Валери

Этот день рождения Тома был в целом вторым, который я застала, и первым с тех пор, как зародились наши приятельские отношения. То тут, то там ещё висели скромные рождественские украшения, подготовленные детьми к прошедшему празднику. Еще в свою первую зиму здесь я удивилась тому, что Рождество в приюте Вула, который не мог обеспечить своих воспитанников даже сытным ежедневным обедом, всё же празднуют. Но я, очевидно, недооценила силу фанатичных католиков — рождению Христа здесь придавали особенное значение. Абсолютно всех детей привлекли к хоровому распеванию песен с религиозным подтекстом, среди которых мне особенно запомнились «Joy to The World» и «O Come, All Ye Faithful». Для их исполнения нас отвели в церковь — в ту самую, которую мы обязательно посещали каждое воскресенье. Прихожане в тот день громко нам хлопали, а в приюте нас ждал вкусный и на удивление сытный ужин. День выдался волшебным. Новый Год, однако, никто здесь не праздновал. И хотя остальным детям воспитательницы ко дню рождения давали конфету или шиллинг, Тому, как оказалось позже, не доставалось абсолютно ничего. Марта объясняла это тем, что после Рождества у приюта не оставалось средств до начала следующего месяца, но мальчик, ясное дело, в это уже не верил. Я ещё продолжала копить на лекарства, и тратить даже фунт на подарок Тому мне не хотелось. Однако повторяя про себя: «Лера, это — твоя инвестиция в будущее», я терпеливо шла в лавку букиниста, которую заприметила ещё во время походов в аптеку. Сама я читать не очень любила, но Тома часто можно было встретить перечитывающим старые книги со сказками, которых в приюте было очень мало. Стоило мне зайти, как колокольчик над головой прозвенел, и седая голова продавца тут же выглянула из-под прилавка. Но, стоило ему завидеть мое серое платье сироты, интерес его в глазах потух, и он вновь спрятался за прилавком. В лавке было душно и пахло книгами. Помимо меня здесь были ещё пара людей: женщина и мужчина. И быть мне слепой, если они не поморщились, когда я проходила рядом, направляясь прямиком к детским изданиям. Я критично оглядела стойку со сказками и подумала: нет, «моему» Тому нужно что-то посерьёзнее. Да, той харизмы и силы убеждения он всегда успеет достичь — у Реддла в этом явно талант, но кто знает? Стоило подобрать ему какую-нибудь высокоморальную вещь, которую он будет помнить всю жизнь, однако поскольку раньше я совсем не читала, я быстро потерялась в этом лабиринте запылённых страниц. Литературы я знала мало, почти всё — из русской и только то, что мы проходили в школе. К моему удивлению, здесь были и Пушкин, и Достоевский, и Куприн — конечно, не в оригинале, а в переводе, но и это было хорошо. Решив, что без двух дней одиннадцатилетнему мальчику я Достоевского брать не буду, я ушла из магазина со сборником рассказов Чехова. Кажется, мы как раз проходили их в пятом классе, так что по развитию они должны были подходить — тем более гению будущего лорда Волдеморта. Пришлось опустошить карманы на целых два фунта с копейками, или, как тут говорят — шиллингами, но я хотя бы была горда собой и своим подарком. Да и если в прошлом году я могла не дарить никому подарки на праздники, то в этом мы с Томом неплохо сблизились, и эти приятельские отношения мне хотелось подкреплять. А что может быть лучшим проявлением чувств, чем подарок? Книга, что я купила, не была сильно потрёпанной, но желтая обложка с надписью «The House with the Mezzanine» уже стерлась и не была столько яркой. Хотя это все пустяки — главное, что все страницы были на месте, и даже если уголки кое-где и истрепались, то текст всё равно везде был читабельным. Тридцать первого декабря я видела Тома с утра за завтраком, поздоровалась с ним