Ретроспекция

Оборачиваясь в прошлое, я видел тропу без развилок. Она привела меня в горы Бриггса, где снегопад застилал линию горизонта – так я больше не ведал, откуда пришел и куда держу путь. Временами метель была столь сильной, что не сыскать своих следов – и это было как раз тем, к чему я стремился. Отрекшись от амбиций в попытках искупить грехи, я окружил себя безжалостной природой, чтобы ещё сильнее тонуть в жалости к себе. В бесцветном потоке череды одинаковых дней я видел пустые сны. Блестящие и бесполезные, как фантики из-под шоколадных конфет – к утру оставалось лишь смутное ощущение, что я вновь проживал события давно минувших дней. Жар ишварского песка и золото твоих волос сливались в единый образ, отзывающийся тупой болью в районе сердца. Я думал о том, что должен искупить свои грехи и не догадывался, что мои страдания ничего не меняют. Часы бежали, а я будто застыл в одном дне и на дне – пространство и время перестало иметь для меня значение. Я здесь, значит никто не умирает. Я здесь, значит никто не высекает огонь по щелчку пальцев. Я здесь, значит ошибок в моей жизни больше нет. Именно так думал я, обманывая себя, подбрасывая дрова в камин, где ясным пламенем горели мои попытки искупить вину. Когда-то меня не станет и этот огонь перестанет гореть. Когда этот огонь перестанет гореть – меня не станет. — Некоторые вещи мы можем получить лишь от самих себя, Рой, — сказала Риза в один из своих немногочисленных приездов. — Ты имеешь в виду прощение? — понимающе улыбнулся я. — Но как я прощу себя, если мне нет прощения? — Ты не слышишь меня, — вздохнула она и отвела взгляд. Её выражение лица было как всегда спокойным и она старательно делала вид, что ей не холодно. В отражении железного чайника я видел, как она трёт руки и пытается натянуть на себя и так натянутую шубу, словно та от её попыток может стать теплее. — Тебе не стоило ехать из-за меня в такую даль, — как можно более нейтрально сказал я. — Сложнее было остаться, чем сбежать, — перешла сразу к главному Риза. - Ты выбрал лёгкий путь. — Сложнее было остаться и не приезжать за мной, — разозлился я. Мне не было прощения, как я и сказал. Она не понимала мою боль, а я не хотел понимать её. Я был слеп, как если бы у меня отняли глаза. — Некоторые слепые видят больше, чем ты, — подорвалась из-за стола Риза и задвинула табурет. У самой двери она остановилась. Медленно обернулась на меня и сказала: — Иногда сложные по форме поступки на самом деле лёгкие. Самым правильным бывает тот путь, когда всё твоё естество кричит "нет" . Риза чётко забивала гвозди в крышку моего гроба. Сбежать сюда было проще, чем остаться? Я не хотел признавать её правоту. — Надеюсь, в нашу следующую встречу ты поймешь, что я хотела тебе сказать. Она вышла из хижины и что-то внутри противилось её уходу. Другая часть меня шептала, что так будет правильнее. Согласившись с этим, я почувствовал, как по телу растеклась привычная сладкая горечь. Я думал, что я отрекаюсь от себя. На самом деле я всё глубже погружался в то, что звалось самопотаканием. Однажды в череде бесцветных дней нарушился устоявшийся порядок: в день пополнения провизии подъехавший на снегоходе военный завёл разговор, вместо того чтобы молча отдать всё необходимое. — В прошлые разы ты был один из последних, потому тебе доставались скучные женские романы. Сегодня я еду по другому маршруту, так что можешь выбрать что-то более притязательное. Я попытался улыбнуться, но получилось плохо - мне действительно не везло с книгами, так что я давно бросил затею читать по вечерам. — Есть что-то научное, но не про алхимию? — Было что-то математическое и энциклопедия для почемучек. Только не спрашивай, почему она среди книг, которые я развожу, — усмехнулся мужчина, имя которого я успел подзабыть, — иначе тебе придется её всё-таки взять, понимаешь? У меня не было настроения реагировать на шутку, но моё молчание его не смутило. Чужой сигаретный окурок полетел в ближайший сугроб и спустя минуту мне вручили четыре переплета разных размеров, на которые я даже не взглянул. Вежливо улыбнуться на сей раз получилось куда лучше. Я вновь стоял на службе с ружьем наперевес. Снег немилосердно заваливал всё вокруг, в том числе и