Белоснежная плитка

Андрес просыпается, потому что слышит шаги в коридоре, и мгновенно впадает в панику — Мартин все еще держит его. Их не должны видеть в таком положении. Но Мартин не отпускает, не сразу: он отстраняется и находит взгляд Андреса, упираясь большим пальцем ему в подбородок. — Я знаю. Но все будет хорошо. Просто сначала подыши, хорошо? Андрес не понимал, что не дышит нормально. Он чувствует это только сейчас — как покалывает грудь, как легкие, кажется, едва наполняются воздухом. Он сосредотачивается на голубых глазах Мартина, заставляя себя успокоиться. Мартин такой нежный, такой терпеливый. В нем нет ничего от человека, который заставил Андреса преклонить колени в тот день — или, может быть, есть, может быть, в этом весь смысл. Воздух все еще не достигает его легких полностью, но он чувствует, что голова кружится меньше, когда Мартин проводит большим пальцем по его щеке. — Я здесь. Когда Андрес кивает, Мартин распутывается, вылезает из кровати и забирается на свою. Охранник открывает их дверь всего через две секунды. Андрес заставляет себя обернуться, когда он зовет его по имени, потому что не хочет, чтобы охранник задавал вопросы. Он делает все на автопилоте, садится, кивает, ждет, пока нежеланное лицо исчезнет. Затем туман рассеивается, и лед, которым окутано его тело, тает — он снова может чувствовать. Физическую боль наряду со всем остальным. Тошнота возникает неожиданно, и он, прихрамывая, добирается до ванной меньше чем за секунду. Он встает на колени, чтобы его вырвало, он сосредоточен только на том, чтобы перевести дыхание, пока не чувствует холодную руку Мартина на своей шее. — Не прикасайся ко мне. — Это исходит не от него, на самом деле нет. Это не он отодвигается в сторону, присаживаясь на корточки по другую сторону унитаза и пытаясь сделать нормальный вдох. — Извини. Мне очень жаль. — Из-за чего? — Мартин не выглядит обиженным. Он даже не растерялся, когда встал и намочил тряпку, протягивая ее Андресу. — Тебе нужно побыть одному? Андрес пытается унять дрожь в руке, когда вытирает рот, не смея взглянуть на Мартина. Он хочет, чтобы он остался, но не прикасался к задней части его шеи. Но как он может сказать ему это? Не говоря уже о том, что его вот так прижали к стене душа. Что он думал, что умрет. — Ты не должен этого делать, ты знаешь? — Он понятия не имеет, как его мысли оформились в эту фразу. Но Мартин выглядит смущенным, поэтому он уточняет: — Только потому, что мы трахались несколько раз, это не значит, что ты должен заботиться обо мне. Ты не несешь за меня ответственности. Это в некотором роде подло. Сведение их отношений к этому, какими бы они ни были. Это просто неправильно, ничего из этого. Он не заслуживает ничего из этого. — Мы друзья. — Говорит Мартин после паузы, все еще выглядя немного смущенным. — Мы друзья, Андрес. Друзья, которые трахались. Ты не моя ответственность, ты мой друг. Так что позволь мне помочь тебе. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя не комфортно, — пытается он. На самом деле у него нет сил протестовать, он слишком занят, сдерживая слезы, даже не уверен, почему. Не похоже, что слезы помогают. — Ты не такой, — говорит Мартин, снова приседая, на этот раз немного дальше от него. — Я обещаю, что это не так. Меня просто убивает, что кто-то причинил тебе такую боль. Андрес наконец снова поднимает на него взгляд, несколько раз моргнув, чтобы сфокусироваться на его лице. Мартин выглядит честным; он имеет в виду то, что говорит, и Андрес не знает, как на это ответить, чтобы его голос не сорвался. — Тебя все еще тошнит? Андрес качает головой, благодарный за то, что ему не нужно говорить. — Хорошо, как ты думаешь, ты сможешь дожить до завтрака? Я уверен, что могу прикрыть тебя еще раз, если ты не можешь. Андрес знает, на что намекает Мартин. Если он болеет слишком долго, они могут прислать врача. И это было бы адом для него. — Я могу, я просто… Мартин молча уходит и приносит ему штаны, на которых нет пятен крови.