и поздравила, но подарок решила приберечь на потом. Мальчик удивился, но виду не подал и благосклонно принял мои пожелания. В тот день я терпеливо выполняла всю работу, которую мне поручили: помыла полы в коридоре второго этажа, полила цветы и заштопала парочку рубашек. Но когда наступило время прогулки, я не пошла во внутренний двор приюта, а юркнула к лестнице — прямиком к комнате двадцать семь. Кутаясь в колючую шерстяную кофту, я прижала книгу плотнее к себе, но быстро передумала и перепрятала её за спину. Том наконец открыл — он в принципе довольно часто пропускал прогулки, потому что то ли он сам не любил резвиться с другими детьми, то ли его не пускали в игры. Именно поэтому я не удивилась, увидев его в комнате. — Привет? — недоверчиво глянул на меня Том. — Яд ещё не готов. — Привет-привет, да я не за этим. Может, пустишь? Я держала книгу за спиной — увидев мою хитрую улыбку, Том наконец распахнул дверь шире и пустил меня внутрь. — С днём рождения! — я достала подарок из-за спины и вручила Тому в руки, но мальчик этого не ожидал, а потому книга просто ударила его в грудь. Опомнившись, Том схватил свой подарок обеими руками и недоверчиво уставился на обложку. Мальчик молчал ещё несколько секунд — затем он глянул на меня с чем-то, напоминающим благодарность, и кивнул. Не дожидаясь, пока я уйду, Том сел на свою кровать и принялся читать. «Видимо, подарок удался», — подумала я и тихо вышла. Реддл на меня и не глянул, но на душе у меня, даже несмотря на отсутствие с его стороны благодарности, было хорошо и легко. В душе разливалось тепло от того, что, оказывается, даже я была способна на безвозмездный подарок сироте. Дни шли, сменяясь неделями, а затем и месяцами. На голых ветках деревьев распустились пахучие почки, в саду на заднем дворике приюта зацвела высаженная прошлым летом яблоня — в комнате стало теплее, и уже на мою долю выпали приятные события. Я сумела накопить на лекарства — пересчитав деньги в последний раз, я радостно взвизгнула и, едва дождавшись утра следующего дня, побежала в аптеку. Ту самую, кстати, которой мы сбывали змеиный яд. Но там мне пришлось столкнуться с трудностью, о которой я, имея в прошлом крепкое здоровье, понятия не имела. В клиники я ходила лишь для сдачи анализов и один раз, чтобы прервать беременность. По аптекам — чтобы купить презервативы. Антибиотиков я не покупала никогда. Как оказалось, для них нужен был рецепт от врача. Глупо, конечно, не знать о таком в мои-то годы, но я ведь уже упоминала, что не сильно приспособлена к жизни? А вот с походом ко врачу по понятным причинам возникла заминка. К миссис Вул я обращаться не решилась — ещё чего спросит, откуда у меня деньги, и отберёт; поэтому совета я спросила у аптекаря. Ведь за те месяцы, что мы продавали ему яд, у нас возникли некие взаимоотношения, да и он был единственным знакомым мне человеком, имевшим отношение к медицине. Аптекарь послушал меня, поохал, попросил задрать рукав и нахмурился. — Ты говоришь, что сифилис у тебя врождённый, я правильно понял? — Да, сэр, всё так. Мне было трудно приучить себя говорить эти «сэр» и «мэм» через каждое слово в разговоре со старшими, но практика показала, что так взрослые становятся сговорчивее. — Чушь. Ты бы тогда не дожила до таких лет — да если и дожила, то язвы у тебя были бы пострашнее. Напомни-ка мне, где ты жила до попадания в приют… — Я и не говорила никогда, но я жила в борделе, — чувствуя нарастающее раздражение от любопытства аптекаря, ответила я. — Там и подхватила! Его и от чашки, и от ложки можно получить. Надеюсь, в приюте за тобой хоть моют посуду? — Не волнуйтесь, мне выделили отдельную, и она хранится не на кухне, а в моей комнате — я ношу её с собой. Может, лучше посоветуете, как