scenes from a marriage / Брачные сценки

…мой проводник смог объяснить, что случилось, лучше, чем тот первый посланник. По-видимому, эти «призрачные солдаты», горящие ненавистью к Вэнь, убившим их, так и не поняли, что Аннигиляция Солнца кончилась. Они заставляют своих жертв сражаться с ними, поэтому осталось несколько выживших, которые и принесли вести. Есть некая надежда, что я, как их бывший командир, которого они, к тому же, хорошо знают в лицо, смогу упокоить их, не прибегая к подавлению. Уповаю на то лишь, что это не займет много времени. Ты знаешь так же хорошо, как и я, что подобные вещи нужно делать либо тщательно, либо никак, но, кажется, я отвык спать в пустой кровати.

***

…занимайся мертвыми так хорошо, как, я знаю, ты можешь. Я позабочусь о живых. Убил целый день на счета — ты вообще осознаешь, какую прорву денег мы тратим на шелк? Вэнь, само собой, сожгли множество тутовых рощ, но не все же! Торговцы прознали, в каком бедственном положении оказался орден Лань после войны, и задрали цены. Мне, впрочем, подсказали куда еще можно обратиться за шелком. Позже сообщу, что из этого выйдет. А может, у Ванцзы получится даже лучше. Видят небеса, он проводит в Юнмэне достаточно времени, чтобы нахвататься у речных торговцев. Не знаю, что у него там происходит с моим братом, и знать не хочу. Я и сам в последнее время сплю плохо. В Гусу засуха. Каждую ночь мне снится дождь.

***

…к счастью, мы уже очистили большую часть земель, на которых тогда шли бои. Осталась лишь пара уголков вдали от обитаемых мест. Одно дело упокаивать духов древних битв, но совсем другое, и гораздо более странное при этом, делать это в местах, где ты сам проливал кровь, где видел, как люди умирают вокруг тебя. Я буду так рад, когда все закончится. И все же, не имею права сожалеть, что пошел именно я. Если бы ты только видел лица тех «призрачных солдат», когда Цзэу-цзюнь сказал им, что война кончилась… Человек более сильный, чем я, смог бы, наверное, просто покинуть их. Могу лишь, как и ты, надеяться на смену погоды. Боюсь только, что твои молитвы призовут бурю, и скоро у тебя будет столько дождя, что ты устанешь и запросишь засуху обратно.

***

…не могу отказать нашим мертвым в том, чтобы последнее, что они увидят, был Цзэу-цзюнь. Я помню, каково это было, быть рядом с тобой, когда война кончилась. Вот бы и для живых хватало лишь такой малости. Думаю, нас излечит лишь время. Время и знание, что следующее поколение вырастет без страха благодаря нам. Вот уж кому страха недостает, так это крошке Цзинъи. Ты слышал, как на той неделе он перед всем классом спросил твоего дядю, почему у того есть борода, а у тебя нет? А пару дней назад я учил его группу простым медитативным техникам и в какой-то момент заметил, что он стоит на руках в углу комнаты. Я спросил, что он делает, и он ответил, что не может медитировать, сидя как следует, поэтому решил попробовать так, вдруг получится лучше! Я сказал ему, что у него будет еще множество возможностей постоять на руках, если он всегда будет делать с точностью до наоборот тому, что говорят ему его учителя, и усадил в правильную позицию снова. Твой муж родом из Юнмэня, разве ты забыл? Когда это мы уставали от воды? Дождю лучше поторопиться, пока моя жажда не убила меня.

***

…всего пять дней, и буду дома! Мое настроение улучшается, даже когда я просто думаю об этом. Еще чуть-чуть, и смогу наблюдать выходки Лань Цзинъи воочию. Я бы заплатил настоящие деньги, чтобы увидеть реакцию дяди на тот вопрос — впрочем, он обычно гораздо терпимее к маленьким детям, чем к подросткам, приезжающим на летние курсы. И все же, уже много лет никто не осмеливался спрашивать его про бороду, кажется, последний раз это был я сам. Встретил твоего знакомого в дороге, некоего Сун Цзычэня. Я рад, что мне выпал шанс познакомиться с ним. Я немного завидовал Ванцзы, когда он рассказывал мне, как вы столкнулись с ним в Юэяне. Он расспрашивал о тебе и твоей семье, когда я упомянул тебя вскользь. Дождь скоро придет, насколько я могу судить. Как и я. Скучал по тебе все эти недели.

***

…ты встретил Сун Ланя? Да, мы виделись с ним в Илине. Могу рассказать тебе больше о том, что тогда происходило, но только когда вернешься — не хотел бы писать об этом. Но Сун Цзычэнь — лучшая часть тех событий. Когда я видел его в последний раз, он искал Сяо Синченя. Нашел, надеюсь. Я соскучился тоже. Синяки почти сошли. Лань Сичень прочел последние слова и тут же представил себе Цзян Чена, печально прижимающего кончики пальцев к исчезающим следам, словно пытаясь убедиться, что они все еще там. Он потянулся за кистью. Когда же очнулся от последовавшего безумия, его запястья ныли, ладони были заляпаны тушью.

***

…как вовремя ты напомнил мне о моих обязательствах. Грех, стыд и позор — оставлять твою кожу незапятнанной. С чего мне начать исправлять свои ошибки? Думаю, с твоего горла. Тебе нравятся синяки там — слышал бы ты, как стонешь, когда я ставлю их… Но я на этом не остановлюсь. Не оставлю ни одну часть тебя без внимания. Разденешься для меня? Тебе придется. Грудь твоя тоже жаждет меток моего рта. Кожа на тазовых косточках — ты всегда дрожишь, когда я касаюсь там, ты знал? Я заставлю тебя дрожать. Сделаю так, чтобы все твое тело ныло от синяков, разукрашу твою кожу настолько, чтобы ты не мог спать. И даже здесь не остановлюсь. Ты всегда так хорошо держишь мой ритм, А-Чен, конечно же справишься, если я скользну ниже? Если уделю время твоим восхитительным бедрам — столько упругих мышц для меня, чтобы вгрызаться. Я мечтаю о них по ночам. Мечтаю нацеловать там столько отметок, чтобы ты едва мог сжать их вместе. Разведи их для меня. Я думаю о том, как оставляю дорожки синяков вокруг твоих бедер, на твоих боках, у тебя на животе, вокруг твоего члена. Думаю, как ты дрожишь тем сильнее, чем больше и больше я кусаю. Думаю о тебе, твердом, текущем для меня. Неважно, как долго мне придется терпеть, я буду держаться, пока ты не начнешь умолять. Интересно, сколько раз я смогу заставить тебя молить? Я так давно не слышал твои мольбы. Я откажу тебе, потом дам то, что ты хочешь, сделаю это снова. Я обязательно сделаю это снова. Нам столько всего нужно успеть наверстать, правда? Одного раза не может быть достаточно. Я заставлю тебя кончать еще и еще. От моих рук для начала. Потом от моего рта. Потом на моем члене. Еще и еще, пока не запросишь пощады. Я сделаю так, что твой голос охрипнет от криков. Я измотаю тебя. Говоришь, в последнее время спишь плохо? Ох, А-Чен, советую тебе в ближайшие дни работать усерднее, потому что после того, как я вернусь, тебе придется взять целый день только на то, чтобы отоспаться. Тебе едва хватит сил оставаться в сознании, не говоря уж о том, чтобы ходить. Помяни мое слово, Цзян Чен. Наводнение грядет.

