Валери

— Вэл, это ещё что за фокусы?! А ну быстро — тряпку в зубы и пошла! Или хочешь, чтобы тебя клиенты видели? — мерзким тоном прошипела внушительных размеров женщина, толкая меня в спину. Тельце было маленьким и очень худым, так что от толчка этой кобылы я упала — не больно, но прямо на мокрую тряпку! Холод обжег живот — теперь делать точно ничего не хотелось. — Ох, ну что за наказание! Вставай, говорю! Она потянула ко мне руки, но прежде чем мадам Розали — так звали местную бандершу, успела схватить меня за плечо, я увернулась и встала сама. Чистое платьице было безвозвратно испорчено. Почему «безвозвратно», если его можно постирать? Да какой там! Здесь нет ни стиральных машин, ни сушилок — только зловещего вида стиральная доска и таз с холодной водой. Я живу здесь уже три дня, но так и не решилась трогать этих монстров. Но переодеться всё же стоило — своя шкурка мне дорога, и ходить в мокром грязном платье, рискуя простудиться, очень не хотелось. С такими невеселыми мыслями я продолжила упрямо стоять рядом с большим жестяным ведром — наверное, с водой оно весит почти столько же, сколько эта девчонка. Точнее — теперь уже я. Зовут меня, судя по всему, Вэл, а о фамилии можно лишь догадываться. Как очередная вечеринка в Нью-Йорке довела меня, Валерию Денисову, до такого? Хотя, я знала, как — наверное, передозировка алкоголем или кокаином. Или всем сразу. Обидно, конечно, умереть в двадцать пять, но на самом деле, по своей прошлой жизни я почти не горевала. У меня не было никого: мама и так умерла, у папы — новая семья, дочурка-наркоманка ему ни к селу ни к городу. О друзьях вообще молчу — наверное, они и не заметили моего трупа и продолжили кутить до самого утра. Но было кое-что, что заставило меня прорыдать — ну, не всю ночь, конечно, и не несколько часов — наверное, минут пятнадцать. Это была любовь всей моей жизни: зелёные, красные, синие… Но неизменно хрустящие и такие надёжные, родные… Деньги! Как же я без них! А в том, что мне пока не предстоит быть богачкой, я не сомневалась. У гроба карманов нет, как говорится — а ведь я попала, по-настоящему. То утро я до сих пор вспоминаю с ужасом. Это было ужасно: проснуться в жёсткой скрипучей кровати, в холодной комнате, а тот факт, что последним, что я помнила, было опущенное сиденье унитаза и аккуратно сложенные на нём белые дорожки, лишь нагонял жути. Где я?! Почему не дома? А когда я вскочила с крайне неудобной койки (мягкой постелью это было не назвать), то чуть не заорала. Вся мебель в комнатке была слишком большой, а я — маленькой. В голову не пришло ничего лучше, кроме как задрать надетую на меня ночнушку. Вот тогда-то я и завизжала. Сначала я посчитала, что мне отрезали грудь, но в том-то и дело, что ран на ней не было. А потом взгляд упал на живот. Затем на руки, бёдра, колени… Всё было коротким, костлявым и покрытым какой-то мерзкой сыпью. Не помню, что было дальше. Помню только то, как упала — затылок обожгло болью, помню, как от крика саднило горло, и кто-то, кажется, даже прибежал ко мне в комнатку. Но дальше — темнота. Когда я проснулась вновь, первым делом резко села в кровати. Принялась ощупывать грудь, тело — но ничего не поменялось. Всё было точно таким же: слишком маленьким и худым. Что случилось с моим телом? Это вообще моё тело?! Я хотела было заорать вновь, но из груди вырвались лишь хрипы. Неужели вырезали связки?! Я ощупала шею, но на ней точно не было ни швов, ни шрамов. Пальцами я почувствовала неровности и судорожно вспомнила ту страшную сыпь на руках и животе. Тогда я посчитала, что меня похитили — отец был не последним человеком в политике, но вскоре я, конечно, узнала, что всё намного хуже и сложнее. Стоило мне зашевелиться, как к кровати подбежала женщина. Она принялась что-то говорить и тянула ко мне свои руки, но я отползла подальше, забилась в самый угол койки, и она, кажется, смутилась. Лепетала что-то на британском