последний взгляд через плечо на двери клуба, за которыми остался этот упёртый Хан Джисон, а вместе с ним и остаток ускользающего вечера, к которому нестерпимо хочется вернуться. Но остаток этот растворяется меж пальцев как раз тогда, когда Ли ловит такси и прижимается к прохладному сидению спиной. Он остаётся на языке осадком от вермута, тонким слоем пота на коже под атласом и хриплым тоном чужого голоса, проговаривающего новое, незнакомое имя. Минхо расслабляется по пути до дома и надеется, что судьба непременно покарает его забывчивого друга за сорванный вечер. Проходит пятнадцать минут, когда Джисон наконец понимает, что незнакомец не вернётся. Он щёлкает языком, отодвигая бокал от дайкири к грязному бокалу от вермута и в этот же момент замечает оставленное на барной стойке кольцо с вырезанными внутри «Free spirit». Поднимает, крутит в пальцах и, осматриваясь, точно совершает преступление, кладёт в карман. Лукас подходит, чтобы забрать бокалы. — Погоди, — говорит ему Джисон, перегибаясь через стойку. Лукас ведёт бровью, — парень, с которым мы только что сидели. Ты его знаешь? — А, этот, — он кивает подбородком куда-то в сторону толпы. — Да, сложно его не заметить. — В плане? — Он приходит обычно по вечерам субботы или воскресенья, каждый раз какие-то новые образы. Макияжи крутые делает, одежду яркую и необычную надевает. Интересный, такой, короче, — Лукас пожимает плечами, протирая бокал тряпочкой. — А как зовут, не знаешь? — с надеждой интересуется Джисон и сам кидает взгляд куда-то в сторону выхода. Пальцами в кармане ветровки перебирает кольцо. — Понятия не имею, — качает головой бармен. — Ладно, — Хан вздыхает. — Запиши сегодняшнее на мой счёт, я приеду расплачусь, — он повышает голос, отходя спиной к толпе, и видит, как Лукас показывает пальцами «ок». Уличный воздух окатывает чуть порозовевшее от духоты лицо. Джисон смотрит по сторонам, но рядом оказывается тихо и пустынно. Где-то ближе к главной дороге слышится редкий рёв машин. Уличная прохлада окутывает тело и проникает в голову. Этого хватает, чтобы с уверенностью развернуться и зашагать к парковке, оставив позади себя косую светящуюся надпись «Бродвей». Но совершенно не хватает, чтобы выбросить из головы бордовую атласную рубашку и стразы, блестящие у глаз.

///

Утро понедельника начинается с лёгкого перегара и тяжёлого недосыпа. Голос друга, расхаживающего по квартире, бьёт по ушам не хуже самого звонкого будильника. Минхо приоткрывает слипшиеся сонные глаза, когда слышит приближающиеся шаги. Его теребят за плечо в попытке разбудить, поэтому приходится натянуть на голову одеяло и приглушённо простонать: — Чего тебе надо? — Вставай, иначе на пару опоздаешь, — говорит друг, стягивая с головы одеяло. — Мне ко второй. Заезженная тема. Стара, как мир. — В пятницу ты сказал, что у тебя сегодня зачёт на первой паре. Минхо мысленно закатывает глаза и делает пометку никогда больше не говорить о предстоящих зачётах. Выдыхает, смиряясь с тем, что борьба за сон проиграна, и поворачивается к другу лицом. — Ты всегда такой душный? — спрашивает, заставляя друга усмехнуться. — Который год уже с тобой общаюсь, почему я раньше не заметил? — Я просто забочусь о твоей успеваемости и нервных клетках, — парень качает головой, подходя к столу и складывая в сумку конспекты. Минхо приподнимается на локтях. На голове у него вороны гнездо свили, вчерашняя укладка растрепалась во сне и теперь он больше похож не на грациозного тигра, а на заспанного котёнка. — С каких пор тебя волнует моя успеваемость? — Он щурится и проводит рукой по лицу. Вопрос, очевидно, риторический, поэтому в ответ он получает лишь шуточное покачивание головой. А когда поднимается на ноги и идёт в ванную, бросает: — Просто признай, что ты заноза в заднице, Со Чанбин. — Меньше языком чеши, а то точно опоздаем. В такие утра, как это, Минхо думает, что съезжаться с Чанбином было самым идиотским решением в его жизни. Как минимум потому что его сон и личная жизнь нередко страдают от наличия соседа. Но потом он вспоминает обо