мне быть с лекарством? Ведь без рецепта вы мне ничего не продадите?.. Последние лучики надежды, теплившиеся в моём сердце, потухли со следующей фразой Миллера: — Да, ты права, — аптекарь почесал свою несуществующую бороду и подумал вслух: — И просить воспитательниц отвести тебя к доктору, я так понимаю, не вариант?.. Я категорично помотала головой. Мужчина вздохнул и, просканировав взглядом помещение, убедился, что в аптеке точно не задержалась ни одна любопытная старушка. Немного подумав, он поманил меня пальцем к себе за прилавок. Я покорно подошла, надеясь лишь на то, что никакого насилия не будет — Тома я с собой не брала, и помочь мне в случае чего будет некому. Хотя, вспомнила я, зная о моей болезни, редкий извращенец станет пользоваться этим телом. — Честно сказать, вы с Томом обеспечиваете меня отличным заработком. Не могу сказать, куда я продаю яд, что вы мне отдаёте, но знайте — вы, ребята, самые полезные сироты из всех, что я встречал. И нет, — заметив жадные огоньки в моих глазах, опередил аптекарь, — цену повышать я не буду. В округе нет других аптек — да даже если и есть, то вас там замучают расспросами, потому что не для всех деньги не пахнут. Ну да, чего стоило ожидать от этого индивидуума. Знает, что мы не глупы, раз умудряемся вести с ним дела в таком раннем возрасте, но не сомневается, что нужен нам гораздо больше, чем мы — ему, и успешно этим пользуется. — Но, так и быть, я тебе помогу. Рекомендую купить калиевую мазь и йодид калия и втирать дважды в день на язвы. Но доза должна быть строго умеренной — мазь должна покрывать язву тонким слоем, не больше, ясно тебе? А вообще, — аптекарь задумался, — будешь приходить сюда и делать это при мне. Всё равно за вами в приюте никто не смотрит. — Хорошо, сэр. Спасибо. Что-нибудь ещё? Аптекарь оповестил меня о возможных побочных эффектах и предупредил, чтобы я постаралась содержать своё тело в чистоте (не то чтобы я была грязнулей — в приюте за этим следили строго, но тогда, судя по всему, в нем сыграли его предубеждения о сиротах). Подумав, мужчина предложил мне сальварсан — конечно, так же предупредив о его побочках и дороговизне. — Но вот уколы тебе самой делать нельзя. Помрешь ещё, чего доброго, сальварсан — очень опасный препарат. Я хоть и фармацевт, но нас учили, как ставить уколы, так что справлюсь. Тоже будешь приходить ко мне в аптеку. Кажется, этот малый почувствовал себя настоящим врачом. Мне не хотелось прерывать его творческие порывы своими низменными материальными ценностями, но пришлось — цена вопроса волновала меня настолько, что я чуть ногти не грызла. Наконец я его перебила: — Сэр, а сколько это все будет стоить? Аптекарь притих, сбегал в комнатку за прилавком, притащил оттуда пакетики с лекарствами и, усевшись со счетами, принялся сверять на них ценники. Наконец он изрёк: — Сорок девять фунтов и три шиллинга. За уколы я с тебя денег, так и быть, не возьму. Но последней фразы я не услышала. Я перестала чувствовать землю под ногами — деньги были огромными. Сорок пять фунтов было у меня в приюте под половицей, и мне бы наверняка хватило, не купи я тогда я книгу Тому. «Нет, — одернул меня внутренний голос, — ты всегда успеешь вылечиться, а вот подарок Темному Лорду — это святое. Вон как он в неё вцепился, постоянно читает». И я была с этим голосом согласна. Придётся копить ещё месяц, но ведь и мой сифилис не прогрессирует — куда торопиться? Другое дело, что аптекарь Миллер может передумать. — Сэр, — осторожно начала я, — мне не хватает четырёх фунтов. Прошу, дайте мне месяц — я их мигом заработаю, и тогда начнём лечение. — Ха! А ведь зарабатываешь ты на мне, девочка! — хмыкнул Миллер, — до чего же забавные вы, дети. Но, так и быть, месяц я