английском, и я, как ни странно, понимала каждое слово. Абсолютно всё. Затем эта незнакомка позвала какую-то Розали, раздались тяжёлые шаги, и вскоре в и так тесную комнатку зашла ОНА. Крупная женщина, одетая, словно престарелая проститутка (тогда я даже не подозревала, насколько оказалась права), тут же нагнала на меня ещё больше страху. Неужели меня продали в бордель? Что делать, куда звонить? Они о чём-то спрашивали, упрекали, переговаривались между собой, но ничего из их речи я не могу вспомнить, сколько ни пыталась восстановить события того дня. Я сидела, сжавшись и обняв себя за колени, и мелко дрожала. Тело было таким маленьким, таким хрупким, что я, кажется, чуть не провалилась тогда в щель между стеной и кроватью. Мне часто говорили о технике безопасности при похищении. Эти случаи в моём кругу общения не были редкостью, поэтому отец здраво опасался, что меня могут использовать для шантажа, и в своё время заставил меня вызубрить все алгоритмы действий. Но тогда все инструкции как ветром сдуло. В голове было пусто: только страх и паника. А когда эти вульгарные женщины вновь попытались протянуть ко мне руки, я не орала — уже хрипела, и просто отключилась. Уже потом я узнала, что в истерике я пролежала два дня. Мадам Розали вызывала знакомого врача, затем — священника, и мне, как они посчитали, после этого полегчало. На самом же деле, я просто почувствовала, как начинаю сходить с ума, и, в очередной раз проснувшись, уже попыталась хоть как-то проанализировать ситуацию. Догадки были самые фантастические. Версия с похищением отпала, когда я выглянула в маленькое окно и увидела замызганную мостовую, по которой проезжала самая настоящая повозка, запряженная лошадью. Решительно подавив очередную истерику, я постояла у окна ещё какое-то время. Вторая повозка, третья…. Но безумную идею почему-то подтвердил лишь мелькнувший ретро-жук. В какой-то прострации я отошла от окна, а затем внезапно поняла, что у меня абсолютно ясная голова. Ломки не было, а мысли приходили быстро и не тянулись, как нуга. Несмотря на моё предистеричное состояние, я, на удивление, чувствовала себя значительно лучше, чем обычно — под «обычно» я имею в виду последние два года своей жизни. Я вновь глянула в окно и вдруг заметила своё едва уловимое отражение в стекле. А моё ли? Это была не я. На меня смотрела маленькая напуганная девочка, и теперь я уж точно не могла списать всё на похищение и закрытую общину масонов. Я любила зачитываться книжным фэнтези и какое-то время даже увлекалась индуистской мифологией, так что прекрасно знала о реинкарнации. Мысль о собственной смерти я восприняла по-философски — сил бояться уже не было, и я решила просто смириться. Странно было только то, что я попала в тело уже подросшей девочки лет восьми, а не младенца. И что же стало с душой этого ребёнка? Но не успела я как следует всё обдумать, как в мой маленький мир ворвалась та самая крупная женщина, что ранее напугала меня. Она сначала удивилась тому, что я на ногах и вполне вменяема — я же вновь вспомнила о внезапно обретённом навыке английского языка. Как бы то ни было, её удивление быстро сменилось недовольством, и тётка принялась раздавать мне поручения. То помой, это выгладь, третье постирай — говорила она на всё том же английском, очень невнятно и бегло, но я, тем не менее, всё поняла. Но не успела я всё как следует обдумать (на внезапно свежую голову делать это было замечательно легко), как меня захлестнулся волна возмущения. Да чтоб я! И убираться?! Она ушла, но вскоре я поняла, что шутить со мной никто не собирался. Это был самый настоящий бордель, и днём, когда все проститутки отсыпались, я, наоборот, должна была работать: убирать всё, что после себя оставили клиенты. Одна из куртизанок, решив, что я всё ещё не в себе, решила мне обо всём «напомнить»: устроила экскурсию по хозяйственным помещениям борделя, таким как прачечная и