Белоснежная плитка

Водянистые красные полосы рисуют замысловатые фигуры на белоснежной плитке, когда они попадают в канализацию — это красиво, думает Андрес, и его сразу же охватывает желание рассмеяться. Или заплакать. Или и то, и другое; потому что это не должно быть красиво, но это так. И разве это не смешно и не грустно, когда везде в жизни есть красота, даже в самых темных ямах существования. Он едва слышит, как голос Мартина произносит его имя — его мозг улавливает мысль, что с ним кто-то разговаривает и что он должен слушать, и он начинает с того, что пытается почувствовать, как вода касается его кожи, обдумывает тот факт, что у него есть тело, и немедленно воздерживается от этого снова когда он чувствует боль — не только между ног, но сильнее всего там, в единственном месте, к которому никогда так не прикасались. — Андрес? На этот раз завеса действительно приподнимается, потому что Мартин касается его руки, и он близко, а Андрес этого не хочет, у него ничего не осталось, чтобы отдать. — Андрес, все в порядке, это всего лишь я. Мартин выглядит красиво. Красота иного рода, чем его кровь, стекающая в канализацию. Красота, которую он чувствует нутром. — Я не собираюсь прикасаться к тебе, если ты этого не хочешь. Мартин ни о чем не просит, он просто есть, и Андрес сразу же думает, что он ушел бы, если бы захотел. Но он этого не делает. — Мартин. — Он как будто под водой, его голос — просто шум, но он чувствует руку Мартина в своей, потому что он потянулся к ней, и Мартин помогает ему встать, не комментируя кровь, синяки и вообще что-либо, когда он медленно выводит его из душа. Все это должно было произойти совсем не так. В первый раз, когда Мартин вошел в его камеру, сел и улыбнулся ему, без единого проблеска страха в глазах, Андрес сразу понял, что он опасен — возможно, так же опасен, как и он сам. — Убийство. И кража, — сказал он не дрогнув, когда Андрес спросил. Тот факт, что он первым упомянул убийство, когда оно, вероятно, было вторым после кражи, заставил Андреса тоже улыбнуться. — Воровство и терроризм. Они так и не поймали меня за убийство. В завершении фразы он наклонился ближе, шепча, как будто это был секрет только между ними — как будто не половина крыла уже знала, на что он способен; на что были способны Дали. И, конечно, Мартин тоже знал, точно знал, кто такой Андрес, поэтому он усмехнулся и откинулся на спинку стула. — Однако, ты не похож на человека, которого можно поймать. Я действительно думал, что ты и твои овцы справитесь с большей частью ограбления. — План был безумным. — Самым безумным, — Мартин улыбнулся, и хотя Андрес был полон решимости настоять на своем праве на одиночную камеру, он медленно начал понимать, что совсем не возражает против двухместной. . Предполагается, что Мартин все еще улыбается ему вот так, с этим маленьким блеском безумия в глазах. Он не должен вытирать кровь с его ног в душе их камеры, только потому что Андрес слишком сильно дрожит, чтобы сделать это самому, и о том, чтобы наклониться, не может быть и речи. Он не должен промывать его раны, видеть так много его, так скоро — видеть то, что Андрес никогда не хотел, чтобы кто-нибудь видел. И Андрес даже не может отрицать это перед самим собой, потому что Мартин говорит ему, что он должен обратиться к врачу, и он почти сдается. Логически он знает, что Мартин прав, но это не вариант, и Мартин мгновенно принимает его «нет», несмотря на смешное количество крови. Он заставляет Андреса прижать полотенце, отчего его ноги дрожат сильнее, что просто неловко, а затем помогает ему одеться. Он добр к нему, добр, когда он монстр, совсем как Андрес. Добр, когда они все еще незнакомы, во многих отношениях. И Андрес не может себе представить, в какое положение все это поставило бы его, если бы Мартин не был добр, потому что он оказывается на нижней койке, лицом к стене, а Мартин проводит рукой по свитеру, в который он его одел. Если бы Мартин не был добрым, он мог бы убить его — или сделать что-нибудь похуже. Он мог бы вытащить его во двор, чтобы все смеялись над ним и плевали в него. Но он здесь, с ним, гладит его по плечу и тихо разговаривает с ним, прежде чем он замолкает, и Андрес думает о жаркой ночи, когда их вентилятор не очень помогал, и он не мог заснуть. *** После минутного раздумья он запустил руку в