***

Он каким-то образом справляется с завтраком, не поев. Мартин не комментирует. — Расскажи мне, что произошло? — Спрашивает Мартин, как только они возвращаются в камеру, и Андрес мгновенно напрягается. Он ожидал этого вопроса, но намек на то, что ему, возможно, придется говорить об этом, все еще пронзает его, как иголками. — Нет, — говорит он, качая головой, прежде чем сесть на кровать, пытаясь подтянуть колени с тихим, болезненным стоном. Мартин не колеблется ни секунды, прежде чем сесть рядом с ним. — Иди сюда, все в порядке, — говорит он, протягивая руку, чтобы Андрес прислонился к его груди, что он неохотно делает, выдыхая с мгновенным облегчением от смены положения. — Разве это не так больно? — Да, спасибо, — шепчет Андрес, пытаясь принять утешение. Они никогда не обнимались, так что это что-то новенькое. И он не может не задаться вопросом, сделали бы они это когда-нибудь, если бы его не изнасиловали. — Я не буду заставлять тебя говорить об этом, если ты не хочешь. Но скажи мне… Пожалуйста, скажи мне, кто это, чтобы я мог убить их. — Нет, — мгновенно отвечает он, и каким-то образом это звучит как всхлип. Мартин убил бы их ради него, и он понятия не имеет. Он понятия не имеет, каким это было бы расточительством. Мартин проводит рукой по его спине, пытаясь успокоить. — Все в порядке, плачь, если тебе нужно. Со мной ты в безопасности. Поэтому он приглушает свои рыдания, прижимая руку к губам, пока не оказывается свернувшимся калачиком на коленях Мартина, а рука спокойно гладит его по волосам. Позже Андрес лежит в постели, не желая ничего, кроме как исчезнуть. Он никогда не думал, что будет чувствовать себя так — как будто каждая секунда создана специально для того, чтобы мучить его. И он ничего не может сказать Мартину. Он едва может думать об этом, изо всех сил старается не думать. Мартин наливает ему кофе, дает ему свой свитер, настаивая на том, что собственный свитер Андреса недостаточно теплый, и сидит за дверью ванной, пока он принимает душ. Он помогает ему, он не просит, он не осуждает. И Андрес смотрит на него, когда он устраивается в постели рядом с ним той ночью, и пытается представить, как он убивает невинного человека, вытаскивает нож из кармана и перерезает ему горло. Но этого не будет.

***

Два дня спустя он говорит Мартину, что не может дать ему то, к чему он привык. Что они не могут делать то, что им больше всего нравится. Он не вдается в подробности. Это говорит о том, что мысль о сексе, в любом случае, является для него пыткой. Что даже когда он представляет Мартина, обхватившего его ногами, его тошнит. Он просто горько улыбается в потолок, чувствуя, что с каждым словом теряет все больше себя. Но Мартин только улыбается, осторожно кладя руку ему на плечо, когда говорит: — Конечно, нет. Это никогда не было тем, что имело значение. Андрес все еще должен на мгновение прокрутить это в голове. Потому что он знает, что Мартин сказал, что они были не только сокамерниками, которые трахались, но требуется некоторое время, чтобы в мозгу Андреса засело, что в противном случае он был бы ему полезен. Потому что он привык быть полезным в каком–то смысле — как сын, как старший брат, как муж, как лидер или как любовник. У него никогда не было кого-то, кто был бы просто другом, без каких-либо ожиданий. Но верно, Мартин утверждает, что именно так и есть. — Ты уверен? — Спрашивает он, не встречаясь с ним взглядом. — Ты можешь попросить другого сокамерника, может быть, они дадут тебе симпатичного? — Прекрати, — говорит Мартин, оставаясь серьезным, вместо того чтобы присоединиться к шутливому тону Андреса. — Я не оставлю тебя одного. Андрес ждет, когда снова почувствует себя настоящим, но этого не происходит. Как будто его раздели догола, он так отвратительно беззащитен перед всем миром, и каждый раз, когда кто-то смотрит на него, он уверен, что они знают. Что они знают, какой он разбитый и грязный. И он хочет прикрыть не только все свое тело, но и свое лицо, и свой разум. Это странно для него, потому что он никогда не был тем, кто прячется. И он всегда любил секс. Он никогда не стыдился своего тела, своего желания — он не женщина. Он рационально понимает, что это чушь собачья. Он также знает, сейчас больше, чем когда-либо, что, возможно, если бы он так не думал, то не оказался бы в том положении, в котором находится сейчас. Но женщины просто слабее, более уязвимы. И, конечно, им нужно было бы быть более осторожными с сексуальностью, которую они демонстрируют миру. Они обусловлены этим. Потому что, если это неправильно истолковать, у них едва ли есть шанс. Он всегда думал, что понимает. Но он понятия не имел. И о себе он тоже не имел ни малейшего представления. Потому что он не силен, и никогда не был. Он ничего не мог сделать, он даже не мог продолжать бороться. В конце концов он заплакал и стал умолять, а потом замолчал и взял его. По крайней мере, потребовалось семь человек, чтобы сбить его с ног. Андрес не может сказать, какое число сломило его, но одним больше или меньше не имело бы значения. В любом случае, кто мог бы в одиночку сразиться с семью мужчинами? Но он привык к этому. Раньше у него была власть над толпой, он заставлял людей съеживаться от одних только своих слов. И теперь он ничего не чувствует кроме страха. И ему стыдно, и он хочет исчезнуть. Он хочет раствориться в объятиях Мартина ночью, в его глазах, его голосе, его ободряющей улыбке. Это неправильно, он знает, он может чувствовать это в каждый момент. Но если бы он мог утонуть в этом, в их моментах вместе, в комфорте закрытой двери камеры, когда они вдвоем, и это почти как дома, и он может притвориться, что ничего этого не существует: раннее утро, правила и жестокость, в которой запрещено показывать слабость, крики и их самих. Если бы он мог утонуть в этом, он бы утонул, и, может быть, с ним снова все было бы в порядке. Может быть, это могло бы его вылечить.