***

Когда Лань Сичень добрался до Облачных Глубин, был уже поздний вечер. Ужин давно прошел, и даже послезакатные сумерки стали темнотой. Он коротко кивнул стражу у входа. С его нефритовым жетоном не было особой нужды пользоваться главными воротами — Лань Сичень мог хоть через стену перемахнуть, если бы это по какой-то причине взбрело ему в голову — но это был наиболее быстрый способ донести до сведения его дяди и брата, что он вернулся. Было уже очень поздно, и путешествие затянулось. Лань Сичень просто хотел как можно скорее добраться до своей кровати. Он вслушивался в негромкие вечерние звуки Облачных Глубин, пока шел: шум падающей воды где-то вдалеке, нежное шуршание ветра в ветвях деревьев, птичья трель. Тихие шорохи людей, готовящихся ко сну. Они успокоили его дух, эти домашние звуки, как и возможность дышать воздухом Гусу снова. Наконец, он дошел до ханьши. Увидел свет внутри. И несмотря на то, что правило гласило: «Не торопись», шаги его ускорились сами собой. Он раздвинул двери. Цзян Чен сидел за рабочим столом, склонив голову, изучал какие-то бумаги — скорее всего, счета. Один лишь слой одеяний был накинут на его тело, волосы убраны в простую прическу — кожаный ремешок и лента. Лампа горела на столе, заливая ваньиново лицо теплым золотистым светом, оставляя все остальное в тени. Цзян Чен встрепенулся на звук, вскочил на ноги. Выражение удивления на его лице в следующее же мгновение перетекло в облегчение, от которого у Сиченя сжалось сердце. Облегчение сменилось оживленной озабоченностью, и вот Ваньин уже пересекал комнату, когда Лань Сичень не успел еще даже войти. — Сичень… Вот он втянул его в комнату, вот помог избавиться от тяжелого верхнего плаща, вот потянулся смахнуть со лба прядь волос, выбившуюся из серебряного украшения на голове… Лань Сичень дал волю своему наипервейшему желанию и притянул Цзян Чена к себе, обвил руки вокруг его талии и спины. Почувствовал, как ваньиновы руки обняли его в ответ. Тело мужа рядом с его собственным было теплым, таким теплым. Практически горело. Неужто Цзян Чен и правда думал, что счета не терпят отлагательств? Или же просто убивал время в ожидании, пока Лань Сичень вернется? О, это чувство, что тебя ждали, бодрствовали, лишь чтобы встретить тебя… Сичень дал Цзян Чену увести себя вглубь ханьши, тело его успокаивалось и расслаблялось, сердце полнилось поразительным удовлетворением. Не то чтобы до его свадьбы некому было порадоваться, что он вернулся. Но возвращаться домой к свежим простыням, к лампе, все еще зажженной, к освещенным покоям и мужу, ожидающему его в них… Все это заполняло что-то в его душе, что он и не знал, что пустовало. Ослабляло давление, которого он и не замечал. — Ты в порядке? — коротко спросил Цзян Чен. — Путешествие?.. — Закончилось без особых происшествий, — ответил Лань Сичень, чувствуя, как дорожные тяготы сваливаются, наконец, с его плеч, словно Ваньин снял их с него вместе с плащом. — Только вот очень уж затянулось. Я рад, что все закончилось. И это еще мягко сказано. Он чувствовал, как его плечи расслабляются, как голова клонится к груди — Цзэу-цзюнь с его гордой поступью и прямой осанкой растворялся в слабом свете комнаты. Ладони Цзян Чена обхватили его лицо за щеки, приподняли голову, чтобы рассмотреть внимательнее. — Ты почти не спал, — сказал Ваньин прямо и резко. — Дорога утомила тебя. Думаю, пора в кровать. Лань Сичень и сам хотел того же, пока не пришел в ханьши. Теперь же, когда ему предложили, он понял, что это конкретное желание может и подождать немного. Прямо сейчас ему хотелось понежиться в этом теплом моменте еще, купаться в нем, потягиваясь, как кот. — Кровать никуда от меня не денется, — сказал он легко, несерьезно. — Позволь мне побыть с моим мужем еще чуть-чуть. Лань Сичень поднял руку, коснулся костяшек пальцев Цзян Чена на своем лице. Тот продрожал от прикосновения, почти незаметно. — Мы спим в одной кровати. Слова отрывистые и бесцеремонные, но в голосе пряталось что-то еще. Сродни трепету… Может, Цзян Чен был смущен тем, что его застали ожидающим возвращения мужа? На этом этапе их отношений подобное предположение не казалось Лань Сиченю особенно верным, с другой стороны, они в первый раз разлучились надолго. Тем больше причин провести чуть больше времени, бодрствуя вместе, как следует прочувствовать этот покой, который принесло ему возвращение домой. Лань Сичень раскрыл ладонь, прижал ее поверх руки Цзян Чена. — Хорошо, ладно, — сказал Цзян Чен, словно одно это движение само по себе было красноречивым, исчерпывающим аргументом. — Садись. Он толкнул Лань Сиченя мягко, и тот, усталый и послушный, поддался движению ваньиновых рук, опустился на пол перед письменным столом. Цзян Чен сел напротив, в позе сдержанной, но расслабленной. Было что-то чарующе милое в том, как они растянулись на ковре, будто дети, тайком вылезшие из кровати после того, как их уложили. — Расскажи, как ты тут был без меня, — попросил Лань Сичень. Письма Цзян Чена были длиннее, чем его собственные, но полнились историями про других людей. Лань Сичень вдруг понял, что хочет услышать что-то чуть более личное. — Я? — Цзян Чен отвел глаза, такие яркие. — Разве интересно слушать, как я делал то, что и так делаю каждый день? Это ты у нас путешествовал. — Правда твоя… — Лань Сичень слегка подался вперед, чтобы рассмотреть его получше. — Хочешь, чтобы я пересказал тебе по дням? Признаюсь честно, пейзажи глаз не услаждали… Чудовищное преуменьшение, но обсуждение шрамов, оставленных Аннигиляцией Солнца, лучше было отложить на какую-нибудь другую ночь. — Как охота? — Цзян Чен проигнорировал вопрос. Он был особенно краток в речах сегодня, почти груб. Лань Сичень подумал, что таким он представал в качестве наследника главы ордена когда-то. О, Ваньин, должно быть, был до ужаса строгим командиром: ни один адепт не пошел бы на неоправданный риск под его началом, не посмел бы скрыть ранение от него. — Не так уж и