подожду. Деньги действительно большие. Он хоть и согласился, но предлагать добавить или одолжить не стал. Ну конечно, больно ему это надо. — Спасибо. Тогда я пойду. *** Я вернулась в приют и направилась в свою комнату, даже не пытаясь прятаться или юркать по кустам, потому что знала, что никто меня и так не заметит. Да и выглядело бы это уморительно — девочка моего роста пытается скрыться за молодым саженцем яблони. За последнее время я действительно стала заметно прибавлять в росте, и загадкой для меня оставалось, как это получалось сделать при таком скудном питании. Том рядом со мной казался коротышкой и злился, когда я смотрела на него свысока, но обещал, что вырастет и ещё перегонит меня. Одергивая на себе короткое серое платье, которое не менялось с тех пор, как меня определили в этот приют, я поёжилась от ветра, задувающего под юбку. Нет, всё-таки стоит сказать миссис Коул, чтобы мне поменяли одежду — ботинки стали мне маленькими, и я боялась, как бы стопы не деформировались от неправильной обуви. Так вот: когда я спешила в свою комнату, чтобы ещё раз пересчитать деньги и проверить, правильно ли я помню, что там именно сорок пять фунтов, я наткнулась на Тома. У меня что-то щёлкнуло в голове, и я вспомнила, что он все это время зарабатывал на фунт больше меня. Может, попросить в долг? Том мог и дать, он дорожил нашей дружбой, да и подарок ему очень понравился, почему бы и нет? Всяко лучше, чем ждать месяц. — Ты-то мне и нужен! А ну, пошли! — я схватила его за предплечье и успешно затащила в свою комнату, перед этим вынув из дверной петли тоненькую ветку. Мальчик слегка удивлённо следил за моими махинациями. — Ты пользуешься моим трюком? Я всегда знал, что я — гений. — Ты молодец, это правда, — на самом деле, эта штука с палкой в двери была очень удобной. По тому, сломалась она или нет, можно было определить, заходил ли кто в комнату — хоть я и знала, что такой сценарий маловероятен, но предостеречься стоило, тем более что в комнате хранились все мои деньги. Том на похвалу зарделся — бледная шея пошла красными пятнами, — и словно бы распушил перья, задрав нос. — Ну и что ты хотела? — мальчик уселся на мою кровать. Я не знала, с чего начать, а потому решила сказать прямо: — Прошу, одолжи мне пять фунтов. Мне не хватает на лекарства. Мне не было стыдно просить денег — если вспомнить, то я занималась этим всю свою прошлую жизнь. Слова вылетели у меня легко, и я терпеливо ожидала ответа от призадумавшегося мальчика. — Конечно! Если ты выздоровеешь, то я готов дать хоть десять. Я была готова сказать: «а давай!», но быстро одернула себя. Возвращать-то их всё равно придётся. Облом. Щедрость этого мальчишки была умилительна. Кажется, все идёт по моему плану, ведь он наверняка считает меня кем-то вроде своей сестры. Ну а если и нет, то по крайней мере я у него — самый близкий человек, хотя и это лишь потому, что змеи не считаются. Том не заикнулся о возвращении долга, а я не стала ничего об этом говорить, но вполне вероятно, что формулировка «одолжи мне» и так это предполагала. В любом случае, деньги я планировала вернуть как можно скорее — Том ведь не был мне ни мужем, ни братом и ничем мне не обязан, а до того, чтобы воровать у бедных сирот, я пока не опустилась. * Лечение шло хорошо, и уже через месяц бывшие язвы стали превращаться в шрамы, однако лучше мне от этого не стало. Не зря Миллер предупреждал, что сальварсан был очень сильным и опасным лекарством, и мне кололи его без обезболивающих — аптекарь клал мне тряпку в рот, перекидывал через колени и задирал юбку. Больно было невыносимо, в особенности из-за того, что игла у шприца была толстой, и я лишь беспокоилась, как бы укол не пробил мою тощую плоскую задницу. Но как будто этого