кладовка, попутно как бы невзначай отписывая все обязанности предыдущей хозяйки этого тела. Я сначала возмутилась — как это, ребёнка заставляют работать? Но вскоре, вспомнив повозки с лошадьми, поняла, что время здесь не моё. И как-то всё так завертелось, что в этой суете я начала свыкаться с телом маленького ребёнка. Но работать уборщицей — да ещё и, как я поняла, за бесплатно, в мои планы не входило. Я и за собой-то не умела убирать, что уж говорить — за другими. Не знаю, что на меня нашло, но я решила пошутить о том, что лучше бы начала торговать своим телом, с удивлением поняв, что слова, срывающиеся с моих губ — тоже на английском! Но я была уверена, что формулировала мысль на русском… Однако обдумать этот феномен мне не дали. Шутка, видимо, вышла неудачной, потому что бандерша Розали — я озвучила свой анекдот именно ей, шлепнула меня по губам. Это было неожиданно, больно и унизительно, и в глазах у меня мигом собрались слёзы. — Плачь, плачь, — совсем не утешающе проговорила женщина. Любопытные куртизанки сновали туда-сюда, неоднозначно поглядывая на нас. — Бесстыжая! Да я тебя ни к одному клиенту не подпущу! Мамка-то твоя от сифилиса умерла, забыла, что ли? Цензурных слов не было. Сифилис! Пазл в голове сложился — я вспомнила о той мерзкой сыпи, и мне вдруг стало тошно от своего нового тела. Захотелось сбросить с себя эту прокаженную шкуру, выпрыгнуть из неё, и оказаться… Неважно где, но не в этом замызганном борделе, и уж точно не в обществе дешевых шлюх! Я прекрасно понимала, что в этом времени никто мне — теперь уже не богатой молодой женщине, а нищей малолетке, антибиотиков не даст. Но сифилис — не СПИД, с ним ещё можно как-то прожить, и вполне даже полноценно, ну жила же эта Вэл как-то, так что я решила не зацикливаться. Однако мыть полы я всё так же не умела и, что важнее всего, не хотела. И продолжала упрямо стоять возле огромного ведра. Но когда мадам Розали с самой мерзкой ухмылкой на лице пообещала выкинуть меня на улицу, на которой — я была уверена, я не проживу и дня, мне всё же пришлось схватить тряпку и с выражением вселенского отвращения на лице начать елозить ею по полу. Но я явно делала что-то не так, потому что терпение Розали лопнуло. Она схватила меня, уложила животом на свои колени, задрала подол моего платья, и… Меня не били лет с пяти. А тут ещё и эта тетка с очень тяжелой рукой… Стоит ли говорить, что когда она спихнула меня со своих колен, я просто плюхнулась лицом прямо в расстеленную мной же грязную тряпку. Желудок крутило от голода, вся задняя часть тела горела невыносимым огнём, да ещё и пол, на который я упала, остался мокрым после моих недавних манипуляций с тряпкой. Я лежала униженная и мёрзла. — Эй, Розали! — тетку позвала зашедшая в комнату проститутка, — тебя какой-то тип зовёт. — Кто? — Да я не разглядела. В капюшоне, явно не из постоянных, — проговорила девушка, — но запонки на нём дорогие. И часики ничего так. — Иду, — недовольно отозвалась Розали. Даже по её интонации я могла понять, что она злобно зыркнула на меня. — Чтоб когда я приду, всё блестело. Иначе языком вылизывать заставлю. Пока она шла к двери, под её немалым весом скрипели половицы старого прохудившегося пола. Я не поднимала головы, всё так же уткнувшись в тряпку, но слышала удаляющиеся тяжёлые шаги. Неожиданно кто-то резко натянул на меня трусы и дернул за платьице — стало теплее, и я с ещё большим стыдом поняла, что всё это время лежала с открытой нараспашку голой задницей. — Вэл… — мягко позвал чей-то голос, — всё хорошо. Пойдём. Я, наконец, поднялась с пола и уселась на коленях перед той самой девушкой, что до этого показывала мне все те помещения. Она ещё раз повторила свою последнюю фразу, и я, аккуратно приподнявшись и шипя от боли в задней части тела, повиновалась. Куртизанка помогла мне дойти до той самой комнатки, в которой я провела последние два дня, и уложила на кровать — на