плохо, — ответил Сичень, и теперь, под золотистым светом лампы, напротив мужа, бранившего его, это и правда было так. — Я и спал больше, чем тебе кажется. Только вот каждый из этих духов восставал в разное время, в соответствии с часами смены караула, так что пару бессонных ночей я все-таки провел, пока всех не поймали. — И эту привычку привез домой, — сказал Цзян Чен. Несмотря на резкий тон голоса, в лице его сквозило насмешливое удивление. — А как же «Не работать после девятого часа», Лань Сичень? О, как хорошо было вернуться, дразнить, чтобы тебя дразнили в ответ. — Могу задать тебе тот же вопрос, — парировал Лань Сичень, улыбнулся тепло. — О, правда? — сказал Цзян Чен, его глаза сверкнули. — А кто, скажи мне, отказался идти в кровать только что? Лань Сичень засмеялся. — Да ладно, Цзян Чен, — сказал он, наклонился к Ваньину еще чуть ближе, — признавайся, чем бы ты занялся, если бы я не вернулся, чтобы отвлечь тебя от твоих счетов? Цзян Чен кинул на него нечитаемый взгляд. — Счетов? — переспросил он тоном на полпути между презрением и сухой насмешкой. — Ты думаешь, я сидел здесь, бодрствуя в ночи, над счетами? — Неужели не угадал? — сказал Лань Сичень, пока не понимая, куда приведет их эта игра. — Что же тогда настолько тебя увлекло? Цзян Чен просто молча смотрел на него. Затем перегнулся через стол и на мгновение оказался так близко, что Лань Сичень уловил запах масла от его волос. Цзян Чен теперь держал в руках лист бумаги, тот самый, который читал, когда Сичень зашел в ханьши. Теперь он был достаточно близко, чтобы разглядеть на нем сломанную печать. Письмо. Цзян Чен поднялся на ноги, развернул лист и какое-то время просто пробегал его взглядом. Уголок его рта дернулся от эмоции, которую Лань Сичень не мог определить. Затем: — Лань. Си. Чень. — сказал он голосом, наполненным чувством оскорбленной добродетели, и Лань Сичень осознал, наконец, что за письмо это было. Цзян Чен развернулся на пятках. Прошел комнату из конца в конец, стрельнул в старшего взглядом по дороге. Развернулся опять, только чтобы пройти мимо Лань Сиченя снова. — «Грудь твоя жаждет меток моего рта», — зачитал Ваньин вслух, произнося каждое слово с такой силой, что Лань Сичень почти ожидал увидеть искры, вылетающие из него вместе с воздухом. Даже в тускло освещенной комнате было заметно, как сильно он покраснел. — Звучит знакомо? Лань Сичень был настолько зачарован им, что не мог отвести взгляд. Цзян Чен развернулся, снова прошел в другой конец комнаты, глаза не отрывались от письма. — Нет? А как насчет… «Думаю о том, как оставляю дорожки синяков вокруг твоих бедер»? Голос Цзян Чена вспыхивал жаром от праведного гнева, к которому у него был прирожденный талант. Он дошел до стены ханьши, резко развернулся на месте — рукава одежды взлетели в воздух. «К чему это все сейчас?» — думал Лань Сичень. Неужто эти несдержанные слова задели Цзян Чена настолько, чтобы спросить с Лань Сиченя за них? Или же это была та самая игра, на которую он надеялся, и Цзян Чен бросал ему вызов? Ваньин же, похоже, не ждал ответа. Он продолжал говорить, и слова вылетали из его рта с мощью арбалетных болтов: — «Я буду держаться, пока ты не начнешь умолять»? «Я…» — его голос надломился, — «Я заставлю тебя кончать еще и еще»? — наконец, Цзян Чен развернулся к Лань Сиченю лицом. — Лань Сичень, ты вообще читал, что написал? Или слова просто вытекли из твоего члена прямо в кисть, минуя глаза? Примерно так и было, на самом-то деле, насколько Лань Сичень мог вспомнить. Он взглянул на Цзян Чена. Муж его был — олицетворенное возмущение, но не было твердости в линиях рта, которые бы говорили о гневе, не было сдавленности в голосе или едва сдерживаемого всхлипа, чтобы выдать боль. Лишь чистейшая, яркая ярость, которая не единожды прилетала на голову Вэй Усяня, прежде чем Цзян Чен сдавался уговорам своего брата. Яркая настолько, что притягивала взгляд и не отпускала. — Я обидел тебя? — спросил он мягко. — Обидел? — фыркнул Цзян Чен. Как же чудесно он фыркает. — А ты бы что чувствовал, если бы я написал тебе подобное письмо в открытую, чтобы хоть земля, хоть небеса могли прочесть? Ты же осознаешь, что оно даже не зашифровано, да? Пускай даже ты отправил его через пространство цянкун… А если бы я оставил его открытым на столе? Благодари богов, что замужем за ветераном Аннигиляции Солнца! «Он не злится», — осознал Лань Сичень восхищенно. — Я благодарю, — сказал он, — каждый день. Я знаю, что могу доверить моему мужу свою переписку. Цзян Чен был воспитан суровой школой войны. Никогда не был он небрежен с посланиями, доверенными бумаге, будь они от Лань Сиченя или от кого бы то ни было еще. Они оба знали, что не было никакой реальной опасности, что письмо попадет не в те руки. — И это ты называешь перепиской? — воскликнул Цзян Чен, словно не веря. Нет, он вовсе не был зол. Он был… тронут. Наполовину возмущен и наполовину возбужден, пойман в пьянящем пространстве между страхом и желанием — и он давал Лань Сиченю понять это. Давал Лань Сиченю увидеть, насколько яркие искры породили его слова. Это обжигающее, робкое пламя. — Цзян Чен, — сказал Лань Сичень, очарованный до глубины души, — тебе не понравилось? Ваньин сглотнул, сжал письмо в кулаке. — Разве я так сказал? — возразил он. Вся усталость, казалось, покинула Лань Сиченя — ваньиновы слова вдохнули в него такой же огонь. Он чуть подался вперед, меняя позу, и сидел теперь на пятках, словно готовясь встать на колени. — Понравилось, в таком случае? — выдохнул он. Цзян Чен мягко щелкнул языком. — Что мне не нравится, — выговорил он, неожиданно твердо и четко, — так это невыполненные обещания. Сердце Лань Сиченя дернулось у него в груди. Вот где он был, корень возмущения Цзян Чена, как и всегда: в необходимости быть уверенным в том, что он не одинок в своих стремлениях, что другой человек не выдернет внезапно циновку у него из-под ног. Если Ваньин настойчиво пытался узнать о желаниях Лань Сиченя, если