Валери

Только переступив порог приюта Вула, я поняла: пути назад теперь нет. Миссис Коул, директриса, лишь поджала губы, когда бобби сказали ей о сифилисе, но отвращения на её рано начавшем стареть лице не было. Она подозвала Марту — полную девушку в фартуке, и та отвела меня в комнату. Я вполне успешно сдержала слёзы: в конце концов, взрослая ведь женщина, а веду себя так, будто я и есть девятилетняя Валери Данн. Но увидев стоящие в два ряда шесть кроватей — хлипких и железных, с посеревшими от времени простынями, я вдруг очень отчётливо почувствовала собственную ничтожность. В бедной комнате было холодно и пусто. Марта, указав на сиротливо стоящую у окна койку, подождала, пока я разложу вещи из своего узелка (перчатки я быстро сунула под матрас — не очень надежно, конечно, но всяко лучше, чем оставлять на постели) и всучила мне одежду. Я быстро, повернувшись к той спиной, переоделась, но тут же пожалела. Ткань была подозрительно похожа на мешковину: простенькое серое платьице с закрытым горлом и длинными рукавами сковывало в движениях и заставляло всё тело чесаться. А затем Марта схватила меня за щеки и грубо раскрыла мой рот. Долго она осматривала его — видимо, на наличие язв, но в итоге отпустила и вдруг произнесла: — Обед! — и мы пошли, я так поняла, в столовую. Меня усадили в самом конце длинного стола, рядом с неприветливыми девочками и каким-то угрюмым пацаном, который даже не взглянул на меня, и поставили передо мной тарелку с едой. Две отварные картофелины, немного фасоли и кружка с плескающейся в ней жидкостью неопределённого цвета — вот и весь обед. Раньше меня бы от такого стошнило, но я вдруг вспомнила, что совсем ничего за последние три дня не ела, и вскоре послушно смела содержимое тарелки и даже выпила безвкусный компот — как оказалось, в кружке плескался именно он. Вся еда была абсолютно пресной, но я ела так быстро, что, наверное, просто не успела распробовать. Я было заикнулась о добавке, но подозванная мной Марта сказала ждать ужина. А живот всё ещё болел от голода — аскетичной порции явно не хватило, чтобы наесться. Раньше мне уже приходилось бывать в детском лагере, потому я примерно знала распорядок дня, коего придерживаются в интернатах. После обеда, как я и думала, настало время тихого часа. Нас отвели по комнатам, но, очевидно, спать никто не собирался — по крайней мере, у нас. Разношерстные девчонки с интересом поглядывали на меня, и тут — очевидно, самая бойкая и наглая из них, вдруг выступила: — Сирота? Или отказница? — испытующе спросила девочка. Хотя, как девочка — уже девушка, на вид ей было лет четырнадцать. Под колкими взглядами малолеток мне захотелось съёжиться, но я отважно перенесла это испытание — что мне какие-то малолетки после мадам Розали! — Сирота, — негромко ответила я. — Имя у тебя есть, сирота? — Валери, — я честно пыталась не заикнуться от страха. Какая же я трусиха — испугалась девочки-подростка! Но в том ведь и дело, что за спиной девахи стояло ещё трое, а я была совсем одна. Усмешка растянулась на бледном лице, и она хмыкнула. — Я — Шинейд Финниган, — вдруг представилась девушка. — Это — Лиззи Хейл, Джейн Стоун и Кэтлин Марино. О, а вот и Эми Бенсон, — рыжая Шинейд кивнула в сторону открывшейся двери. Маленькая девочка не старше шести лет прошла внутрь, странно поглядывая на меня. — Эй, Эми, где была? — Нигде, — коротко отозвалась малышка. Как только она подала голос, я даже опешила: так мог держать себя вор, отброс, но уж точно не маленькая девочка. Нахмуренные брови, бегающие глаза, руки, что-то мнущие в складках платья: они здесь все — неблагополучные беспризорники. А ведь мне с ними жить. — Лгунья! — накинулась на Эми Кэтлин — черноволосая и смуглая, судя по всему, итальянских кровей. — Давай показывай, что украла! — Я не крала! — По глазам же вижу, что украла… Если меня и удивило то, с