scenes from a marriage / Брачные сценки

С ненавистью Цзян Чен был отлично знаком — в жизни своей до сих пор ненавидел он и долго, и яростно. И это было хорошо, потому что теперь у него было достаточно опыта, чтобы ненавидеть Цзинь Цзысюна так, как он того заслуживал. Они только-только прибыли в Башню Золотого Карпа, может, пару часов назад. Ланьлин Цзинь организовывал этот совет орденов, и предполагалось, что это будет величественное мероприятие. Цзян Чен в своих незамысловатых, почти полностью белых одеяниях представлял теперь орден Лань. И даже более того: несмотря на обманчивую простоту кроя одежд, украшений на ткани и в волосах, он был супругом главы ордена Лань. Этого должно было хватить, чтобы Цзинь Цзысюн знал, что ему стоит держать себя в руках. Вот только Лань Сиченя уже утянули беседовать с другими главами орденов. Некоторые из них не были связаны узами брака, большинство не привыкло брать супругов на советы. (Цзян Чен подумал с презрением и оставил эти мысли строго при себе, что многие из жен уж точно были благодарны передышке). Цзинь Гуаньшань не стал бы вовлекать супруга главы ордена в подобные разговоры. А делегация из Юнмэня, благодаря тому, что их новый глава не чувствовала себя в достаточной мере уверенно, чтобы путешествовать на мече, плыла на лодках и ожидалась лишь позже к вечеру. Что означало, что не было ни Вэй Усяня, ни А-Цзе, чтобы Цзян Чен мог примкнуть к ним и чувствовать себя в безопасности. Все это привело его туда, где он был сейчас: спиной к стене и лицом к тому, что Цзинь Цзысюн почитал за смертельное оскорбление. — Что, Цзян Чен, — сказал Цзинь Цзысюн, — зазнался и даже поболтать со мной не хочешь? Парочка адептов ордена Цзинь, из топтавшихся позади, сделала такие лица, будто было сказано что-то чрезвычайно умное. Цзян Чен, все это время пытавшийся донести до них с помощью презрительно-сурового взгляда, насколько эта идея плоха, насупился еще сильнее. Мышцы его вспоминали свои старые привычки, напрягались, натягивались туго до полной неподвижности, чтобы скрыть, что Ваньина вот-вот затрясет от злости. Цзян Чен соврал бы, если бы сказал, что не знает, отчего Цзинь Цзысюн так бесится: когда Ваньин еще был совершенствующимся, он превзошел его в каждом мыслимом искусстве. В те времена обида и возмущение Цзинь Цзысюна были направлены в первую очередь на Вэй Усяня, сына слуги, который посмел достичь высот, о которых и наследники великих орденов могли лишь мечтать, но и для Цзян Чена у него было кое-что припасено. А потом Цзян Чен перестал быть совершенствующимся. И тем не менее, покрытый шрамами и потерявший силу, был здесь, на внутреннем совете Аннигиляции Солнца, и слово его все равно ценилось выше, чем слово Цзинь Цзысюна. Одного этого хватило бы с лишком, но была еще и А-Цзе. Цзинь Цзысюна персонально оскорбляло то, насколько низок уровень ее духовных сил, то, что она женщина, но и глава ордена при этом, то, что она была обещана его двоюродному брату, а теперь он стал ей не по статусу. Цзинь Цзысюн был смертельно обижен тем, сколько раз Цзян Чену приходилось напоминать ему выказывать ей надлежащее уважение; тем, сколько раз сама А-Цзе затыкала ему рот, прежде чем он успевал оскорбить одного из ее братьев. Иногда Цзян Чену казалось, что Цзинь Цзысюн винит его в том, что он потерял ядро и вознес, тем самым, А-Цзе на ее текущую высокую позицию. Теперь же: — Я поговорю с тобой, — сказал он холодно и емко, — когда ты сумеешь сказать хоть что-то существенное. Например, что-то кроме вопроса о том, как Цзян Чену нравится его новая монашеская жизнь. Разве сидеть взаперти в Облачных Глубинах после свободы Юнмэня не удушающе? Хотя, с другой стороны, на ночные охоты ему уже незачем выезжать, правда? Может, томиться в Гусу ему действительно приятней, чем прятаться за сестринскими юбками в Пристани Лотоса. Цзян Чен, наверное, волнуется за сестру? Как она там, одна, без семьи и поддержки, пытается править орденом Цзян? Хотя, ах, конечно же, прости меня, Цзян Чен, даже будь ты там, не то чтобы ты мог хоть как-то защитить ее теперь. Цзян Чена все еще не трясло. Но, черт возьми, он был к этому близок. — Нет, вы только послушайте! — воскликнул Цзинь Цзысюн, обращаясь к своей стайке адептов ордена Цзинь. Цзян Чен предполагал, что они волочатся за ним повсюду, чтобы таким образом утвердить свои позиции и приобрести какое-то подобие влияния. Остроумие Цзысюна едва