бок. — Валери, — позвала она меня, садясь на край кровати. Та скрипнула, а я с удивлением поняла, что имя у этой девочки было таким же, как и у теперь уже прошлой меня. — Как ты? Ничего не болит? Ну, кроме… Я помотала головой, а девушка замялась. — Если тебе что-то нужно будет, то ты только скажи, — после небольшой паузы произнесла проститутка, — это ведь из-за меня… То есть это мой клиент… Внутри у меня всё похолодело. Я мало понимала, что она имеет в виду, но резко стало не по себе. — Прости, прости меня, — девушка начала плакать и вдруг скатилась с кровати, падая на колени. Она опустила голову в пол, и я видела, как слёзы капают на подол её платья. — Я правда не знала, что ты будешь в той комнате. И я не знала, что он окажется таким… О Господи, прости меня, дурную, если сможешь! Я побежала за помощью, но Розали лишь рукой махнула… А когда я пришла, то уже… То ты… Она говорила очень тихо и сбивчиво, но я, тем не менее, слушала достаточно внимательно, чтобы понять абсолютно каждое слово. И с каждой секундой меня тошнило всё больше и больше. Вот так мы и сидели, в абсолютной тишине, прерываемой её редкими всхлипами. Всё становилось на свои места. Валери изнасиловали, и потом она умерла: судя по всему, от разрывов. Либо сердце не выдержало. И как это вообще могли допустить? Хотя я, кажется, понимаю: никому не нужная сирота, оказавшаяся не в том месте и не в то время… Бедный ребёнок. Мне было, конечно, её жаль, но ещё больше в тот момент во мне разгоралось другое чувство. И это было чувством тревоги. Я рано расслабилась — хоть, как оказалось, меня не похищали, я всё ещё далеко не в безопасности. Именно в этот момент за дверью раздались уже печально знакомые мне тяжёлые шаги. Я быстро закрыла глаза — как раз в тот момент, когда дверь распахнулась, девушка же вскочила на ноги. — Ада! Ты что делаешь? — Мадам, ну зачем вы заставляете Вэл работать? — вдруг очень бойко произнесла куртизанка. Теперь я хотя бы знала её имя — Ада. — Ей ведь и так досталось! Да и папаша же хорошо вам заплатил! Отправьте девчонку учиться, и Бог с ней. — А ты не в своё дело не лезь, — грубо осадила девушку Розали, — сама разберусь, что мне делать с деньгами. Может, и нет уже этих денег! Девушка ахнула. Я старательно прикидывалась спящей. — И не смотри на меня, как на чудовище, — всё так же жестко проговорила бандерша. — Её мамашка мне должна была. Ни за что не отпущу девку, пока всё до последнего гроша с неё не вытрясу. А ты, небось, уже забыла, из-за кого она провалялась тут в бреду два дня? — повышая голос, проговорила Розали, ясно давая понять, что диалог окончен. Послышался очередной всхлип. Девушку погнали вон, и она, судя по стуку тоненьких каблучков, быстро выбежала из комнаты. Вскоре вышла и Розали — она громко захлопнула за собой дверь, а я поморщилась от шума и выдохнула. Я была очень зла. Мало того, что эта мерзкая тётка позволила случиться с Валери тому, что случилось, так она ещё и деньги у той воровала! И деньги, судя по всему, весьма немаленькие. Да чтоб она сдохла от жадности! — пожелала я про себя. А потом на меня навалилась сильная усталость — я успела лишь подумать, что в последние дни сплю, как сурок, и тут же провалилась в дрёму. Впрочем, вскоре меня резко растормошили — и, нехотя открыв глаза, я увидела перед собой Аду. Девушка выглядела напуганной, в её глазах стояли слезы, и я рефлекторно вскочила с постели. Задняя часть тела мигом отозвалась острой болью. — Что такое? Что произошло? — спросила было я, но увидела двух полицейских, стоящих в дверном проёме. Голова слабо болела, а во рту словно кошки нагадили, но я аж засмотрелась: одеты в этом времени они были торжественно и красиво. Оба в чёрных камзолах, подвязанных ремнём с золотой пряжкой, а на голове — каски цилиндрической формы. Очень красиво. Один из них, пониже и усатый, первым обратился ко мне. — Мисс Данн? — это что выходит, меня зовут «Вэл Данн»? Я