***

Однако реальность работает не так. Он заперт в здании с этими семью мужчинами, а Вселенная жестока. Так что через несколько дней, как раз, когда он начал ходить, уже не так сильно хромая, это его доконало. Они идут на работу, Мартин идет рядом с ним. Андрес чувствует, что что-то не так, когда люди из другого крыла начинают переходить им дорогу. И все же он совсем не готов, когда видит его. С его пронзительным взглядом и снисходительной ухмылкой, всего в нескольких дюймах от его лица, как будто снова и снова повторяя: «Из тебя получилась бы жалкая шлюха», а затем двое других, которые уставились в пол. Только когда они прошли, он осознает, что схватил руку Мартина, и тот отпускает ее с дрожащим выдохом. Он может только молиться, чтобы никто этого не видел. Каким-то образом он надеется, что это просто пройдет, и они смогут продолжать, каким-то образом, хотя он чувствует, что вот-вот упадет в обморок, но, конечно, когда он поворачивает голову, Мартин уже смотрит на него. — Это был он? — Шепчет он, явно пытаясь сдержаться, но Андрес видит ярость, пылающую в его глазах. И ему это не нравится. Прямо сейчас ему это совсем не нравится. — Пожалуйста, не надо. — Говорит он и продолжает идти, не встречаясь с ним взглядом. Позже, когда они возвращаются в свою камеру, Андрес снова заговаривает: — Ничего не делай. — Он сидит за столом, а Мартин прислоняется к стене и смотрит на него, пока тот закуривает сигарету. — Пожалуйста. — Он ерзает, потому что все еще больно, и потому что он волнуется. О Мартине, о нем самом. — Андрес, он… — Мартин тоже смотрит почти умоляюще. И немного теряется в словах. Это вполне понятно. Затем он делает еще одну затяжку и тушит сигарету, подходит к тому месту, где сидит Андрес, присаживается на корточки с тихим вздохом. — С тобой все в порядке? — Его голос становится мягче, а пальцы нежно касаются колена Андреса, заставляя его с трудом сглотнуть. — Я никогда никого не боялся. Я даже не испугался на Монетном дворе, когда полиция стреляла в нас. Я чуть не умер, и мне не было страшно. Но он… — Он закрывает глаза, чтобы вздохнуть. Он не может рассказать Мартину все причины — слова все равно никогда не оправдаются. — Я вижу его каждый раз, когда закрываю глаза. Мартин снова проводит рукой по его колену, прежде чем дотянуться до его руки. — Я просто хочу, чтобы он был наказан. Так что тебе больше никогда не придется бояться. Он и все остальные. Им это с рук не сойдет. Андрес убирает руку, прежде чем успевает подумать. Мартин знает. Он знает, что это был не один человек. Итак, он подумал об этом. Обдумал способы, с помощью которых они могли бы это сделать. Он представлял Андреса прижатым к стене вот так или с раздвинутыми ногами на земле? — Андрес. — Оставь меня в покое. Мартин задерживается еще на секунду, и когда Андрес не отрывает взгляда от своих колен, он, наконец, уходит.