заставлял его признать их, хотел, чтобы его уговаривали и убеждали, это был самый верный знак, что желания эти совпадают с его собственными. Цзян Чен хотел все, что было описано в письме, хотел до смерти. И позволял Лань Сиченю увидеть. Он взял его дикие пассажи, пропитанные страстью, излитые на бумагу словно в лихорадке, и придал им вес нерушимой клятвы. Невыполненные обещания. Расстояние между ними стало внезапно невыносимым. — А-Чен, — прошептал Лань Сичень хрипло, — иди же сюда и дай мне исполнить их. Цзян Чен наклонился тут же. Он начал движение вниз в тот же самый момент, как руки Лань Сиченя потянулись к нему, одержимые единственным желанием — схватиться за любую часть Ваньина, которая под них попадется. Лань Сичень сжал его плечи, утянул за них на себя. Он развел бедра, и колено Цзян Чена скользнуло между ними. В такой позе Лань Сичень с легкостью мог уткнуться лицом туда, где ваньинова шея перетекала в плечо, и уютный и домашний аромат мыла и пота, успокаивающий какие-то мгновения назад, стал афродизиаком достаточно мощным, чтобы свести сильного человека с ума. Ладони подняли его лицо, пальцы обхватили челюсть — Цзян Чен притянул его рот к своему. Лань Сичень целовал его и чуть ли не плакал от облегчения. Когда он успел настолько привыкнуть к ежедневным поцелуям, что теперь так сильно по ним соскучился? Он целовал Цзян Чена жадно, догонял его, едва он отстранялся, язык просился войти, присваивал. И Цзян Чен не отставал: губы раскрывались охотно, двигались рядом. Его руки соскользнули Сиченю на шею, притянули к себе и держали там, у ваньинова горячего, влажного рта, пока старшего не повело от недостатка воздуха. Цзян Чен издавал тихие низкие звуки из задней части горла. Лань Сичень хотел, чтобы они стали громче. Он оторвался от губ и вжался лицом Ваньину в шею. Цзян Чен продрожал. Лань Сичень целовал, ласкал нежно, едва касаясь — еще одна волна дрожи — а затем вгрызся. Цзян Чен задохнулся в ответ, и Сичень оттянул кожу зубами. — Хн… Он кусал еще и еще, выше и выше, засасывал и оставлял следы. Цзян Чен вздыхал все судорожнее, звуки его становились все ближе к стонам. — Ах, ах, ах, хах, хнн… Кожа его была такой мягкой, поддавалась так славно сиченевым зубам и языку, тут же наливалась краской. Цзян Чен всем телом дрожал у Лань Сиченя в руках. — Я совсем тебя забросил… — промурчал Сичень и куснул выше. Куснул ту чистую кожу без единой отметки под самой челюстью, где его зубы раньше лишь касались — теперь же они погрузились глубоко, он засосал с силой. Цзян Чен вонзил ногти ему в спину: — А-Хуань! Ты!.. Этого ни один воротник не прикроет… Лань Сичень зацеловал там, где кусал, почувствовал, как ваньинова шея выгнулась навстречу прикосновению, почувствовал, как Цзян Чен сглотнул. — И хорошо. Не хочу остаться тебе должен. Он и правда оставлял теперь метки там, где их невозможно было скрыть, темнее, чем когда-либо. Но было слишком сложно думать о том, что будет завтра. Ваньин двигался рядом с ним: он безыскусно терся, полностью одетый, Лань Сиченю о бедро. Все чувства Лань Сиченя переполнялись жаром живого человеческого тела, извивавшегося в его руках, тем, как оно изгибалось от того, что Сичень делал с его шеей. Казалось, благовония заполняли его легкие — даже если ваньиново тело напрягалось от прикосновения зубов, в следующее же мгновение оно поддавалось. И Лань Сичень просто не мог остановиться, не было меры, после которой ему бы стало довольно. Цзян Чен теперь извивался, не переставая. Пальцы его сжимались и разжимались в ткани сиченевых одежд — материя слегка приглушала ощущения от ногтей, царапавших ему спину. Ваньин дышал тяжело, а если пытался закрыть рот, крохотные сдавленные похныкивания от удовольствия все равно вырывались из него, бесконечный поток из «мм-мм-мх… ах! ммххммм…» — А-Хуань… — высокий стон на излете дыхания, — А-Хуань, прошу, прошу… Каким-то образом Лань Сичень смог оторваться от ваньиновой шеи на мгновение: — Уже умоляешь? — выдохнул он. — Я обещал, что сделаю так, чтобы ты начал, А-Чен, но нет никакой нужды сдаваться так рано… — Рано?! — Цзян Чен схватил воздух ртом. — Это рано по-твоему? Я ждал три дня! — голос его менялся, выдавал, что Ваньин все ближе и ближе к тому состоянию, в котором он издаст все те звуки, которых Лань Сичень ждал. — Не отказывай мне, Лань Хуань, пожалуйста… Лань Сичень умудрился спросить: «’’Пожалуйста’’ что?», хотя от голоса его мужа, пьяного от поцелуев, попеременно бранящегося и молящего, его вело, голова кружилась и казалась звеняще пустой. — Пожалуйста, — пальцы Цзян Чена отцепились от одежд Лань Сиченя, схватили его руку, потянули вниз и под скомканную ткань его ночного халата, — возьми меня… ты можешь взять, я готов… И он был готов. Сичень нашел его растянутым и влажным. Душа Лань Сиченя на какой-то момент, казалось, вообще покинула тело. В ушах звенело, перед глазами все подернулось белой поволокой. Когда он пришел в себя, он нависал над Цзян Ченом, который лежал на полу — халат распахнут вокруг ног, ноги распахнуты вокруг Лань Сиченя. Ваньин дышал быстро, неглубоко, его глаза сияли. Лань Сичень потянулся вниз снова, прижал кончики пальцев к его входу, и они без труда проникли внутрь. Он с дикой жаждой думал о том, как давно Цзян Чен растянул и подготовил себя для него. О том, как он был заведенным и отчаянно беспокойным уже тогда, когда Лань Сичень пришел к нему, снедаемому жаром, с его ярким, сверкающим взглядом, острым от голода… Цзян Чен все еще был достаточно расслаблен, чтобы им хватило лишь слюны. Лань Сичень переместился так, чтобы одна рука придерживала ваньинову ногу там, где она перетекала в ягодицу, не давала ему закрыться — пальцы прижимались к внутренней части бедра, большой упирался в бок. Чувствуя себя наполовину одержимым, он поднес другую руку Цзян Чену ко рту, и его губы раскрылись, не спрашивая. Пальцы Лань Сиченя скользнули внутрь, и его снесло волной ошеломляющего жара. Когда он вынул их, Цзян