ли было тому причиной. — Неужто мои речи для тебя недостаточно изысканны? Приношу свои глубочайшие извинения, Цзян-гонцзы. Обращение он протянул насмешливо, очевидно издеваясь. Цзян Чен буквально почувствовал, как его уши встали торчком, как у собаки. «Будь я псом, — подумал он, — я бы обнажил клыки». — Если стремишься добавить изящества речи, — сказал он, чувствуя, как злость его превращается в ярость, — попробуй для начала обратиться ко мне по моему верному титулу. Цзян-гонцзы не его имя больше. Ни для кого. И если Цзинь Цзысюн предпочитал игнорировать это, тем самым он игнорировал и ваньинов брак, и все, что за ним следовало, в том числе и их с орденом Лань альянс. — Конечно, конечно, — ответил Цзинь Цзысюн, и звучало это не так, словно он извиняется, а так, словно попускает Цзян Чену думать, как ему причудилось. Взгляните только на эту плохо выдрессированную псину, которая огрызается и кусается… — Но… Цзян Чен, прости мне мою прямоту, мы так давно друг друга знаем. У тебя больше нет духовных сил. Неужели ты действительно думаешь, что имеешь право звать себя Лань-гоньфу? Супруг совершенствующегося должен быть во всем ему ровней. Взгляды всех его дружков были сосредоточены на Цзян Чене, восторженные, как стервятники перед убийством. — Если ты больше не можешь сравниться с Цзэу-цзюнем в совершенствовании, не правильнее ли будет звать тебя его наложницей? Цзян Чена обожгло, будто его окатили ледяной водой. Вспышка добела раскаленной ярости, охватившая его, была настолько сильна, что на какой-то момент он, казалось, перестал видеть и слышать. Он знал, что сделает прямо сейчас, чувствовал, что надвигается, издалека, как дурное предзнаменование, видел, как его тело двигается само по себе, словно парил над ним. Рука его потянулась к рукояти меча, висевшего бесполезно у него на боку. — Ты ответишь за свои слова, — услышал он себя, и голос звенел эхом, раздавался будто бы издалека. — Ты возьмешь их назад сейчас же, Цзинь Цзысюн, или расплатишься со мной на острие меча. Вот теперь его трясло. Кровь бурлила и искрила у него в жилах, как жидкая молния. Он видел, как беда надвигается на него, так же четко, как человек на морском берегу видит приливную волну, когда понимает, что убегать слишком поздно. У Цзинь Цзысюна было ядро. У Цзян Чена не было. Подобный расклад не мог закончиться для него ничем хорошим. И если он проиграет — супруг главы ордена Лань проиграет. Публично. Лишь потому, что его задели чьи-то злые слова. Задело оскорбление, на которое ему даже нечего было возразить. Он сжал челюсти, решительный и непоколебимый. У него все еще был меч, и он умел им пользоваться. Всю жизнь пользовался им лучше, чем Цзинь Цзысюн. Даже лишенный силы и скорости, Цзян Чен не потерял своего ума. У него просто не было выбора — он поступит так, потому что поступить иначе невозможно. Невозможно оставить эти слова висеть в воздухе… Не будет ли более правильным звать тебя его наложницей? Ошибка Лань Сиченя, красивая и с острым язычком, чья единственная польза в изгибе шеи да в обхвате талии. Ошибка, которой насмешливо поручают простые задачки, вроде как Ван Линцзяо вручили то тавро вместо меча… Самый фундамент альянса между Цзян и Лань становился таким образом сомнительным, неустойчивым, держащимся лишь на постели Лань Сиченя, на теле, которое согревало ее… — Цзян Чен! — Цзинь Цзысюн отшатнулся от него в притворном изумлении. — Что ты такое говоришь? Как я могу биться с тобой? Дружки Цзысюна за его спиной хихикнули в кулаки. — Разве не было бы просто бессмысленной жестокостью драться с человеком, который не смог бы и ответить? Я не стану так позориться, — он развел руки. — Я никогда не принял бы вызов от человека без ядра. — Весьма удачно, в таком случае, — раздался холодный, жесткий голос, — что ты можешь принять его от того, у кого ядро имеется. Лань Сичень шагнул вперед. Он не улыбался. Цзэу-цзюнь был облачен в синюю парчу, в которой выглядел особенно высоким. Украшение в его волосах само по себе можно было принять за смертельное оружие в определенных обстоятельствах. Но даже не его облик, а то, как он вел себя в тот момент, словно заморозило пространство вокруг них. Острый взгляд, поджатые губы, безжалостная прямота спины. Из Цзян Чена будто вышибли разом весь воздух. Что его муж успел услышать? Сколько из сказанного мог он прочесть по ваньинову лицу? Цзян Чен не знал. Он подсознательно