штаны. Конечно, небольшое облегчение сделало бы его голову пустой, а тело расслабленным. Едва он сделал несколько движений и закрыл глаза, пытаясь погрузиться в ощущения, как услышал тихое хихиканье с верхней койки. Его глаза мгновенно широко раскрылись. — Тебе трудно заснуть? — В темноте прозвучал низкий голос Мартина. Неужели он так тяжело дышал? Или это из-за шелеста простыней? Знал ли вообще Мартин? — Жарко, — наконец ответил он, держа руку неподвижно, но не убирая ее со своего члена. За те три недели, что они провели в одной камере, Андрес воздерживался от дрочки. Не обязательно сознательно, но теперь, когда он подумал об этом, он понял, что делал это потому, что Мартин был геем. Не то чтобы он возражал. Мартин сказал ему об этом на второй день, а Андрес только усмехнулся. Тем не менее, он не мог перестать думать о том, что подумал бы Мартин, если бы услышал, как он дрочит прямо под ним. Он замер, надеясь, что ему почудилась тихая ухмылка в голосе Мартина. — И ты думаешь, что дрочка поможет тебе в этом? Затем он перестал надеяться, его лицо покраснело от этих слов. Он никогда не стыдился мастурбации, но Мартин поднимал этот вопрос слишком вульгарным образом. И Мартину нравились мужчины. — Не смущайся. Я рад. Я начал думать, что, возможно, ты даже не человек. Андрес не знал, что сказать. — Я не смущен, — что ж, отлично, это прозвучало очень уверенно. — О, вот оно как. Хорошо. Тогда продолжай, я не хочу мешать тебе. Последовала пауза, в течение которой Андрес не двигался. Как он мог продолжать дрочить сейчас, когда Мартин не только знал об этом, но и сказал ему, что знает об этом, и он даже не мог притворяться, что это не так. — Или тебе нужна рука помощи? У меня их две. Что за черт. Андрес мгновенно перестал дышать, уставившись на кровать над ним, и прошептал: — Во что ты играешь? Мартин снова усмехнулся. Такой восхитительный, пронзительный голос, даже когда он говорил так тихо. — Расслабься, я шучу. Если мне нравится член, это не значит, что мне нравится каждый член. — Андрес действительно чувствовал себя немного глупо. — Я действительно не хотел тебе все испортить. Я тоже могу подрочить, если это поможет. Так что знай, я не думаю о том, что ты это делаешь. — О ком ты будешь думать? — Спросил Андрес не уверенно, когда решил согласиться на это. Это был странный поступок, не так ли? Но с другой стороны, делить комнату с незнакомцем уже само по себе было странным поступком, так как же он мог измерить эту странность по обычным стандартам? — Это немного личное, тебе не кажется? — Спросил Мартин, все еще с легкой улыбкой в голосе, и следующее, что услышал Андрес, было движение его одеяла, а затем — безошибочные звуки соприкосновения кожи, и да, это было слышно, даже когда дыхание Мартина едва изменилось. Поэтому через несколько секунд Андрес пожал плечами. Как бы то ни было, эта ситуация не собиралась становиться менее странной, поэтому он тоже вернулся к движению рукой. *** Каким бы хреновым это ни было, для них это стало привычным делом. После того, как они однажды дрочили одновременно, ни один из них не издал ни звука и не произнес ни слова после этого, это было похоже на то, что была пересечена священная граница, и каждый раз, когда один из них слышал, как это делает другой, он присоединялся. Конечно, было негласно понятно, что они никогда не будут комментировать это. Андрес нашел это утешительным, в некотором смысле. Они с Мартином проводили много времени друг с другом, много времени, не признавая, что они были рядом друг с другом. И все это успокаивало своей тишиной — делить ванную, есть за одним углом стола или курить во дворе. Совместная дрочка не сильно отличалось; это была просто еще одна вещь, которую они безмолвно разделяли. Пока однажды ночью, примерно две недели спустя, Мартин не нарушил молчание. Андрес гладил себя, полностью сосредоточившись на жаре, нарастающем внутри него, и на том, чтобы сдерживать свое дыхание, едва замечая дыхание Мартина, хотя и знал, что оно есть. Он всегда старался не думать об этом, например, не представлять Мартина, делающего это, потому что это было бы чертовски странно. Но затем Мартин внезапно сделал резкий вдох, и в его прерывистом выдохе послышался тихий стон, и Андрес не мог контролировать свой мозг; мгновенно перед глазами возник образ Мартина с открытым в безмолвном