каким остервенением малолетние пигалицы накинулись на девочку, которая на вид была младше их раза в два, то я ничего не сказала. Попробуй скажи! Лиззи и Кэтлин были хоть и ниже, но намного крепче меня, и, судя по местным харчам, набрать хоть немного мышечной массы мне не грозит. Поэтому придётся терпеть — такая, как Шинейд, вообще размажет и не заметит. Краем глаза я увидела, как Кэтлин толкнула Эми, и у той из кармана выпал кусочек хлеба. Девахи тут же кинулись на него, но Шинейд растолкала их всех и забрала ломоть себе, отломив товаркам по маленькому кусочку, почти по крошке. — У нас здесь воров не любят, — поучительно произнесла Финниган, глядя мне прямо в глаза и медленно запихивая кусок хлеба себе в рот. У меня самой слюнки потекли, а девчушка тем временем жевала его со вкусом и нарочито чавкала. На Эми было жалко смотреть — та чуть не плакала, но, наткнувшись на мой взгляд, нахмурилась и показала мне два пальца, сложенные буквой «V», только с тыльной стороны ладони. Я немного прифигела — это что, здешний средний палец? — а Шинейд тем временем закончила свою «трапезу» и нагло высунула язык. Странные кривляния прервала резко вошедшая в комнату Марта. — А ну живо спать! — безапелляционно сказала она, и все девочки мигом разбежались по койкам. Я тоже легла и вдруг поняла, что место у окна мне досталось не просто так. Из форточки невыносимо тянуло холодом, и тонкое шерстяное одеяльце меня не спасало. «Как бы не заболеть тут…» — подумала я и провалилась в сон. ** Всё складывалось так, что о сифилисе я почти и забыла. Он меня не волновал: сыпь не сочилась гноем, и между ног ничего так же не болело. Но бобби всё никак не приходили, а на все мои робкие расспросы о лекарстве миссис Коул лишь качала головой. Я не понимала, почему мне всё никак не достанут этот сальварсан — что, если сифилис дойдёт до последней стадии, и я умру? Но взрослым на меня было всё равно — никто, по-видимому, даже не осознавал серьёзности сифилиса, потому что купать меня решили, как оказалось, тоже с остальными. Когда нас, девочек, впервые отвели в общую душевую и выдали по полотенцу, я и вовсе ужаснулась. Но ничего не поделаешь, пришлось раздеться — тем более, что бдительная Марта стояла и всех подгоняла. — Фу! Что это у тебя? — раздалось за моим плечом как раз, когда я пыталась аккуратно, не задевая язв, намылить тело. Я вдруг почувствовала, как предательски горчат щеки — и, как будто мало мне было унижения, остальные тоже заметили мою сыпь и дружно отодвинулись: — Мисс Марта, она нас не заразит?! — Фу, зараза! Марта, которая, конечно, знала о моей болезни, пыталась остановить шум, но ничего у неё одной не выходило. Вокруг царил хаос: шипела горячая вода, в помещении стоял пар, а девочки вокруг указывали на меня пальцем и кривили лица в отвращении, пока я, не видя ничего из-за стоявших в глазах слёз, пыталась хоть как-то помыться. На шум прибежала миссис Коул — она схватила меня за руку, кинула в меня полотенце и одежду, а когда я обтёрлась и оделась, подтолкнула к выходу. Мне было так стыдно, что я не разбирала дороги перед собой из-за пелены слёз — просто бездумно следовала за миссис Коул. Как оказалось, та привела меня в общую комнату. Я ожидала, что директриса хотя бы попытается утешить меня, но она, так и не сказав ни слова, вышла и закрыла за собой дверь. Я легла на свою кровать у окна, чувствуя, как будучи только из душа, мёрзну из-за тянущего сквозняка, и в конце-концов укрылась. Я думаю, понятно, что приятельских отношений у меня так ни с кем и не возникло. Не то чтобы я жаждала дружить с малолетками, но от меня скоро начали натурально шарахаться: демонстративно зажимать нос пальцами, словно от меня воняло, и отодвигаться в столовой. А мои соседки и вовсе потребовали от миссис Коул, чтобы меня переселили в отдельную комнату — в такой атмосфере кому угодно станет не