***

Андресу не требуется и минуты, чтобы по нему соскучиться. Он стоит у окна, трясущимися пальцами держит зажженную сигарету и пытается дышать. Он не знает, чего хочет. Потому что он хочет, чтобы Мартин был рядом, он хочет, чтобы его охватило тепло, но он не хочет, чтобы его трогали или смотрели — как будто он не может победить. Когда Мартин возвращается, он сгорбился на кровати, пытаясь найти положение, в котором не было бы больно. Не из-за его задницы, а потому, что у него болят внутренности, болят, как бездонная яма. — Я надеялся, что ты будешь на ужине, — почти шепчет Мартин, задерживаясь у двери после того, как охранник закрыл ее за ним. — Мне очень жаль, — говорит Андрес, не поднимая глаз, когда слезы собираются у него на глазах без какого-либо предупреждения. Это потому, что теперь он хочет, чтобы к нему прикоснулись, он хочет, чтобы Мартин обнял его, и одна только мысль о том, чтобы чувствовать это, не чувствуя, как его кожа горит, вызывает комок в горле. Он едва успевает моргнуть, прежде чем до него доходит именно это: руки Мартина на его руках, заставляющие его поднять глаза. Мартин понимает — знает, когда нужно дистанцироваться, а когда приблизиться, и Андрес чувствует, что тает в безопасности. — Иди сюда, — шепчет он, и Андрес позволяет ему обнять себя, перестраиваясь так, чтобы он идеально вписался в его объятия, позволяя слезам тихо течь по его щекам. — Это была моя вина, — шепчет он, слова не сопровождаются никакими мыслями. Просто пустая боль в его сердце, потому что он любит Мартина. В тумане всего этого он понял, что любит его и никогда никого не любил так сильно — он вообще никогда никого не любил. Но он все испортил еще до того, как все началось. И самое меньшее, что он может сделать сейчас, это сказать это вслух. Он хочет, чтобы Мартин знал; ему нужно, чтобы он знал все. — О, нет, это не так. — Шепчет Мартин, нежно поглаживая его по спине. — Это была не твоя вина. И Андрес открывает рот, чтобы возразить, уточнить, объяснить, но все, что выходит, это отчаянный всхлип. Потому что он понял, глядя на лампы дневного света в общих душевых, пытаясь сосредоточиться на чем угодно, кроме боли, что он был неправ. Он всегда думал, что понимает. «Нет» означает «нет», а «да» означает «да». Ариадна сказала ему «да». Но он тоже сказал «да», после того, как каждый из них вонзился в него, прижимая его к стене, к земле, после того, как сперма шесть раз стекала по его ногам, заставляя его каждый раз давиться, его рука скользила по собственной блевотине. После того, как ее брат перевернул его на спину с отталкивающей нежностью, позволив — заставив его впервые встретиться с ними взглядом, и сказал ему, что все будет кончено, если он раздвинет ноги и не издаст больше ни звука, пока не закончит. Тогда он сказал «да». Единственное слово, которое от него потребовали, он произнес и позволил Мигелю делать все, что тот хотел. И это имело смысл тогда, когда он трахнул его, трахнул открытую рану, которую они создали, почти онемевшую, но не совсем, не совсем достаточно. Когда он трахал его сильнее всех, что, конечно, облегчалось позой и его уступчивостью, это имело смысл. Его слова имели смысл. Как он какое-то время насиловал ее, как она испытывал к нему отвращение, но он делал это каждый раз, когда она глотала свою желчь, чтобы остаться в живых. Если вы заставите кого-то достаточно страдать, вы можете заставить его согласиться на что угодно. И там было слишком поздно что-то менять. Все, что он мог делать, это пялиться на гребаный свет, рисовать неоновые трубки, точные углы, под которыми они меняли направление на грязном потолке, и радоваться, что Мигель сейчас ничего не говорит, только тихо стонет, почти игнорируя. Пока он не наклонился и не прошептал. — Ты даже не притворяешься довольным. Из тебя получилась бы жалкая шлюха. — Прямо перед тем, как он кончил, сделав себя необратимо известным, смешав кровь Андреса со своей спермой.