удовольствии ртом, плотно закрытыми глазами и рука вокруг его члена была кристально ясной за его веками. Конечно, у него был красивый член. Андрес понятия не имел, откуда пришла эта мысль, но это было то, что мгновенно отправило его за грань, так неожиданно, что он не смог сдержать свой собственный задыхающийся стон. Мартин не стал комментировать. Он только слез с кровати и не посмотрев на Андреса, ушел в ванную. Когда он вернулся, он повернулся к нему, прямо перед тем, как начал подниматься по лестнице. Андрес не пошевелился после того, как вытащил руку из штанов и вытерся; он лежал, уставившись на койку над ним, пытаясь понять, что произошло. — Я понимаю это, ты знаешь. Я тоже чувствую себя одиноким, — сказал Мартин, как бы невзначай. Как будто он не проявлял эмоций, просто констатировал факты. — И я не могу представить, каково это для таких мужчин, как ты, когда вокруг нет женщин. Взгляд Андреса мгновенно остановился на его темном силуэте. Конечно, он был мужчиной, но в основном он был телом. Теплое, гостеприимное тело. Андрес открыл рот, как будто хотел что-то сказать, но был почему-то слишком занят желанием посмотреть на него подольше. — Спокойной ночи. — Сказал Мартин, прежде чем у него появилась возможность высказать мысль, и поднялся по лестнице. Андрес повернулся на бок и закрыл глаза, но он не спал. Что Мартин имел в виду под этим? Натуралов? Мужчины, которых обычно снабжали нежным женским телом, чтобы поклоняться и быть обожаемыми? Он даже не звучал цинично, но искренне понимал. И Андрес не знал, что с этим делать. Он даже не знал, прав ли Мартин. Было ли это постоянным нахождением в окружении мужчин, из-за чего мужской стон привлекал его? Это было одиночество? Был ли он более одиноким, когда ему просто нравилось быть в окружении женщин? В конце, когда его мозг, наконец, начал засыпать, все, о чем он мог думать, был тот низкий звук, который издал Мартин. И как сильно он хотел услышать это снова. *** Он слышит, как Мартин разговаривает с охранником, говорит что-то о том, что Андресу нездоровится, и он не уверен, бормочет ли он или его голос звучит приглушенно. У него даже нет сил стесняться того, что он лежит и выглядит слабым. Он просто принимает это, тонкую защиту, которую предлагает ему Мартин, заботу, с которой он садится, чтобы провести рукой по его руке, как только охранник уходит. Мартин — единственный человек, к которому он хочет прикасаться всю оставшуюся жизнь. — Ты голоден? Андрес качает головой, чувствуя тяжесть. — Хорошо. Мне придется уйти к ужину, но я скоро вернусь. Он неохотно убирает руку, когда Андрес кивает — он не уверен в том, что делает. Состояние Андреса вызывает у него дискомфорт, ситуация вызывает у него дискомфорт, и Андресу жаль, что он заманил его в ловушку. За то, как он нужен ему сейчас, но он не хочет нуждаться в нем, он хочет хотеть его здесь, не нуждаясь в нем. И он хочет, чтобы Мартин знал, что он это делает. Но он не может говорить, когда Мартин встает и его шаги направляются к двери, он не может произнести ни единого слова. Андрес загнал Мартина в угол в ванной через два дня после того, как услышал его стоны, когда он только что вышел из душа, совершенно голый и даже без попыток дотянуться до полотенца. Ублюдок. — Тебе что-нибудь нужно? — Спросил Мартин. Конечно, они видели друг друга обнаженными, и Мартин совсем не стыдился своего тела, так что Андрес не удивился, что он вел себя непринужденно, слегка флиртуя. Однако, на этот раз, впервые Андрес позволил своим глазам блуждать по телу Мартина, по каждому его дюйму — его широким плечам, мягкой груди и, наконец, его члену, тяжело висящему между ног. Это было красиво, его воображения оказались правдивыми. И вдруг он задумался, с каких это пор он может думать, что педик был красивым. Но он художник, и он мог оценить все виды красоты. — Может быть, ты хочешь фото? — Спросил Мартин, и когда Андрес снова посмотрел на него, он ухмылялся, заставляя его сердце биться быстрее. Но он мог держать себя в руках. Он отвечал за эту ситуацию. В конце концов, именно Мартину на самом деле нравились мужчины. — Ты прав, здесь одиноко. — Он вздрогнул, делая шаг к Мартину, осознавая, что не должен позволять их телам соприкасаться. — Но я скучаю не по женщинам. Я скучаю по сексу. Ухмылка Мартина немного дрогнула. — Я скучаю по тому, чтобы