по себе, будь то двадцатипятилетняя женщина или сорокалетний мужик. А о том, что чувствовала бы маленькая Валери, не займи я её место, я и вовсе старалась не думать. Как бы я об этом ни мечтала, но в итоге меня никуда не переселили. На нытьё малолетних пигалиц миссис Коул весьма жестко ответила, что я не заразна и каждому второму она комнату выделять не может, а мои соседки в знак протеста сдвинули свои кровати подальше от моей. Однажды зайдя в комнату после обеда, я увидела такую картину: Шинейд, Джейн и Кэтлин сидели на своих кроватях, а Лиззи тем временем ногой двигала мою койку к стене. Увидев меня, она скривилась и убежала в другой угол. — Только попробуй чихнуть, — угрожающе произнесла Кэтлин вместо приветствия. — Не дай бог я твою заразу подхвачу… — Да не подхватишь, Марино, — я уж было подумала, что Шинейд хочет за меня заступиться, но не тут-то было. Когда её жёлтые зубы обнажил мерзкий оскал, я вспомнила, что защитить меня тут некому. — У папки моего баба новая была — так она тоже сифилисом болела. Никогда этого уродства не забуду. — Э-э… А при чем здесь она? — Дура, Стоун! Короче, не подхватим мы от неё ничего, это только сексом передаётся. Но тогда интересно, откуда сифилис тебе достался, а? Финниган испытующе глядела на меня — в её глазах плясали смешинки. А я же просто была разгневана на всех этих озлобленных на белый свет детишек и чопорного и традиционного английского общества, сделавших меня изгоем. — От мамы достался — с рождения, — закипая, процедила я. — Я не виновата. Шинейд издала громкое «ха». Я представила, как плюю ей в лицо. — Не бывает такого! Не бы-ва-ет! Сифилис только сексом передаётся, по-другому не бывает! После этих слов я уже ничего не слышала. Мне захотелось высказать всё наглой ирландке в лицо: и то, что она страшная кобыла, и что от неё воняет, и что это мне мерзко даже говорить с ней из-за запаха нечищеных зубов. Хотелось выложить абсолютно всё, но тут раздался громкий хлопок — настолько громкий, что я оказалась дезориентирована на добрую минуту, а когда я пришла в себя и сумела сфокусировать взгляд, услышала дикие вопли. Шинейд всё так же сидела на кровати, но остальные подскочили со своих и подбежали к ней. Глаза девчонки были распахнуты в ужасе, рот ужасно искривлён — из него бурной рекой лилась кровь. Она пыталась зажать отверстие руками, но кровищи было так много, что просто её было не остановить. Соседки обступили Финниган в недоумении — что с ней, откуда кровь? Кто-то поглядывал со страхом на меня — очевидно, заподозрив в чём-то, но я была в таком же шоке, что и остальные, и все прекрасно видели, что я единым пальцем Шинейд не касалась. А тем временем девочка, наконец, отняла от лица свои по локоть замазанные в темно-коричневой густоте руки, и изо рта один за другим посыпались маленькие жёлтые зубки. Как же все орали! Это было нечто. Я же не могла отвести взгляд от этих зубов — на некоторых отчётливо виднелись чёрные пустоты кариеса, а запах… Девочки позажимали носы руками, верещали и бегали по комнате, а вскоре туда забежала и перепуганная Марта. Увидев Шинейд, она взвизгнула, выбежала в коридор и крикнула миссис Коул. В общем, Шинейд осталась почти без зубов. Прибежавшая миссис Коул разбираться кто прав, а кто виноват, не стала: она схватила меня за предплечье и отвела куда-то — как оказалось, не на порку, а в какую-то тесную кладовку. Завела меня туда и заперла на ключ. Понятно. Позже я узнала, что «официальной» версией случившегося было то, что Шинейд ленилась чистить зубы, вот они и повыпадали все. Неофициальной — что я ударила Финниган в челюсть. Смешно! Как бы у меня, девятилетки, хватило бы духа и силы на такое? Но факт оставался фактом — избегать и ненавидеть меня в приюте стали лишь больше. Хотя у меня были подозрения в том, что как-то я всё же на зубы повлияла: моя ненависть, звон в