Чен сказал: «Пожалуйста, прошу…» голосом настолько бездыханным, что он напоминал, скорее, шепот. Лань Сичень чувствовал, как мышцы ваньинова бедра дрожат под его пальцами. Он подвел предплечье под поясницу Цзян Чена, приподнял его таз. Слюна облегчила работу другой его руке. Цзян Чен вскрикнул от первого же толчка. И тут же вскрикнул снова. И снова. Прелестный румянец растекался по его коже — от груди вверх, по покрытой синяками шее, по челюсти, до самых щек. Лань Сичень наклонился, чтобы поцеловать его скулу, с силой надавил кончиками пальцев изнутри, чтобы почувствовать, как Цзян Чен дергается от касания. Он едва мог удерживать Ваньина на месте. Его бедра подавались жадно вверх, навстречу проникновению, несмотря на то даже, что Цзян Чен отвернулся — связки и жилы натягивали кожу на его шее и челюсти. И, о, каким жестоким сделал Лань Сиченя этот вид. Он дразнил, только чтобы видеть, как Ваньин ерзает и извивается, пытаясь насадиться поглубже. Только чтобы видеть, как его губы раскрываются, чтобы схватить глоток воздуха. Цзян Чен обвинил его в том, что Лань Сичень не думал, когда писал. Он не думал и сейчас. Жар охватывал все его тело, стекал вниз по руке, туда, где Ваньин был таким горячим и влажным внутри, и эти ощущения были практически непереносимо сильны. Вспыхивали снова и снова, каждый раз, когда Цзян Чен вскрикивал, каждый раз, когда его бедра извивались навстречу пальцам. Лань Сичень наклонился снова, чтобы поцеловать ваньинов раскрытый, тяжело дышаший рот, и провел пальцами по его простате. Он проглотил сдавленное «нгх!», вырвавшееся из Ваньина, продолжал тереть и массировать там, изгибал запястье, слегка меняя силу давления, но не останавливаясь. Напряжение ушло из челюсти Цзян Чена, рот его раскрылся расслабленно. Звуки изливались теперь из него сплошным потоком, протяжные «ох-ах-оооохххххх», все громче и громче. Глаза зажмурились. Бедра его сдались хватке Лань Сиченя, перестали бороться. Все ваньиново тело дрожало, тряслось в его объятиях. — А-Чен, — прошептал ему Лань Сичень, — А-Чен, хочешь кончить? Цзян Чен застонал. — Да, да… Каждая мышца в его теле напряглась резко, и в следующее же мгновение оно полностью обмякло. Цзян Чен лежал на полу неподвижно, не сопротивлялся больше рукам, придерживавшим его. Глаза его были закрыты, дыхание постепенно выравнивалось. Лань Сичень знал и ценил, как сокровище, то выражение, которое теперь несло ваньиново лицо. Эту редкую нежность и сладость, свидетелем которой он мог быть только в моменты, когда довел Цзян Чена до пика. Рука Лань Сиченя все еще была под поясницей Ваньина, прижималась между талией и бедрами. Он не мог заставить себя убрать ее. И, как оказалось, Цзян Чен заметил. Он приоткрыл глаза и взглянул на Сиченя из-под тяжелых ресниц. — Ну, а теперь? — сказал он, голосом все еще слабым и тихим. Лань Сичень смотрел на него в ответ, непонимающе. — Лань Хуань, теперь ты возьмешь меня? Я уже кончил раз, ты можешь взять меня так, как ты любишь… Очередная волна жара обдала Лань Сиченя, словно дикий огонь. Цзян Чен читал его письмо и думал о том, как муж любит брать его после того, как он кончит, когда он наиболее чувствительный и совсем не может бороться с ощущениями… — Ты этого хочешь? — спросил Лань Сичень голосом, казавшимся чужим. Цзян Чен набросился на него, блистательный в своей ярости, а затем сломился и молил, затем лишь, чтобы Лань Сичень мог сделать его таким, именно таким… Цзян Чен кивнул. Усталость и удовольствие, разделенные между ними, казалось, развязали ему язык: — Хочу, чтобы ты взял, Лань Хуань, возьми меня, я готов, я и был готов… Лань Сичень сжал покрепче ваньинову талию, подхватил его под ягодицы другой рукой и встал одним плавным движением. Цзян Чен вскрикнул удивленно, но его ноги тут же обвились вокруг бедер мужа, руки схватились за его шею, словно они репетировали специально. Лань Сичень прижал Ваньина к себе, упивался его запахом. — А-Чен, я же обещал, — прошептал он мягко Цзян Чену на ухо и отнес его в кровать. Он уложил его там осторожно и забрался тоже, устроился на коленях между ваньиновых ног — Цзян Чен, все еще такой расслабленный после оргазма, развел их сам, чтобы пустить его. «Не сейчас, — подумал Лань Сичень с нежностью, — не так быстро. Разве я не обещал, что заставлю тебя подождать?» Он аккуратно раскрыл халат Цзян Чена, чтобы тот распался по обе стороны от его тела, как будто обрамляя его, представляя его взору. Вот его член, мягкий теперь, капли семени на его животе. Оно запачкало и одежды, осознал Лань Сичень. Те чистые простыни больше не были таковыми. Что ж, пускай грязнятся. Он приехал домой, так пусть даже постельное белье узнает об этом. Что дальше? Вот, все еще вздымаясь чуть чаще, чем обычно, грудь Цзян Чена, изрезанная глубокими шрамами. Лань Сичень уже давно привык к их виду — даже испытывал какую-то особенную нежность к этому секрету, узнать который его сочли достойным — но иногда, спускаясь взглядом по дорожке красных следов, оставленных его собственными зубами и упираясь в красноту шрамов, он чувствовал, как сердце пронзает укол боли. Он наклонился вперед, опершись на одну руку, чтобы оставить поцелуй у Цзян Чена на ключице. С какой-то стороны Цзян Чену повезло с ними. Он вполне мог потерять всякую чувствительность там, где простирались шрамы. Но не потерял. Наоборот, кожа там порой становилась сверхчувствительной, почти до боли, но Ваньин редко был против капельки боли в своем удовольствии. Гораздо чаще ему было там просто щекотно, если потрогать слишком мягко или бегло. Поэтому Лань Сичень не сдерживал силы, когда начал целовать ваньинову грудь. И теперь прилагал больше сил специально, выпустил зубы. Цзян Чен все еще был очень тих и спокоен, расслаблен в удовлетворении от своего первого пика — в ответ на острые, болезненные укусы он лишь едва слышно вздыхал, тогда как обычно дернулся бы всем телом. Просто давал Лань Сиченю делать все, что ему хочется. И даже когда