заставить кого-то стонать. По жару, поту. По звуку шлепающей кожи. «Я скучаю по твоим стонам» Но он не мог этого сказать. Несмотря на то, что Мартин слегка покраснел, он не переставал ухмыляться. И это действительно не должно было так сильно заводить Андреса. Нет, он не был возбужден, не совсем, просто он слишком давно не трахался. — Ты скучаешь по сексу, да? Я могу подарить тебе секс, — сказал Мартин и сам сделал шаг ближе, незаметно ослабив хватку своего члена между ними, что осталось незамеченным для Андреса. — Я могу наклонить тебя над раковиной и трахнуть, заставить тебя потеть и стонать, что ты думаешь? Андрес был возбужден. Возбужден и сбит с толку. Именно то, как говорил Мартин, заставляло кровь приливать к его паху, а не его слова, верно? Не тот образ, который он создавал в своей голове, потому что образ был — — Нет, — сказал он, пытаясь удержаться от того, чтобы сделать шаг назад, не в силах так быстро прийти в себя. Он совсем этого не ожидал. — Нет, ни в коем случае. Мартин тихо усмехнулся, отпуская свой член, отчего щеки Андреса запылали. Ему казалось, что ему чего-то не хватает, как будто Мартин каким-то образом опередил его. — Да, я так и думал. Ты даже не рассматривал этот вариант, не так ли? В твоей голове дыра. — Нет, нет, я хочу… — Чего он хотел? Он хотел кого-нибудь трахнуть. Он хотел трахнуть Мартина. — Я хочу тебя. Мартин все еще ухмылялся, явно не впечатленный. — О, ты думаешь? Тебе нравится то, что ты видишь? Это возбуждает тебя? — Андрес был слишком занят обработкой слов Мартина, чтобы даже заметить, что он был твердым. Но когда он проследил за взглядом Мартина на оба их члена, он понял, что это было смущающе очевидно. Но у Мартина тоже наполовину встал, отчего его мозг был затуманен. — Тогда прояви немного признательности, — продолжил Мартин, и Андрес никак не мог уловить смысл его слов. — Встань на колени для меня, хорошо? Покажи мне, как сильно ты действительно хочешь меня. Тебе нравится мой член, не так ли? Так что тебе понравится, когда он попадет тебе в глотку. И прямо там, на мокром полу, когда вода из душа Мартина пропитала его штаны, Андрес так и сделал. И с его твердым членом и рукой Мартина в его волосах, это совсем не казалось ужасной перспективой: любить мужчин, которым нравятся члены. После этого они начали трахаться. Или, скорее, Андрес начал трахать Мартина. Сначала это было исключительно для физического удовольствия, а потом потому, что им было хорошо вместе, когда они трахались. *** Сладость воспоминаний становится горькой во рту Андреса, когда он размытыми глазами рисует белую стену. У него не было времени прояснить — секс никогда ничего не значил — они даже не целовались; это был просто трах, просто наслаждение телами друг друга, почти каждый день с того первого раза. Всеми возможными способами с ограниченным пространством и ресурсами, которые у них были. А Мартин так наслаждался сексом. Даже когда ему приходилось молчать, Андрес видел удовольствие в каждом подергивании его тела, в каждом взмахе ресниц — и он не пытался ничего из этого скрыть. Это было похоже на то, что он выставлял это напоказ перед собой, точно зная, насколько все стало горячее, когда он откинул голову назад и прикусил губу, прыгая на нем. Это была чистая радость — пребывать в маленьком пузыре, где его не должно было быть. Он не понимал, как это было хорошо, как свободно он чувствовал себя, несмотря на то, что они были заперты в крошечной камере. Он был свободен, когда тратил свои вечера с Мартином — одиночество, гнев, крошечные пространства, которые им предлагались. Но на самом деле тюремное заключение начинается в вашей голове. Теперь он понимает, как его ошибки находят его в самое мрачное время, когда охранник запирает их камеру, и он вздрагивает при мысли о том, что он в ловушке, и первое, что говорит Мартин: — Я не собираюсь причинять тебе боль. Ты можешь мне доверять. Он понимает, что делает. Он действительно доверяет ему. Он знает, что Мартин не причинит ему вреда. И он хотел бы, чтобы у него были слова и жесты, чтобы показать ему, что он это делает. Он хотел бы ответить, когда Мартин снова пытается заговорить с ним, мог бы протянуть руку, когда он проводит ладонью по его руке. Но его пальцы онемели, в горле пересохло, и он ведет себя как раненое животное, поэтому, конечно, Мартин не