было мало: у меня начали выпадать волосы, появились усталость и головные боли, да и в целом я всё чаще начала отлёживаться в постели целыми днями, не имея сил даже выйти на обед — не то что работать. Мне и так улыбнулась удача с тем, что никто из приютских меня давно не беспокоил, но больше всего повезло с Томом. С утра он забирал мою посуду и потом в течение дня приносил поесть. Не знаю, как это сходило ему с рук: возможно, он сказал Марте о моем состоянии и поэтому мог выносить еду из столовой, но я в любом случае была ему благодарна. К Миллеру я продолжала ходить, держась на чистой силе воли. Странно, наверное, слышать такое от бывшей наркоманки, но воля, как и желание жить, у меня теперь были. Он, видя моё состояние, всё так же незаконно, но продавал мне что-то то против изжоги (которая была одним из побочных эффектов сальварсана), то от боли. Денег уходило… Но слава богу, что Том одолжил мне ещё. Сидя на моей кровати, он почти каждый день мне что-то рассказывал: в основном, о своих змеях. И в тот раз я узнала о том, что он приплёл к производству яда ещё больше змей, и теперь те же сорок миллилитров, что отмеряли весы Миллера каждый раз, можно было набрать всего за десять дней вместо четырнадцати. О том, чтобы ходить и помогать Реддлу сцеживать яд, а потом носить его аптекарю, речи не шло, но он всё так же выделял мне по два фунта с каждой банки. За те три недели у меня было много времени подумать, и никогда я ещё не ценила этого маленького мальчика больше. Мне впервые хотелось кого-то отблагодарить, и каждый раз, когда он приходил ко мне, я не переставала говорить ему спасибо. Как только у меня появились деньги, я сразу же вернула долг Тому. А потом курс окончился, и ещё через неделю я уже смогла встать на ноги. Когда я поймала своё отражение в зеркальной глади жестяной тарелки, я поняла одно — я сильно подурнела. Да, Вэл и раньше не была красавицей, но она хотя бы не походила на несвежий труп. Остатки длинных золотистых локонов, доходящих мне до поясницы, пришлось срезать — они потускнели и выглядели жалко среди пёрышек, уже лишившихся своей длины. Хоть эта причёска и не прибавила мне привлекательности, я, глядя на себя в жестяную тарелку, водила пальцами по шраму, оставшемуся в уголке рта, чувствовала, что не всё так плохо. На меня среди остатков водянистой овсянки смотрела дикая лисичка, которая, тем не менее, твёрдо знала, чего хочет от этого мира. Пару часов назад я опять вспомнила о том, что нахожусь в поттериане, и на этот раз уж точно смогла всё обдумать и поняла, что мне несказанно повезло, что я хотя бы знаю, чего ожидать от будущего. Возможно, через полгода или год ко мне прилетит сова с письмом, и я поеду в Хогвартс, где буду есть от пуза и спать в тёплой кровати. А самое главное — цепляться за Тома и надеяться на то, что он не забудет обо мне, увлёкшись новыми чистокровными друзьями. Неожиданная мысль заставила меня отставить тарелку в сторону. Может, убедить Тома не поступать на Слизерин? Помнится, в каноне он и сам не горел желанием туда поступать, а просто пошёл, куда сказала шляпа. В то, что шляпа может насильно отправить человека на какой-либо факультет, мне не верилось. Взять хотя бы то, что в самом начале Гарри упёрся рогами и ни в какую не хотел идти на Слизерин. А всё почему? Потому что ещё в поезде наслушался всякого от Гермионы. Может, и мне стоит побыть Гермионой для Тома? Другое дело, если Том старше и поступит в Хогвартс раньше меня. Будет неприятно, но даже так я постараюсь что-нибудь сделать. Я встала с постели, но прежде чем обуться, с жалостью поглядела на свои стопы. Скрюченные пальцы ног выглядели откровенно жалко. Этот вид натолкнул меня на авантюру. Ботинки можно было купить, а ведь