меня. Всё это лишь замёрзшая вода, думал я. Когда часами стоишь в пространстве, где непонятно, когда заканчивается земля и начинается небо, мысли не особенно интересные. Иногда их вовсе нет. Тогда я стоял, погруженный во внутреннее безмолвие, и чувствовал лишь холод безжалостного Бриггса. Порою час шел за минуту. Бывало и наоборот. Именно здесь, на северной границе, я на собственной шкуре ощутил относительность времени. Вечером я решил включить давно неиспользуемый радиоприемник. Тридцать первое декабря, очередной рубеж, сказал ведущий. Завтра можно начать жизнь с чистого листа, открыть дорогу изменениям, ведь первое января - символичная дата. В новогоднюю ночь случаются чудеса, говорил он… Веселая речь ведущего меня раздражала. Где-то там жили люди, верящие в чудеса. Наивные не знали, что чудес не бывает. Я пытался переключить на другую волну, но как назло приёмник ловил лишь эту. Тогда я выключил радио и тишина резанула по ушам - предновогодняя шумиха за такое короткое время проникла и в мой маленький мир. На меня накатило глухое бессилие. В поисках того, что могло меня отвлечь, я вспомнил о привезенных сегодня книгах. Четвертым переплётом в стопке оказалась "Энциклопедия для почемучек всех возрастов". — Разве вам никогда не хотелось узнать, почему всё происходит именно так, а не иначе? Внезапно я оказался в совершенно ином пространстве и увидел… тебя, внимательно вглядывающегося в мои глаза. — Именно поэтому, если разобраться, я и оказался на своём месте, герр Элрик, — тотчас сказал голос, удивительно похожий на мой, — всему виной мое любопытство. Обществу нужны такие люди. — В ваших словах я слышу честолюбие, — прямолинейно сказал ты, и я почувствовал, как человек, чьими глазами я смотрел, оказался заинтригован. — Герр Элрик, как известно, тщеславие обогащает. А вы считаете иначе? — Считаю это кривой дорожкой, по правде говоря. Я был сторонним наблюдателем без возможности намекнуть, что в этой беседе появился третий. Одна часть меня по-прежнему видела перед собой дощатый пол моего жилища, вторая же рассматривала повзрослевшего тебя. Моё восприятие разделилось на два равноценных потока, хотел я того или нет… Кажется, я окончательно сошел с ума. — Не разделяете идей Ницше, значит. — Я ощущал чужую улыбку так же, как свою. — Не могу согласиться с тем, что бог умер, — легко пожал плечами ты. Ветер пронёсся совсем рядом, подхватив твои золотые пряди и полы карамельного плаща; сухие листья с царапающим звуком потащились по вымощенной камнем дорожке. — В вашем голосе столько уверенности, что можно было бы подумать, что вы лично с ним встречались. Ты загадочно улыбнулся, а я ощутил чужие заинтересованность и непонимание, как свои собственные. — Тогда не совсем ясно, зачем вы ищете ответы на свои вопросы в науке, — вкрадчиво продолжил обладатель голоса, похожего на мой. — А кто вам сказал, что я ищу там ответы? После этих слов всё изменилось: в голове возникло напряжение, как если бы я нырнул на десятки метров под воду. Кислорода стало не хватать, я дышал, но кровь не насыщалась. В глазах потемнело и я потерял сознание. …Это было так, словно я видел сон наяву, подумал я, как только очнулся. Ветер за окном бушевал, просачиваясь сквозь старую раму тонким свистом. К моему внутреннему бессилию прибавились опустошенность и разбитость. Я прикоснулся к чему-то, что не понимал и не мог познать – к чему-то, что не постигается разумом. Я был в другом мире, нисколько не менее реальном, чем тот, в котором я сейчас находился. Я не спал и ничего не принимал, но видел тебя, которого давно считал мертвым. Мне будто открылось окно в другое измерение. Единственное, что мне хотелось – это попасть туда вновь, чтобы получить ответы на мои вопросы, большинство из которых начинались со слов “как” и "почему". Теперь, стоя на службе, я либо пребывал во внутреннем безмолвии, либо размышлял о произошедшем. Интересной особенностью стало то, что мне перестали сниться сны. Закрывая глаза, я погружался во тьму, чтобы на рассвете вынырнуть оттуда вновь. По ощущениям проходило не больше нескольких минут, что укрепило мою веру в то, что время – относительная вещь. Как бы я не хотел, я не мог избавиться от навязчивой идеи вновь увидеть тебя.