Лань Сичень прошелся губами и языком вокруг его соска, Цзян Чен лишь слегка толкнулся навстречу, едва-едва — движение походило, скорее, на то, как если бы он подставился, поддался — и его длинный выдох звучал беспомощно, наполнен был глубоким, но спокойным желанием. Сам Лань Сичень к тому моменту был возбужден почти до боли, но едва ли это имело значение. Он был тверд столько раз на протяжении последних недель. Что значит его возбуждение в сравнении с Цзян Ченом, лежащим перед ним, с обещаниями, изложенными в письме? Рот его спустился вниз, к ваньиновым тазовым косточкам, вернулся обратно. Нечасто он обладал таким раскаленным добела терпением, но сегодня хотел почувствовать все: как вздохи Цзян Чена становятся резче, голоднее; как его тело вздрагивает четче от прикосновений Лань Сиченя, когда ощущения становятся острее; тот самый момент, когда желание в нем вырвалось из транса и стало требовательным вновь. Лань Сичень склонился над его животом, наслаждаясь тем, как кожа сдается его зубам, ваньиновым крошечным «хах!» в ответ. Цзян Чен пах потом и спокойными, тихими мгновениями после совокупления, и Лань Сичень подумал с неожиданным облегчением: «Вот как он пахнет, когда мы в постели вместе. Так пахнет дом». Когда он достиг бедер Цзян Чена во второй раз, дыхание его мужа уже начало тяжелеть. Он снова твердел. Сиченевы кусучие поцелуи, которыми он осыпал его живот и тазовые косточки, вырывали из него звуки, казавшиеся непроизвольными. Лань Сичень почувствовал дрожь предвкушения и опустил голову ниже. Даже теперь, без ядра, ваньиново тело все еще несло на себе отпечаток тех усилий, которые Цзян Чен приложил, совершенствуясь — тех, которые он прикладывал до сих пор, обучая владению мечом. И бедра его были гордостью сына Юнмэня, разрезали бы его воды с ловкостью речной змеи, если бы Цзян Чену захотелось поплавать. Лань Сичень обожал чувствовать эти бедра под своим ртом. Он целовал и лизал и кусал, выводил узоры вверх и вниз по внутренней части ваньиновых бедер, а Цзян Чен вздрагивал и судорожно хватал воздух ртом над ним. — Лань Хуань… — по одним только звукам, доносящимся сверху, Лань Сичень знал, что Цзян Чен мечется по подушке. — Лань Хуань, хнн, почему… — Почему? — он как раз нашел то самое местечко на его правом бедре, прикосновение к которому заставило Цзян Чена напрячься, словно он захотел вдруг свести ноги вместе, и низко простонать. Лань Сичень вгрызся прямо туда, кусал и кусал, затем зализал, будто желая успокоить растревоженную кожу, и тут же куснул влажное снова. — Почему же ты не… хах… не трогаешь меня, — сказал Цзян Чен, слегка дергая бедрами вверх, пытаясь показать, где именно. Он звучал так, словно его только что разбудили, голос его был низким от удовольствия, хриплым от невозможности его получить. Невыносимо сложно было упустить такую возможность: — Но я трогаю. — Не смей… не смей мне тут дурачком прикидываться… — ах, вот и он, этот кусучий тон, этот голод, которого Лань Сичень так ждал. Он спустился ниже, к сгибу ваньиновой коленки, услышал, как Цзян Чен раздраженно рычит. — Ты знаешь, что я имею в виду… — Подумай сам, — промурчал Лань Сичень игриво, безжалостно, — разве ты не помнишь, как там было в письме, которое ты читал для меня? Разве я не говорил, что подожду? Он перевел свое внимание на другую ногу. Ваньиново правое бедро уже пылало красным — настало время левому сравняться с ним. И Лань Сичень мог уделить этому занятию столько времени, сколько только захотел бы, потому что вся кожа Цзян Чена была для него, для его губ и языка, потому что он был дома и времени было в избытке. — Ты сказал… — о, он прилагал столько усилий к тому, чтобы очистить разум и вспомнить, хотя самый голос его сочился желанием, — ты… ты сказал, ты подождешь, пока я не начну умолять… — ох, умница, хороший мальчик, — и я умолял, я… «То были не мольбы, — подумал Лань Сичень с жаром, удивившим его, — а соблазнение». — Я что-то не слышу, чтобы ты молил сейчас, — выдохнул он у самой ваньиновой кожи. — Лань Сичень!.. — рявкнул Цзян Чен, доведенный до того предела, когда не мог больше думать о вежливости, но звук прервался отчаянным всхлипом, и Лань Сичень улыбнулся. Он процеловал и прокусал обратно вверх, туда, где ваньиновы ноги соединялись с телом, задержался там на какое-то время, пока кожа не начала выглядеть чуть ли не растерзанной. Он чувствовал каждый резкий вдох, каждое движение над ним. Каждый звук, вырванный из горла Цзян Чена — они становились все менее вынужденными и все более отчаянными, словно тот просто не мог их удержать. Лань Сичень подтянулся чуть выше — Цзян Чен дернулся — но лишь чтобы вернуться к ваньинову животу. Он слизал оттуда подсыхающее семя и почувствовал, как Цзян Чен продрожал от осознания, равно как и от ощущения. Ладони Лань Сиченя все еще мяли внизу, в самом начале ног Ваньина. Приятно было пройтись по тем же местам еще разок, вжимаясь в старые метки, оставляя новые. Какая же роскошь — иметь подобный холст, не сопротивляющийся, наоборот, поющий от прикосновений. И, о, как же он пел… Чем сильнее Лань Сичень вжимал пальцы в следы своих собственных укусов, тем меньше Цзян Чен мог сдерживать свои стоны. Со своего места меж его ног Лань Сичень видел выгнутую арку его шеи, запрокинутый подбородок, мог заметить даже веки его плотно зажмуренных глаз. Те резкие, напряженные движения стали тихой, но непрестанной дрожью, ваньиново тело распалялось все сильнее, становилось все более чувствительным к жару языка, к прихватыванию зубами. Еще чуть-чуть, еще капельку… Сичень впился большим пальцем во внутреннюю сторону бедра Цзян Чена, обвел языком вокруг основания его члена, тут же погрузил зубы во влажную кожу, и Ваньин закричал: — Пожалуйста, Лань Хуань, прошу… Его глаза распахнулись, и Лань Сичень поймал его взгляд. Он не двигался с места, прижимаясь ртом все там же, и ждал, чтобы услышать еще. — Прошу, — и эта сломленная нотка в его голосе наполнила жилы Лань Сиченя