ушах, громкий хлопок… Но о том, что бы это могло быть, я понятия не имела. По сути, Шинейд сама виновата в том, что осталась беззубой — не она ли кричала о моем уродстве? Вот и поплатилась. Венерические заболевания и в моём времени подвергались жёсткой стигматизации, что уж говорить о 1930-х. Раньше я и сама боялась пожать руку одному своему знакомому с ВИЧ — а вдруг у него на ладони маленький порез? Но сейчас я, судя по всему, пожинала плоды своей узколобости — мало того, что теперь я сирота, так ещё и больная и не очень-то и красивая. В тот день, сидя в сырой и темной кладовке, я долго-долго думала. Было нестерпимо холодно и голодно, и от этого мысли лезли самые нерадостные. Теперь мне точно житья не будет, а ведь в приюте в худшем случае мне предстоит околачиваться ещё лет десять. Если всё так и продолжится, то выйду я только вперёд ногами — озлобленные дети меня убьют, а уставшая миссис Коул, которой не нужны лишние проблемы, с ними согласится. Но самобичеванием проблему не решить — это я понимала. Тем более что скоро весь мир постигнет что-то, по сравнению с чем все мои проблемы выглядят пустышками. Что делать с войной, я так и не придумала. Конечно, ничего именно с войной делать я не собиралась — по крайней мере потому, что до политики мне сейчас, как до Луны пешком, так что на такие глобальные цели я и не замахивалась. В лучшем случае, нужно было куда-нибудь сбежать, но куда? Я вообще не особо интересовалась историей: ни в школе, ни после, поэтому понятия не имела, где я смогу быть в относительной безопасности. И как я вообще смогу эмигрировать — тоже. Где-то в Казахстане должна жить моя на данный момент тридцатидвухлетняя прабабушка, но ведь сейчас я ей, по сути, чужой человек. Кто мне, иностранке, вообще позволит какой-либо контакт с Советским Союзом? В планах, конечно, у меня было когда-нибудь да встретиться со своими родственниками, но это лишь в долгосрочной перспективе. А если я и вовсе попала в параллельный мир, где моих родственников не существует? Было бы, конечно, здорово, если бы и войны здесь не было, но об этом я знать не могла — доступа к газетам у меня, конечно, не было. Я вообще, по сути, не знала об этом мире ничего — о схожести его с тем, в котором я жила раньше, можно было лишь догадываться. Может, здесь даже карта другая, а Советского Союза и вовсе не существует. Или же здесь есть магия. Я хмыкнула, немного развеселившись. А что, вполне вероятно — как-то же я сюда попала! Можно было бы, конечно, рассказать обо всём миссис Коул, но я боюсь, что меня в лучшем случае выпороли бы за враньё, в худшем — поместили в психушку. По этой же причине я даже и не заикалась о своём попадании и перед полицейскими — ну вот что они могут сделать, чтобы мне помочь? Опять же, закрыть в дурке? Меня как оставили в кладовке, так и забыли — смирившись с этим фактом, я решила усесться поудобнее, как вдруг моя рука наткнулась на нечто… теплое. И шевелящееся. — Тише ты, не ори! — слева раздалось шипение. Глаза уже привыкли к темноте, и я смогла разглядеть очертания ребёнка не больше меня самой. Было трудно понять, мальчик это или девочка, поэтому я спросила: — Ты кто? Ответ последовал незамедлительно — говоривший был явно в хорошем расположении духа, поэтому насмешливо произнёс: — Лучше бы тебе не знать. А то снова завизжишь. — Ну и ладно, — на пару минут в темной кладовке воцарилась полная тишина, но решив, что делать все равно нечего, я спросила: — За что сидишь? — Не твоё дело, — теперь мне было очевидно, что рядом со мной сидел мальчик. Он говорил немного манерно, как будто был не такой же сиротой, как и я, а по крайней мере каким-нибудь акимом области. Однако мальчишечья тяга к хвастовству всё же пересилила, а потому он быстро, но не без гордости, выпалил: — Я подвесил кролика Билли Стаббса на стропила! Я могла только представить, как он выгнул