— x —

Следующее видение посетило меня с той же внезапностью, что и первое. Моя-не-моя рука выводила мелом по доске странные символы. Я-не-я что-то вещал в лекционной аудитории, очевидно, какого-то образовательного заведения. Он, который временно я, говорил слова, смысл которых мне был неведом. В момент, когда его глаза осматривали учащихся, я заметил золотистую макушку - ты делал заметки на заднем ряду, периодически отвлекаясь на вид из окна. Речь шла о чём-то относительном. Вскоре я обнаружил себя смотрящим в окно, за которым выла вьюга - словно ничего не было. Горькая досада переполняла меня, так что хотелось стереть себе память, чтобы избавиться от надежды вновь тебя встретить. Мой бездумно рыскающий взгляд зацепился за переплеты под столом. Я нагнулся и взял тот, что стоял самым последним в стопке - энциклопедию, на обложке которой, под названием, большими буквами стояло: “Никогда не поздно начать задавать вопросы”. Открыв первую страницу, я прочел очень мотивирующие строки: “Ты открыл книгу, а значит делаешь шаги к тому, чтобы узнать больше! Что может быть более похвальным, чем это? Кто ищет, тот найдет, если правильно ищет! Как хорошо, что ты здесь…”. В приступе раздражения я швырнул книгу на кровать. Не могли же быть галлюцинации столь реальными? Или могли? Тогда почему я в собственной галлюцинации ничего не понимал? Я взглянул на пальцы, державшие минуту назад мел. Что-то внутри натянулось как струна, а меня перемкнуло: даже если это всё моя выдумка, я хочу вновь туда попасть. Лучше выдуманный мир с тобой, чем реальный без тебя, лихорадочно крутилось у меня в голове.

— х —

Кто может остаться спокойным на пороге дома, внутри которого – исполнившаяся мечта? Я попадал к тебе бесконтрольно, и у меня не было идей, как это исправить. Больше всего мне не нравилось чувствовать себя беспомощным. Ты сказал, что не веришь, что бог умер, а я знал, что в данный момент Всевышний смеялся надо мной, как над своей лучшей шуткой. Многие дни спустя я стоял под леденящим ветром Бриггса и проживал стадии принятия неизбежного. Бог никуда не торопился, а я вот очень. Моё нетерпение выливалось в приступы раздражения и гнева, но чем дольше ничего не происходило, тем реже они случались. Я покрывался морозной коркой не только снаружи, но и внутри. Вглядываясь в горизонт, я снова думал о том, что всё вокруг лишь замёрзшая вода, разносимая ветром. Мне было проще заставить себя поверить, что я грезил наяву. Желание увидеть тебя сжигало меня изнутри до тех пор, пока я не сгорел дотла.