крепким вином, — я больше не вынесу, потрогай меня, А-Хуань, пожалуйста, мне так нужно… — Сичень куснул еще раз, не в силах сопротивляться. — Хах… Не могу, я не могу, пощади, А-Хуань, прошу, прошу… «Ну вот, совсем другое дело», — подумал Лань Сичень. Ему казалось, он пьян. — Хорошо, — сказал он, поймав ваньинов взгляд снова, и опустился ртом на его член. Он уже настолько завелся и сам. Даже не пытался дразнить — заглотил Цзян Чена глубоко, руки сжимали его бедра, словно чтобы не дать ему сбежать. Резкий, хриплый вскрик, который Цзян Чен издал, взвился в ночь стаей спугнутых птиц, и Лань Сичень засосал его жадно. Ваньин вскрикнул снова, звук стих до длинных, судорожных вздохов, срывавшихся на стоны в конце. Лань Сичень оторвался на минутку, чтобы заласкать ваньинов член губами и языком, как делал со всеми остальными частями его тела, и те вздохи стали быстрее, отрывистее. Затем он взял его глубоко снова — Цзян Чен издал протяжный стон, вцепился руками в сиченевы плечи. Тот помог, притянув одну из них к своим волосам, и наградой ему стало то, что Цзян Чен вцепился в них обеими руками и грубо потянул, ногти впились и царапали, будто их хозяин просто не мог ничем себе помочь. Боль послала новую волну жара по всему телу Лань Сиченя, и он только старался усерднее. Цзян Чен постепенно начал очень красноречиво дрожать. Руки в волосах Лань Сиченя сжались еще крепче, и тот понял, что Ваньин уже близок. Он скользнул двумя пальцами обратно в Цзян Чена, массировал там. Наклонил голову сильнее, чтобы вобрать его член глубже. Цзян Чен вскрикнул: — Ах, ах, А-Хуань!.. — и кончил ему на язык. После Лань Сичень прилег на ваньиново бедро на минутку, чтобы отойти. Цзян Чен, доведенный почти до изнеможения, дышал тяжело. Сичень был настолько возбужден, что в голове звенело — внезапно стало остро необходимо быть так близко к Ваньину, как это только возможно, просто чтобы знать, что он здесь, рядом. — А-Чен, — прошептал он у кожи Цзян Чена, позволил голосу наполниться этим благоговейным обожанием к нему. — Лань Хуань, — прошептал Ваньин в ответ. Пальцы его все еще впутывались в сиченевы волосы, но теперь скользили нежно сквозь пряди. Одна рука спустилась Лань Сиченю на плечо, все еще каким-то невероятным образом одетое, и тот беспомощно приник к этой ласке. — Теперь-то ты хочешь… хочешь взять меня? Слова лишь предлагали, но голос сквозил полусломленной мольбой. — Да, — выдохнул Сичень, не успев себя остановить. Цзян Чен выглядел настолько измотанным, что любой человек, увидев его, склонился бы к жалости… Но темный взгляд его глаз сказал Лань Сиченю, что он не сдержался не зря. Цзян Чен действительно просил его. Цзян Чен подготовил себя для него, зная, насколько сильно Лань Сичень захочет. — Я обещал тебе, разве нет? — сказал он мягко. Он хотел было встать, чтобы раздеться, но ваньиновы пальцы в его волосах остановили его. Лань Сичень наклонил голову и почувствовал, как они снимают тяжелое, острое украшение, вынимают булавки, державшие его на месте. Узел волос остался как был, обвязанный кожаным шнурком, точно так же, как и у Цзян Чена, но несколько прядей выпали из него, скользнули вдоль лица. Облегчение давления на голове было настолько неожиданным, насколько и сильным — чувство возвращения домой нахлынуло на Лань Сиченя снова. Он и не думал, что такое простое действие вызовет его, не успел подготовиться. Право, весь этот вечер полнился неожиданностями. Лань Сичень как можно скорее избавился от пояса, разом скинул все свои слои. Он весь пропотел и был грязен с дороги, но Цзян Чену, видимо, было все равно. Когда Лань Сичень приник к нему снова, кожа к коже, Ваньин уткнулся носом ему в шею, словно наоборот пытался вдохнуть его запах. Лань Сичень приподнял его лицо обратно вверх одним легким движением и поцеловал протяжно и глубоко. Дал Цзян Чену почувствовать его собственный вкус на сиченевом языке. Остатков сознания в голове Лань Сиченя хватило ровно на то, чтобы найти масло, к счастью, спрятанное недалеко, в сундучке возле кровати, и смазать себя. Он успел заметить, как Цзян Чен скинул свой халат целиком, тут же лег обратно меж ваньиновых с готовностью разведенных ног и толкнулся внутрь. Лань Сичень упал головой в плечо Цзян Чена, остался здесь на несколько мгновений, лишь чтобы продышаться — ему пришлось. Как могло быть настолько хорошо? Как вышло, что это все еще настолько хорошо? Ничто не сравнится с этим. С тем, чтобы тебя ждали, принимали так, с распростертыми объятиями, с тем, чтобы прийти с холода и погрузиться в податливое, щедрое тепло. Лань Сичень вспомнил, как когда-то давно сравнил это ощущение с возвращением домой. Тогда он не мог и представить, насколько точным это описание когда-нибудь станет. Дыхание Цзян Чена сбилось от проникновения, но теперь снова выровнялось. Лань Сичень почти что боялся двинуться, боялся разбить эту невыносимую неподвижность. Он толкнулся на пробу и схватил воздух ртом, когда судорога острого удовольствия прокатилась по всему его телу. А потом… он двигался, не мог остановиться, гнался за этим удовольствием, похожим на луч солнца, пронзающий облака во время шторма. Бедра его дергались неравномерно, безумно, как ваньиновы в самом начале их ночи. Если и было в их движениях какое-то мастерство, то порожденное привычкой, а не разумом. Воздух покидал его легкие с длинными выдохами, вдохи же становились все отрывистей и резче. Лань Сичень наклонился, чтобы занять рот кожей ваньиновых ключиц. Цзян Чен издавал тихие, словно бы вынужденные вскрики и стоны, и Сичень мог не только услышать их, но и почувствовать губами. В них не было ни капли протеста. Они звучали так, словно Ваньин пытался выразить что-то, что не скажешь словами, так, словно Лань Сичень вытрахивал их из него. Руки Цзян Чена взметнулись к сиченевой спине, ногти впивались туда в ритме его толчков. Цзян Чен ждал его долго в прохладе вечерних сумерек, подготовил свое тело для Лань Сиченя, теплое и