грудь колесом и набрал больше воздуха, прежде чем это сказать — картина выходила по меньшей мере карикатурной. Но ужаса ситуации она не умаляла — передо мной сидит маленький садист, радующийся тому, что убил невинное животное. «Но в детстве ведь и ты издевалась над животными», — проговорил мерзкий голосок совести на задворках сознания, который я безуспешно пыталась подавить. В детстве я по большей части всего лишь следовала за своими кузинами, которыми восхищалась, но ведь это же значит, что я просто попала под плохое влияние? Да и до убийства мы никогда не доходили. А этот пацан звучал так, словно отнятие чужой жизни, пусть и животной, приносило ему удовольствие. Неправильно это. — И ты этим гордишься? — иронично спросила я, стараясь не позволить испугу просочиться в голос. Меня он, может, и не убьёт, но мало ли, на что способны здешние дети! — Ты не поймёшь. — Ну так объясни. Мальчик вздохнул, и я непонятным для себя образом вдруг ощутила то, что называют «атмосферой». От него начали исходить такие явные флюиды ненависти и злобы, что я и сама начала чувствовать как минимум неприязнь к этому Билли, о котором и слышала прежде лишь вскользь, стоило мальчику заговорить: — У меня была змея, Саломея. Маленькая ужиха, безобидная. Приползала ко мне каждый вечер, а я кормил её остатками с обеда. Такая хорошая была… — но тут нежность в его голосе сменилась на сталь: — А этот вонючий Стаббс проткнул её палкой. Конечно, моя змея не такая милая, как его кролик, потому ему ничего не было. А стоило мне отомстить — десять ударов плетью и в кладовку без ужина. Ненавижу, — выплюнул мальчик напоследок. — Интересно, — пробормотала я себе под нос, ещё какое-то время слушая гневное сопение мальчика под боком. Но «интересной» мне показалось не его история — конечно, было необычно слышать о дружбе мальчика со змеей, но именно сейчас кусочки пазла сложились воедино. Чувство было такое, словно в книге вдруг раскрыли что-то, до чего можно было додуматься раньше и самому. Приют Вула, миссис Коул, Билли Стаббс, змея… мои странные фокусы… — Том? — наобум позвала я, в затаённом уголке сознания надеясь, что мальчик откликнется. Ну же, давай!.. — Что? Так ты всё же знаешь. Кажется, я тогда икнула от удивления. Или запищала — не помню, помню только, что мальчик, оказавшийся будущим лордом Волдемортом, грубо зажал мне рот рукой. — Не смей так делать! — вспыхнула я, в ответ получив лишь вялое: — А то что? Думаю, не стоит говорить, что глупо было лезть в драку с кем-то, кто меньше чем через десять лет должен совершить своё первое убийство. Но подавлять свою агрессию я не привыкла, а тут ещё и сыграли эмоции, собранные за весь день. Мало того — драться в тёмной кладовке было крайне неудобно, а потому пару раз я опрокинула какие-то вещи, стоящие за Томом, потом — ударила кулаком прямо в стенку, и вспомнившая о нас Марта жутко удивилась, увидев уже успокоившихся, но насупленных и побитых нас. Она нахмурилась и решительно развела меня и Тома по комнатам: причём Тома первого. Тот напоследок странно сверкнул своими чёрными глазками на меня, но злобы в них, слава богу, не было. Я сама мало понимала, что на меня нашло, ведь драчуньей я сроду не была — но, видимо, сыграло и так подпорченное Шинейд настроение. А Марта тем временем достала из кармана передника мои белые перчатки. — Вот, возьми. Я ведь помню, как ты их прятала под матрас, — пояснила она в ответ на мой удивлённый взгляд, быстро сменившийся на благодарный. Я прижала своё сокровище к груди — на душе сразу стало лучше. — Переселяем мы тебя, Валери, в отдельную комнату. Мы шли по холодным тёмным коридорам, освещаемым лишь огоньком свечи, и я еле сдерживала внутреннее ликование. Комната, моя! Только моя и ничья больше! Марта привела меня в маленькую комнатку, и я вдруг подумала, что в такой спал разве что наш охранник в моей