можно было и украсть. Я так и застыла, босая, обдумывая безумную идею. Ну, отчего же безумную — мне не то чтобы есть, что терять. За день до этого на мою просьбу о новой обуви миссис Коул, странно смотревшая сквозь меня, ответила категоричным отказом, сославшись на урезанное финансирование. Другого выхода я у этой ситуации не видела. Покосившись на потолок, я вспомнила о Реддле. Вот уж кого точно не волновали ни моральная сторона вопроса, ни совесть. Украл бы он их для меня? А если откажет — всё-таки, с какой стати ему это делать? Однако теснота и боль в ногах были ощутимее, чем мои предположения, так что я всё же пошла в комнату двадцать семь. Возможно, я вовсю пользуюсь расположением Тома к себе и так быстро ему надоем, либо он раскусит мои планы, однако я очень сомневалась в том, что мальчик, который на протяжении трех недель носил мне еду дважды в день, станет от меня отказываться. Том впустил меня, и мы начали работать — сцеживать яд у змей и собирать его в банки. Поскольку они давали его по своей воле, работа была непыльной — только в нужный момент подставить склянку и потом закрутить, чтобы ненароком не пролить друг на друга. — Том, — в какой-то момент начала я, прервав затянувшееся молчание. Том не любил говорить по пустякам и всегда сидел задумчивый. Он перевёл мутный взгляд на меня. — Мне нужна твоя помощь. Или совет… Не знаю. Заинтересованный, он кивнул головой — мол, продолжай. Видимо, ему доставляло удовольствие помогать такой больной и слабой мне — может, так он чувствовал себя сильным и могучим? — Мне нужно украсть пару ботинок. Наверное, из магазина, потому что в приюте может подняться суматоха, да и Коул знает, что мне нужна новая обувь… Ты ведь говорил, что умеешь притягивать вещи? — Когда это я такое говорил? — недоверчиво фыркнул Реддл, и я чуть не прикусила губу. Черт, это ведь, кажется, было в каноне! Срочно нужно что-то придумать… — Но ты ведь сильный… У тебя получаются крутые вещи, которые не могу делать я. Прошу, помоги мне! Кажется, мальчик всерьёз задумался. Даже змеи, казалось, все разом уставились на нас. Уж не знаю, понимают ли они что-то из наших разговоров, но глаза у них слишком умные. — А что я получу взамен? Этот простой вопрос вернул меня с небес на землю. Я застыла. Ну в самом деле — не поцелуй же ему предлагать! Откажется, да и мне не хочется целовать десятилетку. — Том… Разве мы не друзья? — так ничего и не придумав, ответила я. — Сегодня ты поможешь мне, завтра я — тебе. — Как-то много тебе в последнее время нужно помогать. Когда ты болела — это одно, но сейчас ты предлагаешь мне подставиться и пойти на кражу вместо тебя? Да ещё и в магазин, в котором ничего не стоит позвать констебля и отправить меня в колонию? Если я отправлюсь на такой риск, то должен хотя бы знать, что получу что-то взамен. Этот мальчишка поставил меня в тупик. Видимо, я не так ему дорога, как мне казалось! Но делать было нечего, потому я спросила: — Чего ты хочешь? — Скажем… Укради крестик Марты. — Что? Да зачем он тебе?! — Марта была религиозной и чуть что хваталась за него или целовала. Но, в отличие от миссис Коул, у которой было легко что-то подцепить, поскольку она всегда была подшофе и не отличалась собранностью, Марта следила за своими вещами ревностно. Особенно дорог ей был крест. Кажется, мне легче было украсть эти проклятые ботинки самой, чем выполнить условие Тома. — Всего лишь хочу проверить твою верность мне, — ухмыльнулся Реддл. Мы молчали. Кажется, зря я пыталась играть с маленьким Гонтом. — Хорошо, — после минутного молчания это слово вырвалось у меня подозрительно беззаботно. Том удивлённо покосился на меня, отрываясь от поглаживания головки Гофолии, но тут же гаденько улыбнулся. — Ну и славно. Жду крест