всех плюсах — количество которых явно перевешивает, особенно в финансовом плане — и немного успокаивается. Ради вкусной домашней еды, бесплатной подписки на Нетфликс и уборки раз в неделю 50/50 можно и потерпеть. Если честно, Минхо даже не особо помнит, как принял это решение ещё в начале первого курса. Вкус взросления ощущался на языке приятной сладостью и холодком, хотелось нырнуть в самостоятельность, отделиться от прошлой скорлупы и стать полноценно взрослым. Как оказалось в последующем, конечно, «взрослость» эта не всегда штука приятная, да и самостоятельность порой бывает противной до жути, но Минхо ни о чём не жалеет. По крайней мере, большую часть времени. Исключая лишь те моменты, когда Чанбин — его близкий друг и в прошлом сокурсник — становится действительно «занозой в заднице». Первый курс был делом весёлым и пухлым на события. Он принёс с собой большие перемены, новые ощущения, страхи, радости и разочарования. А ещё новые знакомства. Чанбин стал одним из тех, с кем Минхо нащупал контакт с первых дней. Многие потом отсеялись — спало первое впечатление, интересы разошлись. Но у них всегда было, что или кого обсудить и где найти точки соприкосновения. Они быстро сошлись во взглядах и зацепились друг за друга, потому что больше не за кого было цепляться. Потом съехались как-то к середине курса. Один по причине «надоело жить в общаге», а другой — «чем быстрее свалить от родителей, тем лучше». И вот теперь они здесь. По сей день делят квартиру и живут бок о бок уже не первый год. Минхо пялится на себя в зеркало, пока его рот полнится пеной от зубной пасты. Между ресниц виднеются крупицы туши от вчерашнего макияжа, — пришлось придумывать отмазку для Чанбина, куда он так намалевался и где был — и во рту неприятный привкус какого-то алкоголя мешается с мятой. Он смотрит на руку, держащую щётку, через зеркало. На безымянном пальце поблёскивает позолоченное кольцо. На указательном пусто. Минхо хмурится. Он собирается привычно нерасторопно, за что получает пару ментальных пинков от друга. И, когда последним делом заправляет кровать, шарит рукой по простыни. — Долго ты ещё? — наполовину раздражённо спрашивает Чанбин. Он уже обулся и ждёт Минхо в прихожей, но тот телится уже добрые пять минут, шляясь по комнате туда-сюда. — Ты кольцо моё не видел? — Какое из? — Стальное. Там гравировка внутри, — он бросает подушку обратно. — Нет, не видел, — парень бросает взгляд на настенные часы. — Всё, потом найдёшь, пошли уже, — из комнаты слышится не менее раздраженный рык Минхо. Он бурчит что-то себе под нос, когда обувается, и строит недовольную мину, когда они выходят на улицу. «Реклама и связи с общественностью» — так называется факультет, на котором Минхо учится. Или пытается учиться, если быть точнее. За то время, что он ходит на лекции и сдаёт чёртовы зачёты, любви к сфере рекламы у него не прибавилось. Он поступил туда, просто потому что нужно было куда-то поступить, а предметы, необходимые для вступительных экзаменов, ему всегда давались легко. Сейчас, когда конец университета маячит где-то недалеко, Минхо понимает, что, вероятно, ни за что и никогда не свяжет свою жизнь со сферой рекламы, а диплом будет использовать разве что в качестве подставки под кофе. Чёрт конечно знает, кем он будет работать в будущем и чем вообще хочет заниматься, но пока есть время, его это не колышет. Единственное, что Минхо знает точно — он ни за что не вернётся к своим родителям, как бы жизнь ни прижала. Родители Минхо — люди старой закалки. Они многого в современном мире не понимают и не хотят понимать. Для них высшее образование, работа и семья — буквально три нерушимых столпа, которые должны быть в жизни каждого. А уж тем более, в жизни их сына. Даже если его желания совершенно противоположны. Давление родителей во многом повлияло на решение поступления в университет. Как минимум, потому что они просто не хотели слушать про то, что «не всем сейчас нужна вышка». В общем, найти с ними общий язык нужно очень постараться. Минхо стараться уже надоело. С