спрятала улыбку, как бы понуро опустив голову в пол, и кивнула. Как же мало у меня было радости в последние дни. — Что ж, поскольку ваша опекунша умерла, будем определять вас в приют. — Опекунша? — переспросила я, но мое удивление полицейские истолковали по-своему. — Да, мисс Данн, — обращался со мной бобби, на удивление, очень вежливо. Натерпевшись с утра, сейчас я ожидала худшего, — мадам Розали упала с лестницы и ударилась головой о железные перила. Мгновенная смерть. — Что-то у вас чуть ли не каждый день смерти, — вдруг заметил второй бобби — долговязый и ещё совсем молодой. Ада, до этого тихо стоявшая возле меня, вдруг громко всхлипнула. — Я говорила, что лестница давно прохудилась и скрипит, нужно вызвать плотника! Но мадам Розали… из-за своей жадности… — Ада не выдержала и громко разрыдалась, а я вздрогнула. Кажется, я думала о жадности перед тем, как уснуть. Помню смутно, но точно знаю, что испытывала большой негатив. — Что же теперь с нами будет, сэр?! — Ну же, Ада, будет тебе! Не плачь. Он говорил что-то ещё, но девушка была безутешна. Я стояла в ступоре — не могла поверить в то, что ещё недавно ругавшая меня Розали сейчас мертва. Я не чувствовала к ней абсолютно никакой жалости, нет, просто кое-что медленно до меня доходило. Теперь, когда владелица борделя умерла, его распустят. А проституткам придётся либо искать новый кооператив, либо идти на улицу. Но самое главное — раз Розали была моим опекуном, то что же будет со мной?! Тут я вспомнила, что бобби что-то говорил о приюте. И вмешалась в их разговор, прекратив это дурацкое нытьё. — Вы говорили, что меня определят в приют? — сказала я и тут же поправилась, подражая Аде: — Сэр. Но усатый не торопился отвлекаться от симпатичной Ады. Видимо, ему нравилось утешать даму в беде, и на меня они не обратили никакого внимания. Стараясь не раздражаться — такое неуважение в прошлой жизни я не терпела, я повторила вопрос, обращаясь уже к долговязому. — Ну да. Здесь как раз неподалёку пустует приют Вула, — ответил он, и я скривилась. Никогда бы не подумала, что жизнь занесёт меня ещё и в приют. Слишком много потрясений за последние дни — ещё и смерть этой мерзкой тётки. «Хорошо, что я теперь блондинка», — как-то невпопад подумала я, — «хоть седины видно не будет». — Сэр, не могли бы вы поискать моего отца? Может, он меня приютит, — вздохнула я. В глазах стояли слезы — и я вовсе не выдавливала их из себя. Если не найдутся родственники Вэл, готовые приютить сиротку, то перспективы у меня действительно нерадужные. Но прежде чем растерянный из-за двух плачущих в комнате дам парень мог хоть что-то ответить, Ада отвернулась от уже тянувшего к ней свои ручки усатого мужика и решительно сказала: — Вэл! У папаши-то твоего жена есть, семья. Ты не обижайся, но не возьмёт он тебя никогда, это как пить дать. Черт. А ведь похожая ситуация была в прошлой жизни и у меня. Выходит, мы с тобой сестрёнки по несчастью, да, Валери? Видимо, я здесь действительно никому не нужна. Осознавать это было тяжело — дети не должны оставаться совершенно одни, это неправильно. Но, с другой стороны, не могу же я заставить отца Вэл хотеть её. А ведь он, кажется, всё же успел хоть как-то откупиться… И тут я снова вспомнила грубую бандершу. Внутри поднялась злость, но я успокоилась — она уже мертва, а о мёртвых либо хорошо, либо никак. Хорошего ничего я о ней не помню, да и не могу помнить, так что лучше вообще не буду думать о покойнице. Забуду, как страшный сон. Мне сказали собрать свои вещи и, намекнув на не до конца высохшее грязное платье, переодеться. Бобби вышли: усатый увёл за собой и Аду, а я, уязвлённая подколкой, открыла маленький старый шкаф в углу комнатки. И тут же отшатнулась, с отвращением сморщив нос. Шкаф этот не предназначался для вещей Вэл — в нём был собран всякий хлам: прогнившие доски, ржавые непонятные прутья, а кое-где, кажется, и мышиный помет. Мерзость, какая