***

Андрес принимает душ, а Мартин сидит за дверью. Он хочет быть рядом с ним, на случай, если он ему понадобится, но недостаточно близко, чтобы что-то вызвать. Несмотря на то, что они не изнасиловали его в этом душе, Мартин знает, что ему все еще трудно стоять там. Он почти уверен, что они оставили воду включенной, чтобы заглушить любой другой шум, потому что теперь Андрес вздрагивает каждый раз, когда вода касается его кожи. И он никогда не закрывает глаза, когда находится в ванной. Мартин не может перестать думать о том, как он напрягся, когда увидел этого человека. Неудивительно, после того, что они с ним сделали. Он до сих пор не знает никаких подробностей; он не хотел давить на Андреса, чтобы тот рассказал ему, но он видел синяки, внутреннюю сторону его бедер, черно-синюю, он видел, как чертова кровь стекала по его ногам, и то, как он дрожал, замыкаясь в себе при каждом прикосновении, и прижимался к Мартину, когда просыпался от кошмара. Должно быть, это было жестоко. Полностью и бесповоротно варварски, и Мартин сомневается, что один человек мог это сделать — от этой мысли его тошнит. Он выбрасывает это из головы, когда Андрес выходит из ванной, улыбается, когда забирается в постель, и Мартин следует за ним, мгновенно придвигаясь ближе и обнимая его. Мартин никогда не думал, что он окажется в такой ситуации, когда кто-то делает его таким бесконечно мягким и нежным. Терпение, которое он испытывает к Андресу, абсолютное отсутствие осуждения к нему, когда он рыдает в третий раз за день, тихо извиняясь — он никогда не думал, что сможет. Раньше он терял самообладание, если член его команды только немного нервничал перед работой, выбрасывал людей на улицу за гораздо меньший проступок. Он может омыть руки в крови, не моргнув глазом. Но с Андресом все по-другому. Он другой. Андрес мог весь день смотреть в пустоту, а Мартин все равно хотел поцеловать его на ночь. И он не может перестать надеяться, что в какой-то момент он доберется до него. На следующее утро они просыпаются рано, солнечный свет едва пробивается через маленькое окно. Мартин гладит поясницу Андреса, все еще в восторге от того, что тот больше не вздрагивает, хотя поначалу он никогда бы не дотянулся туда руками. И это где-то в тишине и отсутствии расстояния между их лицами. Это блеск в глазах Андреса, когда в них попадают первые солнечные лучи, заставляет сердце Мартина разрываться, когда он это говорит. — Я бы хотел… — Голос Андреса хриплый, и он не сразу заканчивает предложение. — Жаль, что мы не сделали этого раньше. Мартин кивает, все еще поглаживая спину, потому что, боже, он бы солгал, если бы сказал, что не прокручивал это в голове тысячу раз. Он жалеет, что не проявил к Андресу такой любви до того, как его изнасиловали. Он жалеет, что у него не было времени доказать ему, что он этого хочет. Потому что он знает, как трудно ему сейчас доверять. Кому угодно или чему угодно. А любовь строится на доверии. — Я тоже, но у нас есть сейчас, не так ли? — Я не тот человек, которого ты встретил, Мартин. Я не чувствую себя таким, как он. Я не тот, кого ты видишь во мне. — Ты все еще ты. Они не забрали того, в кого я влюбился. — Говорит он и проглатывает страх, проводя взглядом по лицу Андреса, лишь слегка касаясь синяков — он наблюдал, как они меняют цвет каждое утро. — Я влюблен в тебя, Андрес. В мужчину прямо передо мной. Андрес не отвечает, просто смотрит на него. Он выглядит так, как будто борется с самим собой, страдает, а затем, наконец, склоняется к прикосновению руки Мартина. — Можно я тебя поцелую? — Спрашивает он, его голос хриплый, а губы дрожат. — Ты хочешь поцеловать меня? — Да, — шепчет Андрес, но он не двигается, поэтому Мартин немного наклоняется, все еще давая ему пространство, чтобы отодвинуться. Но он этого не делает, его губы через мгновение оказываются на губах Мартина, и хотя они даже не целуются — это сухой поцелуй, застенчивый и знакомый — Мартин чувствует все это — бабочек, американские горки, все, что ты должен чувствовать. За исключением беспокойства, постоянного беспокойства, которое поглощало его последние дни, и гнева, обжигающего болезненным темно-красным цветом, — это не то, что вы должны чувствовать, когда целуете мужчину, в которого вы беспомощно влюбились в первый раз. Андрес первым прерывает поцелуй, и после этого он не смотрит на Мартина. — Я тоже люблю тебя. — Говорит он с горько-сладкой улыбкой на губах. — Я люблю, и я любил до того, как это случилось. Но тебе не кажется, что уже слишком поздно для этого? Не похоже, что тебе со мной весело. Мартин мгновенно качает головой. — Речь идет не о веселье. То, что мы делали в течение этих недель, — это было весело. Это… Это больше. Это значит больше. Пожалуйста, не отталкивай меня? Наконец лицо Андреса расслабляется. Он ничего не говорит, но приближается, чтобы снова сомкнуть их губы. Мартин терпеть не может, когда солнце становится ярче, и ему приходится отвязываться от Андреса. Все, о чем он может думать сейчас, это о том, как этого человека нужно наказать. Он ничего так не хочет, как омыть руки в своей крови, и если ему придется сжечь все это место дотла, чтобы это произошло, он это сделает. Потому что теперь все по-другому. Если он не сможет сделать лучше для Андреса, он сделает хуже для человека, который сделал это с ним.