будет относиться к нему как к нормальному человеку. Конечно, он в конце концов выключит свет, сдастся и ляжет спать. *** Однажды после секса, когда они переводили дыхание, лежа на кровати Мартина и лениво переговариваясь шепотом, он чуть не сказал ему. Разговор был тем, что они обычно делали после этого — они оба были измотаны, поэтому они поговорили. Потому что они любили говорить. Разговоры и секс были двумя вещами, в которых они идеально дополняли друг друга. Технически, Андрес кое-что знал о Мартине. Он знал, что вырос в Буэнос-Айресе и изучал инженерное дело. Что он происходил из богатой семьи и воровал у друзей своих родителей. Он тоже совершил несколько краж, прежде чем его поймали: ювелирные магазины, дома с дорогими произведениями искусства. И у него был сообщник в преступлении. Татьяна, рыжеволосая, безрассудная, по словам Мартина, гениальная девушка, которая сейчас тоже в тюрьме, — он сказал, что она понравится Андресу, если он ее встретит. Андрес тоже рассказал Мартину о своей жизни, о своем брате Серхио, плане, членах банды и о бриллиантах, которые он украл до всего этого. Мартин, конечно, был заинтригован ограблением Монетного двора, и Андрес даже иногда ловил себя на том, что представляет, как бы это было, если бы он был там. Так что да, помимо телесных жидкостей, они также обменивались историями, но все же Андрес чувствовал, что Мартин никогда не впускал его в свою голову. У него был блестящий способ рассказать все в поразительных деталях, с большим количеством слов, не выдавая того, что на самом деле происходит у него в голове. Но Андрес не мог его винить; он был точно таким же. — Я пойду спать. — Сказал Андрес после затянувшейся паузы, во время которой они просто смотрели в потолок, оба явно слишком устали, чтобы говорить дальше. Если кто-нибудь когда-нибудь поймает их в таком состоянии утром, то помещение в отдельные камеры, вероятно, было наименее плохим, что могло произойти. Мартин приподнялся на ладонях, когда Андрес сел, давая ему больше места, чтобы сесть на край кровати. — Ты знаешь, — сказал он, нарушая тишину и заставляя Андреса поднять глаза, чтобы снова встретиться с ним взглядом. — Я уверен, что нам было бы очень весело воровать вместе. Андрес ничего не сказал, а Мартин не стал продолжать. Но это открыло возможность — возможность реальности, в которой они проводили время вместе не просто из-за удобства и похоти, а потому, что им этого хотелось. Потому что они что-то поделили; потому что это было весело. Андрес думает об этом сейчас; как он ничего не сказал, не ответил взаимностью на это чувство, хотя ему нравилась идея воровать вместе с Мартином. Мартин сделал шаг к нему, такой тонкий и элегантный, что от него можно было бы легко отмахнуться и больше никогда к нему не обращаться. Но Андрес не хотел отмахиваться от этого. Ему нравился Мартин, нравилось проводить с ним время. Он просто думал, что у него есть время. Он поддерживал их маленькую связь, не утруждая себя мыслями о том, кем они могли бы быть и что он чувствовал к Мартину. А теперь уже слишком поздно. Они сломали его. Он разбился, как волна о скалы. И Мартин теперь тоже это видит. Мартин никогда больше не будет смотреть на него по-прежнему — никогда не поверит, что он хочет, чтобы он был рядом, только потому, что ему нравится проводить с ним время. Они никогда не будут воровать вместе. Андрес инстинктивно прячет лицо в подушку, когда чувствует, как рыдание разрывает его грудь. Как будто это имеет значение. Как будто это вообще имеет значение. Если бы не изгиб кровати и рука на его талии, он уверен, что задохнулся бы от чувства полной беспомощности и сожаления. — Эй, я здесь. — Голос Мартина подобен спокойному морю. — Что я могу сделать? Обнять тебя? У Андреса перехватывает дыхание, когда он кивает, просто при мысли об этом, и когда Мартин устраивается между ним и стеной и нежно обнимает его, он не может не желать, чтобы он никогда не уходил. Это все, что у него есть, теплая рубашка Мартина, его нежное прикосновение. И он чувствует себя в безопасности, он чувствует себя в безопасности и поддается этому. Потому что вся его глупая гордость испарилась прямо там, на скользких белоснежных плитках. Он никогда не был тем, кем притворялся. И разве это не смешно и не грустно, что красота есть везде в жизни — кроме него самого?