— x —

Меня окружали пепельные снежинки. Или снежный пепел? Огонь изнутри ушел, будто его и вовсе не было. Я не испытывал более гнева или раздражения, я стал ровным, как горизонт, в который вглядывался по долгу службы. В один из очередных дней я заснул, и… В нос ударил резкий запах хвои и сырой земли. Открыв глаза, я увидел зелёные верхушки деревьев и безоблачное небо за ними. Тело чувствовало себя отвратительно, будто по нему прошлось стадо коней. «Если ты чувствуешь боль, значит, ты жив». — Рой! Ты в порядке? — донёсся издалека твой голос. Я пошевелил рукой, про себя отметив, что та ощущалась более вялой, чем обычно. Ты спешно, но осторожно спускался с невысокого, но крутого холма. — Я был уверен, что эти межфакультетские мероприятия бред, не могло быть иначе, — бубнил ты себе под нос, а я ловил каждое слово. — У тебя кровь. Я прикоснулся к ноющему месту затылка и ожидаемо растер кровь на пальцах. — Царапина, — вырвалось у меня. Ты скептично и несколько недоверчиво осмотрел меня с ног до головы. — Тебе нужна помощь? — Может быть, — спокойно ответил я. — Ты ведёшь себя странно, — со знакомыми нахальными нотками протянул ты. — Ты точно ударился. — Причем сильно, — просто кивнул я. У меня не было сил отвести взгляд. — Ты какой-то другой. — А знал ли ты меня? Твои брови поползли вверх. Ты повернул голову в сторону, и в твоих движениях засквозила лёгкая нервозность. — Мне казалось, что знал. В твоей интонации было сложно что-то прочесть. Подтекст у этой фразы мог быть любым, вплоть до его отсутствия. — И каким я был? — миролюбиво поинтересовался я. — Другим, — огрызнулся ты в ответ. После этой фразы твой взгляд перестал блуждать и ты посмотрел прямо мне в глаза. — Как тебя зовут? — улыбнувшись, спросил ты. — Рой. — А фамилия? — Не так уж сильно я и ударился. — И всё же, — не уступал ты. — Что ты хочешь от меня услышать? Ты выглядел удивительно взволнованным. — Фамилию. Твои губы поджались, стянувшись в тонкую полоску. Я почувствовал, что мой ответ что-то для тебя значил. — Хочешь, скажу твою? — Не смешно. — А кто смеётся? — Ты не можешь сказать свою чёртову фамилию! — Я теряю время, — сказал я, почувствовав сожаление. — Сколько пустых слов мы сейчас сказали? — Чем больше ты говоришь, — начал ты и сглотнул, — тем больше мне кажется, что я вообще тебя не знал. — Я тоже тебя не знал, Стальной. — Твои глаза расширились. — Этому телу совсем худо, я думаю, у него сотрясение. — Полковник?.. — До встречи. Я открыл глаза и предсказуемо оказался в Бриггсе. На душе было тоскливо. Я возвращался обратно в ставшие уже родными снега и это не вызывало у меня никакой радости. И хотя здесь всё было привычно и знакомо, а моё возвращение означало, что я не слетел с катушек окончательно, я думал лишь о том, как увидеть тебя вновь. Окружающий мир перестал для меня что-то значить и я не отдавал себе отчета в том, что с катушек я всё-таки слетел и уже очень давно.

— х —

Что я чувствовал к тебе? Эту тему я обходил стороной, потому что мне не хотелось объяснять себе, кем я на самом деле являюсь. Меня вполне устраивало, что я ощущаю вину, и я не мог отрицать тот факт, что я чувствовал влечение и интерес. Это было для меня нерешенной проблемой, и сколько бы я не старался ее прятать, она раз за разом поднималась вновь. Есть вещи, которые мы не можем контролировать, и это было одной из тех вещей. В моей груди теплилось предвкушение от нашей будущей встречи, глупое и бессмысленное. Я хотел увидеть тебя, но не задавал себе вопрос: "И что дальше?", потому что я этого не знал и не хотел знать. Ведь начни я задавать себе вопросы, мое мироощущение тотчас треснуло бы по швам, и я не собрал бы себя обратно из кусков назад. Всё что мне оставалось — быть рабом слепого желания, а значит — повиноваться и ждать. Если бы я мог дать совет прошлому себе, я сказал бы ему, чтобы тот был осторожен со своими желаниями, потому что они имеют свойство исполняться.