прошлой жизни. У него была маленькая однокомнатная будка, но в ней было всё: и койка, и телевизор, и даже маленький обеденный стол. Мне пару раз доводилось к нему заходить, и всегда было непонятно и даже жалко мужичка — как же так, вынужден жить в таких условиях! Но сейчас, оглядывая свои владения, я чувствовала себя, пожалуй, счастливее, чем за весь предыдущий месяц. Железная кровать, платяной шкаф и окно — вот и всё мое королевство. Зябко конечно было, этого не отнять, но хорошо, что с наступлением холодов нам хотя бы выдали по шерстяной кофте. После того, как Марта ушла, я первым делом упала на скрипнувшую под моим весом кровать, вытягивая больные ноги. Даже этот скрип тогда казался мне приветливым и каким-то ласковым — так я и проспала до утра, даже не расстилая постель и не переодеваясь в ночное. А время шло. Прошло три месяца с тех пор, как я попала в приют Вула, и я уже почти перестала даже думать о том, чтобы вылечиться — о возвращении в своё тело я больше и не мечтала. Сумки, украшения, изысканная еда — всё это теперь не светит мне как минимум десять лет. И то, если я переживу войну — хотя, здесь бы для начала детство пережить. С наступлением холодов в приюте стало по-настоящему жутко. Жутко не в том смысле, что темнеть стало раньше, а в том, что дети вокруг меня начали сильно болеть. Здешняя зима не была морозной, отнюдь — и в этом-то и заключалось её коварство. Ветер, забирающийся под все слои одежды и пробирающий до костей, мог скосить любого. Правда, хоть я и не болела, но с наступлением холодов у меня начали болеть ноги. Причём порой настолько сильно, что я не могла уснуть по ночам, а мытьё полов превратилось в настоящую пытку. Да, убираться мне всё же приходилось, но в приюте Вула этим занимались абсолютно все дети, так что глядя на малышей моего возраста, а то и младше меня, упорно чистящих печку от золы, я и сама затыкалась и молча принималась за тряпку. Выходило из рук вон плохо, но Марта в сравнении с бандершей Розали проявляла просто чудеса терпения — один раз только шлепнула меня за размазывание грязи по комнате, но пороть меня не пороли. Джейн Стоун, своей долговязостью похожая на меня, в первую же неделю зимы заболела. Причём заболела сильно — лицо приобрело землистый оттенок, она отказывалась есть и постоянно кашляла. Её пытались лечить, но приюту как раз урезали финансирование, и на всех лекарств не хватало. В итоге Джейн почти полностью потеряла слух — последствия затянувшейся простуды. Это было ужасно, но краем уха мне доводилось слышать, как миссис Коул радовалась тому, что никто из детишек в эту зиму хотя бы не умер. В моём времени, в котором детская смертность была скорее ужасной трагедией, а не неудачным стечением обстоятельств, такого точно не было. Я попала в несправедливый, жестокий мир, но с течением времени человек способен привыкнуть к любым обстоятельствам — так и я рано или поздно смогла принять здешние правила и не играть, нет, а лишь наблюдать за тем, как играют взрослые. Я долго размышляла о причинах этого своего мифически-крепкого иммунитета. Наверное, феномен этот берет начало оттуда же, откуда и «фокусы», что я проделала с Розали и Шинейд. Однако после того, как я узнала о том, что попала в поттериану (у того Тома фамилия всё-таки Реддл, я спросила у Марты), всему вдруг нашлось вполне разумное объяснение: я — ведьма. Как же я радовалась, когда смогла сопоставить все факты! Теперь моя жизнь обрела какой-никакой, но смысл — зачем-то же меня сюда закинули. А время и место очень ясно говорили о том, что моей целью в этом мире было исправление Тома Реддла, будущего Лорда Волдеморта. «Исправление», конечно, громко сказано. Сначала я подумывала прибить его по-тихому, но это оказалось бесперспективно — я ведь не монстр какой, убивать ещё не-совсем-винного мальчика, но больше это было, конечно, потому, что в