облегчением вздохнуть выходит только на перерыве. Зачёт по предмету у одного из нелюбимых преподавателей позади, нервные клетки (почти) в целости и сохранности. Минхо лёгкой походкой шагает по лестнице на второй этаж, пересекаясь там с Чанбином. Изначально, когда они учились вместе, было намного веселее. Хотя, может, это ещё не угасшее ребячество в них играло на первом курсе. В любом случае, теперь Чанбин перевёлся на другой факультет и видеться в университете они стали куда реже. С одной стороны, хорошо: им хватает и того, что они видят друг друга утром и вечером дома. С другой, немного грустно, потому что на пары теперь стало ходить ещё скучнее. Минхо успокаивает себя тем, что терпеть осталось совсем недолго. Они спускаются и выходят на крыльцо — погода сегодня потрясающая, поэтому многие студенты на перерыв вывалили на улицу: кто покурить, кто подышать, кому просто думается легче на свежем воздухе. Минхо опирается спиной о массивные мраморные бортики крыльца и запрокидывает голову к чистому небу. — Хочу е-есть. Я из-за тебя даже не позавтракал сегодня, — канючит он, как надоедливый семилетка. Чанбин усмехается и смотрит куда-то мимо друга. — Во-первых, то, что ты проспал — не моя вина. А во-вторых, голодной смертью ты вряд ли помрёшь, — Минхо обиженно хмурится, резко опуская голову, и смотрит, как Со кивает подбородком ему за спину. Там, огибая небольшую кучку студентов, худой и высокий парнишка приближается к крыльцу. Минхо поджимает губы. — Бля-я, — тянет он. У парня — а лучше сказать мальчика, потому что выглядит он именно как мальчик — взгляд невинный и мягкий. Волосы, розоватые от смывшегося тонирующего шампуня, то и дело лезут в глаза, и он поправляет их осторожно одним пальчиком. Другой рукой сжимает бумажный стаканчик с эмблемой знакомой кофейни. Подняв голову, он улыбается им невинно своей угловатой улыбкой и машет приветственно, ступая на первые ступеньки. Минхо вздыхает, и одновременно с этим на его плечо опускается чужая ладонь. — Ой, да ладно тебе. Он хороший парень, не понимаю, что ты куксишься, — говорит Со тихо почти у самого уха. — Он ребёнок, — шипит в ответ Минхо. Чанбин закатывает глаза. — Два года разницы, — он показывает пальцами, будто это придаёт его словам весу. — Я уже ходить умел, когда он родился, — передёргивает плечами и скидывает ладонь друга. — И кто из нас ещё душнила? — Чанбин цокает. — Ты ведь сам постоянно ноешь, что нормальных ребят рядом нет. А как появится один нормальный, так нос воротишь. Удивляюсь, как он ещё держится, при том, что ты постоянно ведешь себя как сука. — Ничего не как сука, я просто- — Ли не успевает договорить, как рядом раздаётся знакомый голос, заставляющий вздрогнуть: — Привет, ребята! — Мальчик улыбается, смотря на него большими лисьими глазками, и берётся за стаканчик двумя руками. — Как ваши дела? — Ага, — Минхо поправляет волосы и складывает руки на груди. Чанбин сдерживается, чтобы не дать ему подзатыльник и не закатить глаза снова. — Привет, Чонин. — Ничего, как сам? — Со улыбается парню в ответ и незаметно пихает друга под бок. Чонин пожимает плечами. — Отлично, — он переводит взгляд на Минхо. — Я надеялся встретить тебя перед началом пары, но так даже лучше. Нам сегодня к третьей, поэтому вот, — стаканчик с кофе качует из рук Чонина к Минхо, и тот сводит брови немного удивлённо. А потом и вовсе глупо моргает, когда парнишка достаёт из рюкзака круассан с ветчиной и сыром. — Ты вроде говорил, что у тебя зачёт сегодня. Я всегда так нервничаю, что не завтракаю, вот и подумал, может ты тоже… В общем, да, — он похлопывает по бёдрам и поправляет волосы, наблюдая за реакцией Минхо. Тот теряется ненадолго, но когда живот слабо урчит, произносит: — Спасибо, — улыбается по-настоящему благодарно. — Правда. Это очень мило. Ян Чонин — второкурсник, с которым Минхо познакомился случайно, когда его запрягли помогать выпускникам с организацией «Вечера посвящения» для первогодок. Он тогда был совсем зелёный, но такой же лучезарный и немного неказистый, как сейчас. Не то чтобы они