— х —

Засыпая очередной ночью в холодном Бриггсе под двумя одеялами, я мог осознать себя в другом мире, и чем меньше я надеялся и ожидал, тем более вероятно оказывался там. Однако, как и ранее, я мог быть всего лишь наблюдателем. Временами я думал о том дне, когда мне удалось поговорить с тобой, пытаясь найти ответ, почему я имел тогда контроль над телом… Почему-то мне казалось, что ты мог бы найти тому причину. Знакомство с миром, в который я попадал, происходило постепенно. Порою мне удавалось оставаться там подолгу, и не всегда я встречал тебя. Я узнал, что другой я был преподавателем в университете, а город, в котором он жил, звался Мюнхен. Здешние люди ходили недовольной толпой в мрачных одеждах, а на улицах царила бедность и нищета. Редкие богачи, которых мне довелось увидеть, казались слишком богатыми. Нечто темное надвигалось на это общество – я хорошо это чувствовал, когда другой я рассматривал себя в зеркале, будто чего-то опасался. Сперва я думал, что он чувствует мое присутствие, но прислушавшись к его ощущениям, я понял, что дело в чем-то другом. Нечто важное крылось во внешности — то, что очень сильно выделяло его из светловолосой толпы. Я всегда был доволен собою и своим телом, и я не мог сказать того же о своём двойнике. Временами мне даже казалось, что он напуган. Sonntagsmarkt. Однажды, гуляя на рынке, я увидел тебя в компании с кем-то, кто очень сильно напоминал Альфонса Элрика. Я почувствовал, как другой я оживился, заметив тебя. Я постарался склонить его проследовать за тобой, и он послушался. Ты махнул в толпе кому-то рукой – это оказалась Грейсия. Даже издали можно было видеть, как Альфонс дружелюбно тебе улыбался. Этот мир был другим, но люди в нём были теми же. Словно ощутив мой взгляд на себе, ты повернул голову прямо на меня. Твои глаза расширились, и ты сдержанно кивнул. Мой двойник кивнул тебе в ответ. В это, казалось бы, ничего не значащее мгновение, ко мне пришло понимание: тебе прекрасно жилось без меня. Ты нашел здесь своего брата, а значит… Мне стоит пересмотреть свою жизнь, подумалось мне, пока другой я шагал уже знакомыми мне путями домой. Зайдя в квартиру, тот повесил плащ на вешалку, посмотрел в зеркало и поправил прическу. Даже в этом мире я был всё тем же – тщеславным и одиноким. Осознание этой простой истины разбило мне сердце. Как будто бы этого было недостаточно, в Бриггсе тем временем разразилась снежная буря. Открыв глаза, я все равно ничего не видел, потому что меня окружала кромешная тьма. Обветшалая крыша хижины не выдержала сильного порыва ветра и обвалилась, мой живот пронзило острой болью. Пальцы потянулись туда, откуда поступало мучительное ощущение… Ещё до того, как я нащупал торчавшую из меня сломанную балку, я понимал, что это последние минуты моей жизни. Это было в моём теле – в том, как жизнь покидала меня с каждой секундой; в том, как моё тело, казалось, состояло из сплошной боли. Это было странно, но мне хотелось смеяться. Я ощущал, что всё происходит правильно; всё было так, как должно было быть. Другая часть меня хотела плакать, жалея себя. Я оказался в белоснежном пустынном пространстве. Надо мной возвышались вычурные ворота, перед которыми стояло нечто такого же белого цвета. Осмотревшись, я вдруг понял, что я бывал здесь каждый раз, когда попадал в тело моего двойника, только почему-то воспоминания об этом бесследно исчезали из моей памяти. Я попытался сосредоточиться - собрать все силы, что были у меня в распоряжении. — Ты уходишь легко, — с нотками сожаления в голосе произнесло нечто, что силуэтно напоминало фигуру человека. — Я помню, что будет дальше. Дальше, когда я попаду за Врата, мне всё станет понятно. — А после ты вновь все забудешь, как сон поутру, — ухмыльнулась фигура. — Я… не хочу, — сказал я, и мне показалось, что это впервые на моей памяти, когда я сказал чистейшую правду. В ответ раздался злорадный смех, после которого последовало самоуверенное: — Тогда попробуй пройти сквозь Врата так, чтобы не по-те-ря-ться. — Последнее слово фигура произнесла по слогам и нараспев. — Я не буду преследовать тебя, если ты сможешь это сделать. Дверцы отворились, будто приглашая. Я знал, помнил, что хочу того или нет, они затянут меня внутрь, потому сделал сам шаг навстречу, затем второй, третий, вдруг понимая, что контролирую этот процесс. На лице белой фигуры ухмылки не было. Зайдя во Врата, я не оборачивался. …Я осознал себя внутри своего двойника, живущего в Мюнхене. Тот разбивал яйцо на сковороду, и уже на этой стадии мне было ясно, что оно подгорит ко всем чертям. Я чувствовал, что Рой куда-то опаздывал, и это ощущение было таким, будто опаздывал я сам. Теперь я был им, только другим. Я постарался повлиять на него ему же на пользу — склонить его к тому, чтобы скрутить огонь, однако мне мешали другие мысли на поверхности. Будет сложно, подумалось мне.