колонию отправляться не хотелось. Да и не было сомнений в том, что даже если у меня получится, я себя чем-нибудь, да выдам — когда я чуть не прибила новую подружку своего бывшего и уже было подумала, что та мертва, то попыталась, конечно, спрятать тело и замести следы. До того, конечно, мне помог додуматься отец, но сути это не меняет — я вроде бы всё сделала, но оставила её мобильник на видном месте в своей квартире, а потом пришли гости… Папа тогда всё замял, но я точно поняла — убийцей мне не быть. Хорошо, что девочка та жива осталась. Второй вариант был немного наивен, но по сути своей прост и даже прозаичен — подружиться с Томом. Если не подружиться, то маячить рядом, чтобы он ко мне привык — а там слово за слово, и можно уже заводить приятельские отношения. О каких-либо других речи не шло: на детей меня не тянуло, да и страшной я теперь стала. А учитывая то, что Волдеморт потом обретёт славу, власть и, возможно, немалые деньги — на какие-то сбережения ему ведь нужно было спонсировать своих Пожирателей Смерти, я могла бы стать его приживалкой или кем-то типа бедной родственницы. Так что последние месяцы я только и делала, что таскалась за мальчишкой. Он, даже несмотря на то, что знал о моей болезни (после того происшествия с Шинейд уже все об этом знали), был единственным, кто не избегал и не морщился при виде меня. Он обращался ко мне точно с таким же пренебрежением, как и ко всем остальными. Хотя, не могу сказать, что мое общество было ему сильно неприятно — мальчики, особенно такие, как Том, очень любят внимание, но поначалу он ёрничал и даже пытался меня «проклясть». — Забыл, что стало с Шинейд? — тихо намекнула я, глядя на застывшего Тома. Надменное выражение лица с каждым мгновением сменялось глубоко задумчивым, а спустя каких-то пару секунд он выдал: — Ты такая же, как я? — Да. Поэтому нам нужно держаться вместе. Том снисходительно принял меня в свою компанию — хоть крепкой дружбы мы с ним не водили, он перестал огрызаться и порой мог даже разговориться, как тогда в кладовке. Приютские дети, окончательно уверившись в моей ненормальности, наконец оставили меня в покое — а точнее, в полной изоляции. Так что я, как могла, продолжала тихо выполнять всё, что от меня требуется, и в лишний раз не возникать. Однако затем произошло что-то, что полностью выбило меня из равновесия и заставило вновь вернуться в то состояние, в котором я пребывала первые недели в этом теле. Наступило лето, и нас отвезли на море. Стыдно признаться, но ожидала от этой поездки я многого — песчаного пляжа, тёплой воды и какого-то подобия отеля. Так что, уколовшись о гальку и чуть не улетев от ревущего там ветра, я сильно расстроилась. Мы приехали в десять утра, заселились в каком-то бараке, и уже к обеду нас отпустили гулять по окрестностям. И то, только по самым ближним окрестностям! Я решила посидеть на пляже — подышать вкусным соленым воздухом, и уже принялась играться с камешками (почему-то с тех пор, как я стала Валери, меня стали увлекать бессмысленные игры с окружающими предметами: ветками, песком, пуговицами. Скорее всего, это было потому, что телефона не было, а занять себя чем-то все же хотелось). Башенка вышла уже довольно высокой, попа болела от долгого сидения на гальке, как вдруг неподалёку раздались неровные спотыкающиеся шаги. Рядом со мной, чертыхаясь, оказался Том — он сделал неловкое движение, и башенка рассыпалась. Я подняла голову. — Пойдём, — буркнул мальчик, тут же развернулся и пошёл прочь, видимо, ожидая, что я рвану за ним следом. Но я осталась сидеть на своём месте, и через пару метров, не услышав за собой шагов, Том развернулся: — Идём! — Куда? Он вздохнул так, словно я доставляла ему кучу неудобств, и раздраженно подошёл обратно ко мне. Теперь он стоял прямо надо мной, и его недовольное лицо закрывало собой солнце. — Нужно кое-кого проучить.