к завтрашнему вечеру. *** Почему я решилась на эту авантюру? Ну, во-первых, натыкаться на гнев Марты мне было не впервой (стоит вспомнить инцидент с Шинейд), а во-вторых, приютские меня не замечали. То есть замечали, конечно, — никто не забывал о моём существовании и не удивлялся моему присутствию, но также меня продолжали выгонять оттуда, где меня быть не должно. Я беспрепятственно выходила из приюта через щель в заборе и так же заходила лишь потому, что меня мало того что не видели в момент вылазки — во время моего отсутствия обо мне и не вспоминали, что давало мне почти полную свободу передвижений. Стоило вспомнить и то, как Том на протяжении стольких недель носил мне еду в комнату. А ведь для того, чтобы вынести её из кухни, ему наверняка приходилось говорить кухаркам правду о больной мне. Больной ребёнок в приюте — беда, только узнав об этом, миссис Коул посадила бы меня на карантин или хотя бы раз пришла проведать, но ничего из этого так и не произошло. Да и ещё вчера та же Коул откровенно странно отреагировала на мою просьбу о новой обуви. То есть, это я так сформулировала свою просьбу: «я выросла, и мне нужна новая обувь», но конечно, именно новые ботинки я не имела в виду. Дело в том, что в приюте была заведена система: младшие донашивали одежду и обувь за старшими, и я рассчитывала именно на то, что мне отдадут чьи-то десять раз ношеные, но подходящие мне ботинки. Но директриса об этом словно бы забыла, зачем-то упомянув урезанное финансирование. Она даже не вникла в мои слова, пропустив их мимо ушей. Это натолкнуло меня на теорию о том, что происходило в мозгах приютских в тот момент, когда они видели меня. Они хоть и обрабатывали моё присутствие, но анализировать его не могли — мне, как ребёнку двадцать первого века, разбирающемуся в компьютерах, было достаточно легко объяснить этот феномен. Чем-то это напоминало маглоотталкивающие чары и Конфундус, которые могли быть вызваны моим детским стихийным выбросом. Причём второе было вероятнее. Однако несмотря на то, что меня могли заметить и прогнать, меня ни разу ни за что не наказывали. Однажды, проверяя границы своей чудесной невидимости, я залезла в кабинет миссис Коул: я думала, что она как всегда будет пьяна, а потому совсем не боялась и хотела проверить, как она отреагирует на мое проникновение. Именно услышав звук открывающейся двери, заспанная и удивительно трезвая женщина выскочила из своей спальни, примыкающей к кабинету, и прогнала меня прочь. Испуганная, я еле смогла заснуть той ночью, но ни через час, ни через два, ни наутро наказания не последовало. Разумно предположить, что я не остановилась на экспериментах по исследованию своего загадочного «стихийного выброса» — потерпев неудачу с Коул в первый раз, я пошла к ней во второй — так же ночью, только в тот момент, когда она меня выгоняла, я сказала ей: — Дай мне свои деньги. Взгляд директрисы затуманился: мне показалось, что ещё вот-вот, и она подчинится, но очевидно, что моих скудных силёнок не хватило на подобное внушение. Тряхнув своей головой с непривычно распущенными длинными волосами, она потерянно огляделась, но когда заметила меня, то сильно удивилась, отругала за попытку воровства и пообещала назначить жёсткое наказание с утра, но стоило мне скрыться с её глаз, как будто бы о нём забыла. В тот день я опять осталась безнаказанной. Дальнейшее исследование моей чудесной невидимости для меня не имело смысла, и я остановила свои эксперименты. Решая, что делать с Мартой и её крестиком, я решила воспользоваться проверенной тактикой — проникнуть в её комнату, а там будь что будет. Тем более, что Тома, судя по всему, устроил бы и сам факт того, что я готова на кражу ради него, — он ведь, по его словам, хотел