успели сильно сблизиться за эти два года с момента знакомства — общались редко и, чаще всего, по делу. Порой Чонин просил помочь ему подтянуть некоторые темы или одолжить конспекты, хотя оценки его явно повыше, чем у Минхо будут. Он искал предлоги для встречи — Ли не сопротивлялся. Ему нравилась компания Чонина. С ним было комфортно и интересно. До сих пор комфортно и интересно, если честно. И Минхо был бы рад остаться хорошими друзьями. Но проблема в том, что Чонину он нравится совсем не как друг. Они не говорили об этом напрямую, но всё понятно по одним только жестам. Чонин хочет быть ближе — Минхо держит дистанцию. Ответы на незаданные вопросы находятся сами собой. Правда, Ян не оставляет надежд растопить холодное неприступное сердце и благодарен хотя бы за то, что его не отталкивают на неизмеримые расстояния. Пускай Минхо иногда чувствует себя неловко, подобное внимание со стороны всегда приятно, и он позволяет себе не отказываться от того, что другие хотят ему дать. Со стороны дороги доносится приглушённый рёв двигателя, пока Минхо смотрит Чонину в глаза, а горячий кофе греет ладонь через стенку стаканчика. Проходит несколько долгих секунд, пока он соображает отхлебнуть напиток и закивать: — Вкусно, — он посылает Чонину небольшую улыбку, и тот смотрит куда-то в сторону. — Рад, что тебе понравилось, я... — Какого хрена… — вклинивается вдруг Чанбин, щурясь. Минхо следит за его взглядом, который направлен вдаль, на подъехавшую к тротуару тёмно-серебристую машину. Парень, вышедший из неё, весь в чёрном, тёмных очках и кожаной куртке, опирается бёдрами о боковину капота и прикладывает телефон к уху. Ли наклоняет голову немного вбок, читая в лице знакомые черты. А затем глаза его широко распахиваются. Чонин непонимающе крутит головой и пытается понять, в чём дело. — Я думал, он уехал из города. — Что? Кто это? — Чонин вглядывается в парня у машины. Минхо стоит неподвижно, пытаясь понять, видит ли он того же человека или что-то путает. В темноте клуба редко хорошо запоминаешь лица. Он стискивает лямку рюкзака, сам того не замечая. Почему такая драгоценность танцует одна? Ли выныривает обратно в реальность только тогда, когда слышит настороженный и несколько удивлённый голос Чанбина с ноткой неприязни: — Хан Джисон, — Минхо, ужаленный чужим именем, поворачивает голову так быстро, что хрустят позвонки. Под диафрагмой тихим шёпотом начинает зарождаться неприятное предчувствие. — Он учился в нашем универе, — спокойно поясняет Чанбин. — Отчислился на последнем курсе. Про него тогда много слухов ходило. Даже статью на университетском форуме кто-то запостил. — А что за слухи? — интересуется Ян. Он тоже щурится как-то с опаской. Хан Джисон, разговаривающий по телефону и кивающий невидимому собеседнику, даже не догадывается, что его здесь обсуждают. Минхо слушает в половину уха. Его сухой ползучий взгляд прикован к кожаной куртке местами налепленными выцветшими нашивками. Она грубо сминается в рукавах, образуя волнистые бугры, облепляет покатые плечи, блестит серебристой собачкой застёжки, хотя сама выглядит поеденной временем. Он её не помнит. А вот лицо, скрывающееся за непроницательной маской строгости и массой чёрного пластика, оказывается ему очень даже знакомо. Хотелось бы, чтобы было наоборот. — Говорят про какие-то проблемы с законом. Я не спрашивал, — Со пожимает плечами. — В любом случае, это неудивительно. От таких людей, как он, только подобного и жди. Ты чего? — Минхо почти не слышит вопроса. — Ничего… Телефон опускается. Поднимается голова. Брови Ли настороженно напрягаются. Стаканчик сжимает. Вдох раздувает грудную клетку. Глянцевое покрытие машины съедает лучи на миг вышедшего из-за облаков солнца. Проходит несколько сквозных секунд. Солнцезащитные очки поднимаются на голову, зачёсывая пряди волос. Воздух по лёгким перестаёт циркулировать. Тяжёлые чёрные глаза цепляются за лицо на вершине крыльца. Два взгляда встречаются, как электрические разряды. Минхо может поклясться, что слышит маленький взрыв. А затем медленно выдыхает.