же мерзость. Всё это «великолепие» грозилось вот-вот упасть на меня, и я быстро закрыла шкаф. Вышла из комнаты — к счастью, Ада с полицаями не ушли далеко, и я быстро нагнала их. — Ада! Где мои вещи? Платья? Ада какое-то время недоуменно смотрела на меня, а потом вдруг опустила ладонь на мой лоб. — Да что с тобой, Вэл? — она смотрела на меня, как на ненормальную, — мадам Розали никогда не покупала тебе платьев. Только это, — она указала на серое недоразумение, в которое я была одета сейчас, — у тебя и есть. Придётся ехать так. Вот же.! Мне стало не то, что обидно — просто досадно. От былого энтузиазма не осталось и следа: мало того, что я попала в бедную и больную сироту, так ещё и окружающие относятся ко мне, как к дурочке. У платья, которое я носила, был очень плотный воротник, и вдруг он начал меня нестерпимо раздражать. Я потянула его вниз, стремясь освободиться, и тут глаза обоих бобби одновременно расширились. Один из них — тот самый, с усами, вдруг подбежал ко мне и схватил за подол платья, резко поднимая его до самого моего подбородка. Мне повезло, что мы находились в безлюдном коридоре, а гул голосов разносился лишь вдалеке. От возмущения в щеках стало горячо, но отчего-то на меня вновь накатила такая слабость, что я даже не пыталась вырваться из рук бобби. Тем временем, оба брезгливо поморщились, увидев пятна, которыми было покрыто моё тело. Наконец, мерзкий мужик отпустил подол моего платья, и Ада подбежала ко мне — она была шокирована не меньше, чем я. — Да какого чёрта вы себе позволяете?! Это же ребёнок! — воскликнула она. — Сифилис, Питерс, — не обращая внимания на верещания женщины, констатировал усатый и вдруг обратился ко мне: — Почему ты до сих пор здесь? Быстро пошла и собрала свои вещи — у нас, знаете ли, хватает дел, помимо возни с больной сиротой! Я всё же сумела собрать немногочисленные пожитки Вэл, и мы с полицейскими направились к выходу из борделя. Прямо в холле было большое столпотворение: куча служителей правопорядка опрашивали зарёванных и паникующих девушек, кто-то даже упал в обморок. Но тела Розали уже не было — остался лишь очерченный контур. Когда мы вышли на улицу, я обомлела. Таких трущоб я не видела никогда. Серые каменные дома — абсолютно одинаковые и под пасмурным небом выглядящие совсем уж уныло, побитый щебень на мостовой, очень бедно одетые детишки, с недоверием и даже ненавистью поглядывающие на бобби. Хотя, я, наверное, сейчас выгляжу не лучше их. Полицейские затолкали меня в машину и отвезли в участок. А потом был унизительный осмотр у врача. Он поставил меня за ширмой, заставил раздеться и осмотрел и ощупал со всех сторон, попутно громко, на весь участок, описывая то, что видит: — Сифилис, — повторил он то, что до этого говорил усатый бобби — только звучал не в пример учтивее. — Но вот что странно, юная мисс. Вы говорите, что заразились от матери? И никогда не лечились? — Да, сэр, от матери. Насчёт лечения я не помню — наверное, была маленькой, — я вообще понятия не имела, о чем говорю, но старалась звучать более-менее уверенно. Розали ведь ясно сказала, что сифилис у Вэл врождённый — так сказать, подарок от матери. Врач поправил на себе очки, сказал мне одеваться и вышел из-за ширмы. — Ну, что могу сказать. Сифилис. Застарелый, никогда не лечившийся сифилис. Хорошо, что до третьей стадии мы не дошли — тогда шанкры заживают и кажется, будто болезнь отступила, но потом от неё один черт излечишься. — Сэр, но я хочу вылечиться. Это возможно? — влезла я, одевшись и выходя из-за ширмы. Доктор ободряюще мне улыбнулся. — Конечно, мисс Данн! И с чего это вы взяли, что нельзя? Сальварсан ещё никто не отменял. Доктор пододвинул к себе листок бумаги и начал выписывать заключение. — Э-э… — вдруг произнёс высокий бобби — кажется, Питерс, разом приковав к себе всё внимание, — в приюте она никого не заразит? — Вылечится, куда денется, — хмыкнул доктор, не