— х —

Жизнь — короткие мгновения встреч и расставаний, закаты, сменяющие восходы и прозрачная вуаль. Меня будто заперли в тюрьме, где без остановки крутили кино со мной в главной роли. Иногда я имел возможность влиять на действия моего двойника, но лишь тогда, когда его не обременяли другие, более важные для него мысли и чувства. Долгое время я давал множество оценочных суждений, поводов для которых было достаточно. Время шло, и я в какой-то момент осознал, что это никому не нужно, в том числе и мне. Я часто задавался вопросом, почему я не умер окончательно - что держало меня здесь? Смотреть за жизнью бюргера Роя Фельдштейна было порою увлекательно, но чаще всего попросту скучно. Я придерживался позиции внутреннего нейтралитета до того момента, пока не начало происходить это. Всё началось со случайного столкновения. Ни у кого из вас не было намерения целенаправленно искать общения друг с другом, несмотря на имеющийся обоюдный интерес. Ты видел в моем двойнике меня, Рой же воспринимал тебя как приз — выигрыш, который напоминал бы о том, как он чертовски хорош во всём. Его отношение разбивало моё уже несуществующее сердце. — Зачем ты проводишь время со мной? — раз за разом спрашивал ты, и мне казалось, ты хотел услышать нечто определенное. — Научный интерес, — отвечал мой двойник, но я знал, что за этими словами кроется кое-что другое. Твои встречи с Роем происходили всё чаще. Вы изучали друг друга, наблюдая издалека. Он пытался всё время расположить тебя, перетащить на свою сторону. Ты же оставался верным лишь самому себе. Ты был с ним, но одновременно с этим был так далёк; ты избегал прямого влияния, оставляя себе свободу - ничего не обещая и не ожидая взамен. В один вечер оборонительные сооружения пали - ты дал слабину. В твоих золотых глазах можно было прочесть отчаяние, тщательное скрываемое, но неминуемо рвущееся наружу. — Альфонс Хайдерих. Помнишь, я рассказывал тебе о нем? Три дня назад он умер от туберкулеза, — сказал тогда ты и выпил залпом стакан виски со льдом. Рой говорил что-то о том, что ему очень жаль, и он не врал. Он испытывал сочувствие вперемешку с желанием утешить - весьма своеобразным. Альфонс ничего не значил для него, а вот сложившийся момент он расценивал как подходящий для того, чтобы получить долгожданный приз. И он получил. Холодная комната согревалась лишь теплом тел и учащенным дыханием. С запотевших окон стекала тонкими струйками вода, а в коридоре наверняка можно было услышать сладкие стоны. Твои волосы переливались при свете полной луны неизвестным мне оттенком — в тот вечер давно копившееся напряжение разрешилось. Рой наслаждался тем, что считал давно своим. Ты же пытался забыться, избавиться от боли потери, которую переживал уже многократно, но каждый раз как впервые. У меня было лучшее место для наблюдения, первый ряд в партере, и все ощущения проходили сквозь меня так, словно были моими и не моими одновременно. Пока всё это происходило, я размышлял о том, что то, что я испытывал к тебе, никак не было тем, чем я это называл. Это могло быть страстью, привязанностью, интересом, влечением, жалостью… Но не любовью. Моё давнее желание воплотилось в реальность – пусть не совсем так, как я себе это представлял. Отношение моего двойника вызывало у меня разочарование, ведь я считал, что ты этого не заслужил. Я наблюдал за действиями Роя и задавался вопросом: а как бы действовал я? Были бы мои поцелуи и ласки такими же эгоистичными и властными? Воспользовался бы я удобным случаем, как это сделал мой двойник? Чем дольше я сравнивал его с собой, тем больше схожестей находил. Это привело меня к мысли, что его, так же как и меня, нельзя было назвать хорошим человеком. Разница между нами заключалась лишь в том, что я это понимал, а он – нет. Как будто в подтверждение этих слов, ты после всего случившегося, сидя на подоконнике и рассматривая ночной город, сказал: — Ты напоминаешь мне одного человека. Я не то чтобы хорошо его знал, но мне кажется, вы очень похожи… И не только внешне. — Он тебе нравился? — без промедления спросил Рой. — Не знаю. Когда я общался с ним, то не рассматривал его в таком ключе. Но иногда, когда я смотрю на тебя, у меня чувство, что, может быть, ты - это тоже он? — Что? — Мой двойник от неожиданности тут же рассмеялся. — Забудь, — махнул рукой ты и повернулся обратно в сторону окна. Ты продолжал поддерживать тело в хорошей физической форме. Твоя спина стала несколько шире, мышцы за прошедшие годы не потеряли свою рельефность. Ты был жилистым, сильным, подтянутым, а распущенные длинные волосы только добавляли сексуальности. На тебя хотелось смотреть, тобою хотелось любоваться. Потеряв Альфонса, ты стал выглядеть ещё более одиноким и потерянным, но моему двойнику это было невдомек. — Я всё ещё не могу принять эту реальность, — прошептал ты, словно хотел, чтобы тебя поняли и услышали, но Рой оставался глухим к твоим негласным просьбам. Всё что мне оставалось - это внутренне сочувствовать тебе.