проверить мою верность. Конечно, Реддл мог хотеть и продать крестик ненавистной воспитательницы и выручить за него фунт-другой, но я сомневалась, что он преследовал именно эту цель. Всё же, если вспомнить его в каноне, то Тёмный Лорд не разменивался на мелочи и всегда ценил верность в своих соратниках — не зря клеймил их Тёмными Метками. Так что я дождалась вечера того же дня и направилась в душевую — я знала, что Марта, будучи примерной христианкой, всегда совершала омовение перед вечерней молитвой, так как она сама как-то говорила мне это, когда водила в душ. Поскольку я мылась одна, она всегда позволяла себе говорить немного больше, чем перед остальными детьми — наверное, чувствовала, что я взрослее и сознательнее, чем они. Мы с Мартой неплохо сблизились за первые полгода моего пребывания в приюте, а потом она, как и все, перестала как-то выделять моё присутствие, и все разговоры закончились. Может, мне было немного жаль предавать женщину, которая была добра ко мне, а может и нет. Жалость была высоким, духовным, эфемерным чувством, а я, страдая от каждого шага в тесных ботинках, была прикована к земле. У того, что меня перестали замечать приютские, были и другие, менее очевидные эффекты — одним из них было то, что я перестала воспринимать их всех, как личностей. Я уже плохо помнила, какими эти воспитатели и дети были до того, как перестали замечать меня, — хоть они и продолжали быть самими собой друг с другом, я не видела ничего, кроме их мутных глаз, когда им приходилось обращаться ко мне. Так что я без каких-либо зазрений совести вошла в душевую и направилась к крючкам, на которых Марта развесила свою одежду. Девушка забыла закрыть дверь в душевую — глупо, конечно, но мало кто знал о том, что она моется в это время, да и никто бы не стал за ней подглядывать: у Марты было ожирение как минимум второй степени. Шум воды, раздававшийся за стенкой, замаскировал скрип открываемой двери, а потому я спешно начала шарить по её карманам. Крестика не было нигде. Она не могла с ним мыться — золота в нём очевидно не было ни на грамм, а медь бы быстро окислилась, так что вариант был один — она оставила его в спальне. Я схватила связку ключей, что лежала в кармане её фартука, резво выскочила из душевой и юркнула к ближайшей двери (да, комната Марты была одновременно ближе всех к душевой и в самом конце коридора, что играло мне на руку) и начала пробовать все ключи из связки. Воспитанники уже сидели по комнатам — двадцать минут назад прозвучал отбой, и даже если кто и слышал, как я шумела ключами, никому бы и в голову не пришло выйти и проверить: все знали, что Марта, в случае чего, только по шапке им даст за нарушение отбоя. Поэтому я смогла беспрепятственно подобрать нужный ключ и вошла. У меня было мало времени, но повезло, что крестик словно только и ждал моего прихода — даже в сумерках, накрывших комнату, было видно его блеск. Я схватила цепочку и выбежала оттуда, даже не потрудившись вытащить ключ из замка или хотя бы захлопнуть дверь — а всё потому, что неподалёку уже послышался тихий скрип открываемой двери душевой. Я бежала так быстро, как только могла — судя по крикам Марты, она увидела и место преступления, и мой удаляющийся силуэт, из некоторых комнат начали высовываться удивлённые головы воспитанников приюта, но как только я взобралась на второй этаж и без всякого разрешения забежала в комнату Реддла, гул затих. Удивлённый мальчик сидел на кровати и читал перед тем, как я его отвлекла. Неловкое молчание прерывалось лишь моим спертым от одышки дыханием. Том Реддл перевёл взгляд с моего горящего лица на ладонь, в которой я сжимала крест — я бросила безделушку на кровать, и он ловко её поймал. Губы Тома расползлись в улыбке.