отрываясь от письма, — Выпишу уколы, через месяц-другой будет уже здоровенькая девочка… Давайте сюда её карточку. — Э-э… — глупо проговорил высокий бобби, — нет карточки. — Никаких документов нет, — вторил ему усатый. Твою же мать… Я немного оживилась, когда услышала это. И что мне теперь делать? Лекарство же все-таки выпишут? Да? Доктор нахмурился, и было в его лице что-то такое грозное и усталое, что я смогла прочитать в нём ответ. Нет. — Ну так какого чёрта вы мне здесь пудрите мозги? — уже гораздо менее дружелюбным тоном подтвердил мои слова мужчина, — приводите её документы в порядок, потом уже будем говорить о лечении. Мази ведь денег стоят! Как же это было мелочно. Никогда я ещё не волновалась о деньгах настолько сильно, как тогда — от них зависело моё здоровье. Формально, конечно, дело было не в них, а в документах, но ведь именно деньги — залог и хорошего отношения к тебе врачей, и качественного лечения. Смогут ли мне сделать документы? Получу ли я лекарство? Не облысею ли от побочных эффектов? Но мои метания были мигом перерваны, когда мой взгляд зацепился за НЕЁ. Газета — самая настоящая газета, открытая и явно ещё даже не дочитанная своим обладателем, покоилась на столе у доктора. Я, долго не раздумывая, схватила её, жадно вчитываясь в строки. Доктор что-то сказал мне о «разрешении», но я его не слушала. В самом углу страницы чёрными буквами была напечатана дата: десятое сентября тысяча девятьсот тридцать шестого года. Война начнётся через три года. Даже не прочитав первый заголовок, я положила газету обратно. Внутри всё колотилось. Совсем скоро начнётся самая кровопролитная в истории война. А я — бедная больная сирота без рода и племени. Я оглядела присутствующих в комнате людей. Они и не подозревают, что их ждёт через каких-то пару лет. Замученные, но вполне довольные жизнью мужчины — интересно, переживут ли они войну? Хотя на самом деле дела до них мне дела не было. Куда сильнее мучало одно: переживу ли Вторую Мировую я? Теперь обо мне некому заботиться — умру под обстрелом, и никто даже не не заметит и не извинится. Мрачные мысли были прерваны толчком в плечо. Меня отвезли в приют Вула. Как распинался недовольный такой вознёй усатый бобби (фамилии его я так и не узнала, да и не то, чтобы сильно интересовалась), этот «вонючий район» уже успел его достать. Я лишь фыркнула — негромко, чтобы никто не услышал. Как будто он по доброте душевной таскался с сиротой, а не потому, что ему за это платят. Вещей у меня было немного, даже на чемодан не набралось, так что я везла всё в узелке. Единственной своеобразной ценностью были перчатки — как сказала сунувшая мне их Ада, их носила моя мать, когда не хотела, чтобы клиенты знали о том, что у неё сифилис. Я лишь хмыкнула. Папаша мой, получается, ведь тоже болен. От этого на душе стало немного лучше. А перчатки были красивыми: белые и длинные, до самого локтя, и расшитые золотыми нитями. Ткань была качественной и добротной, и выглядели они так, словно принадлежали какой-нибудь благородной даме, но уж точно не проститутке. Наверное, ей их подарил клиент, возможно даже — мой отец. В кабинете врача я смогла посмотреться в зеркало: во внешности Валери, откровенно говоря, не было ничего особенного, но я могла представить её мать — этакую хитрую лисицу, и понимала, почему той дарили такие дорогие подарки. Оставалось лишь надеяться, что в приюте эту красоту не украдут. Костьми лягу, но не дам. Странно, наверное, но от этих перчаток веяло теплом, и на душе становилось немного спокойнее. Осознание того, что хоть какое-то наследство у Валери всё же было, грело душу. Полицейская машина вдруг остановилась. И я, погружённая в свои мысли, поняла, почему — мы были на месте. На душе скребли кошки, и я вышла на улицу, в руках держа свой узелок. Питерс, который, спасибо ему, всю поездку молчал, вышел следом, и мы вместе направились к зловещему серому зданию приюта.