расслабленное, чтобы он мог прийти и просто взять. Цзян Чен вскрикивал теперь, звучал почти болезненно, но руки его цеплялись за мужа, притягивали как можно ближе и не отпускали. Лань Сичень зажмурился крепко, когда что-то всколыхнулось в нем, глубже и пронзительнее, чем голод. Он толкнулся сильнее, еще отчаяннее, чем прежде. Для этого Лань Сиченю пришлось немного изменить угол, и ваньиновы глаза распахнулись от резких движений его бедер, голос сорвался в стоне: — А-Хуань, А-Хуань!.. Цзян Чен становился все более охрипшим с каждым вскриком, но продолжал звать его, словно не мог остановиться. Руки его обняли Лань Сиченя крепче, звали его еще ближе. — А-Чен, — задохнулся Сичень, — я соскучился, я так соскучился по тебе… И звук его собственного голоса, произносящего это, заставил почувствовать себя гораздо более обнаженным, чем избавление от одежд сделало его. Лань Сичень толкнулся глубже. Он хотел проникнуть насколько возможно глубоко и просто остаться там навсегда. Цзян Чен издал звук, похожий на всхлип, притянул Лань Сиченя к себе за затылок, чтобы поцеловать. Когда они оторвались друг от друга, Сичень заметил влагу там, где их лица соприкасались. И осознал, что это из-за него. Это он сам плакал. Он наклонился, чтобы поцеловать Цзян Чена еще, стонал ему в губы, толкался несдержанно, глубоко в тело мужа. И когда он кончил, оргазм объял его всего, целиком, завладел им безраздельно. Он знал, что вскрикнул, но едва услышал себя. Ощущения, охватившие его, были словно молния, осветившая небосклон во время летней грозы — пламя, проникшее в каждый его нерв и выжегшее дотла. — Ох, — Лань Сичень дышал тяжело, приходил в себя. — ох, ох, ох… Цзян Чен под ним дрожал, казалось, в том же ритме. Лань Сичень вышел медленно — его все еще потряхивало — и вытянулся рядом с мужем. Цзян Чен был теплым и мокрым от пота. А еще возбужденным снова, но лежал, не пытаясь прикоснуться к себе. Лань Сичень протянул руку, чтобы потрогать его, и Ваньин дернулся рефлекторно, но не отстранился. — А-Чен, — прошептал Сичень, — сможешь еще раз? — Цзян Чен взглянул на него в ответ, глазами темными и изумленными, почти ничего не соображающими. — Еще разок? Для меня? Ваньин моргнул. Затем медленно приподнял бедра, чтобы его напряженный член скользнул вдоль сиченевой руки. Лань Сичень сделал из ладони и пальцев кольцо, чтобы Цзян Чен мог толкаться туда. Другой рукой он притянул мужа к себе, ваньинова голова примостилась Сиченю на плечо и не было такого места, где их тела бы не соприкасались. Цзян Чен весь дрожал, но подавался к руке все равно. Лань Сичень гладил его, сжимал влажной от смазки ладонью, и Ваньин терся об нее, хотя его брови и хмурились от не-совсем-боли. Кожа его спины была такой горячей, такой мягкой под другой рукой Лань Сиченя. Цзян Чен сильный, но его можно сломать, и все же он так просто отдался ему на милость. Сичень прижался губами к ваньинову лбу, целовал там с нежностью. Муж его слишком устал и не смог бы сдержать свои реакции, даже если бы захотел: сотни крошечных вздохов и стонов вырывались из него, пока он потел, прижатый к Лань Сиченю, пока млел охотно в его объятиях. Цзян Чен всегда был красив. Особенно же в моменты, когда гордо сдерживался, отказываясь ломаться. Но больше всего Лань Сиченю нравилось видеть его таким — когда он был далеко за гранью, не мог ни скрыть свое наслаждение, ни сопротивляться ему. Когда толкался неуклюже к его ладони и пальцам, когда тихие, беспомощные звуки потоком изливались из глубин его горла. — Очень хорошо, — пробормотал Лань Сичень, не отрываясь от его лба, и Цзян Чен вскрикнул надрывно, словно его ранили, и кончил. Лань Сичень, казалось, потерял счет времени. Он вроде цеплялся за Ваньина, и тот, несмотря на то, что был потным и заляпанным — снова — своим собственным семенем, несмотря на то, как он не любил это состояние, лишь прижался крепче и лежал рядом. Сичень вроде бы снова целовал его в лоб. На самом деле, он просто хотел целовать Цзян Чена, а лоб уже был у него под губами. Наконец, Ваньин дернулся, словно хотел встать. Рука Лань Сиченя тут же сжалась вокруг него неосознанно. Улыбка промелькнула на лице Цзян Чена. — Не хочешь хотя бы вытереться? — спросил он хрипло. Голос его был очень-очень сонным и слегка удивленным. — Не прямо сейчас, — честно говоря, Лань Сичень просто не понимал, как Цзян Чен вообще мог думать о том, чтобы двинуться. — Полежи со мной еще чуть-чуть… Ваньин прижался ближе и устроился поуютней. Несмотря на очевидные намерения, он выглядел так, будто уснет в любую минуту. — Неряха. Я замужем за неряхой, — сказал он и звучало так, будто это самое большое достижение в его жизни. Сичень лишь выдохнул в ответ, и выдох этот мог бы сойти за смешок, если бы в нем осталась хоть капля сил. — Да, да, — согласился он покорно, — за неряхой, который пришел к тебе весь в дорожной грязи. Надо, наверное, попросить кого-нибудь, чтобы нам набрали ванну. Будет так приятно поотмокать в горячей бочке вместе с Цзян Ченом, вытянувшимся прямо на нем. Когда Сичень будет чуть менее сонным и вновь сможет двигаться. — Неряха, но жизнью наслаждаться умеет, — сказал Цзян Чен, и голос потонул в зевке. Он больше не пытался отлепиться от Сиченя. Тот поцеловал его в макушку. «Мой», — подумал Лань Сичень, полный сонливого, вымотанного удовлетворения. И услышал какой-то приглушенный звук. Ласковую дробь по крыше. — О, — сказал он едва слышно, — а вот и дождь. И затем, лишь потому, что он был таким блаженно, восторженно уставшим, что просто не мог противиться порыву: — Видишь, А-Чен? Я всегда исполняю свои обещания. Цзян Чен вжался лицом ему в шею. — Знал, что так и будет, — пробормотал он и потянулся за своим сброшенным халатом, чтобы накрыть их обоих. Были у них одеяла и поплотнее, но волна тепла, охватившая Лань Сиченя, не имела никакой связи с тканью. Он откинулся на подушку и закрыл глаза. Дыхание Цзян Чена рядом с ним становилось все ровнее и глубже. Он был дома.