напрягся, чтобы пережить тот болезненно-острый момент, когда кто-то узнает о твоей ошибке, но тот так и не пришел. Глубокий шок, который потряс Цзян Чена вместо, ощущался как удар, оставил его практически бездыханным. Цзинь Цзысюн рядом с ним воскликнул: «Цзэу-цзюнь!» в настолько очевидном ужасе, что это было почти смешно. Цзян Чен наблюдал, как он прочищает горло, пытается сохранять спокойствие и не справляется под тем жестким взглядом. — Весь мир признает твою мудрость, но никто не предупреждал меня, что у тебя своеобразное чувство юмора, — выдавил он из себя, в конце концов, вместе с громким, натужным смешком. — Им следовало предупредить тебя о моем слухе, — сказал Лань Сичень. — Мне выразиться яснее? Я слышал, что ты сказал моему мужу. Ты услышал мой вызов. Цзинь Цзысюн выпустил еще один кашляющий смешок. Улыбка его становилась все более натянутой. — Те ничтожные словечки? Просто шутка между друзьями. Мы старые друзья, я и Цзян Чен, мы выросли вместе. Спутники Цзысюна потихоньку начали отступать. Лань Сичень все еще не улыбался. Он проговорил очень мягко: — Если оскорбление супруга главы ордена преподносится в Башне Золотого Карпа как дружеский жест, странное же в ордене Цзинь представление о дружбе. В ордене Лань все иначе. И как простой адепт ордена Лань, я могу разрешить этот вопрос только на мечах. — Не делай этого, — даже притворный смех ушел из голоса Цзинь Цзысюна. Теперь в нем осталась лишь полумольба-полуугроза. — Лань-цонгжу, не делай этого. Ордены Цзинь и Лань всегда были близки, мы же друг другу почти семья. Неужели разрушишь все это? Из-за шутки? Лань Сичень заглянул ему прямо в глаза. — Ты можешь извиниться, — сказал он идеально выверенным тоном, голосом человека, рожденного, чтобы руководить орденом. Подождал мгновение в тишине. — Нет? В таком случае, будь любезен проследовать за мной на тренировочную площадку, Цзинь-гонцзы. Сильная рука подхватила Цзян Чена под локоть и стремительно повела прочь. Цзян Чен не оглядывался, но, спустя какое-то время, вроде услышал шаги Цзинь Цзысюна, следующие за ними. Они раздавались позади, где-то издалека, не приближаясь и уж точно не пытаясь их обогнать. Лань Сичень же двигался так быстро, но и так плавно, что Цзян Чену казалось, будто его просто унесло ветром. Возможно, Цзинь Цзысюна стесняли его парадные одежды, придуманные, чтобы красоваться, а не двигаться. Лань Сичень, само собой, не был ограничен в движениях. Ни одна тяжелая расшитая мантия не будет Цзэу-цзюню помехой, даже в бою. Шепотки сопровождали их со всех сторон, пока они двигались по коридорам. Цзян Чен подумал неосознанно о том, что люди вокруг могли бы сказать о нем, об ордене Лань. Очевидно, ничего хорошего, раз он позволил подобному произойти. И это, наверное, должно было расстроить его, заставить почувствовать стыд. Слова извинения должны были быть готовы сорваться с его губ. Но ничего этого не было. Кровь ревела в его ушах, пульсировала ощутимо, волны жара окатывали его с каждым ударом сердца. Цзян Чена все еще трясло, и он не понимал, от чего именно: от ярости, от шока, от облегчения. От возбуждения. Явный, откровенный гнев Лань Сиченя — гнев за него, а не на него, ни на мгновение не направленный на него — казалось, зацепил что-то глубоко внутри Цзян Чена, что-то острое, и соприкосновение выбило искры, пробудившие все ваньиново тело, наполнившие его чем-то ярким и удивленным, голодным. Он должен был чувствовать себя виноватым. Он знал это. Знал и не мог заставить себя повиниться, только не сейчас, не когда перед ним было это, не когда сердце чуть ли не вырывалось из его груди, не когда все его существо охватывал этот отчаянный голод… К тому времени, как они дошли до тренировочной площадки, небольшая толпа уже собралась там: несколько адептов Цзинь, пара адептов Лань, немного совершенствующихся из мелких орденов, которые слонялись вокруг и не знали, чем заняться. Цзинь Цзысюна пока не было видно. Лань Сичень стоял, высокий, элегантный, благородный господин от кончиков волос до кончиков ногтей. Спокойный и неподвижный. Но Цзян Чен знал: неподвижность эта была живой, напряженной, спокойствие было спокойствием перед битвой. Прямая противоположность умиротворенному спокойствию медитации. Цзян Чен задумался на мгновение, чувствуют ли их зрители разницу. И вновь он внутренне приготовился к тому, что толпа будет его беспокоить. Что их взгляды наполнят его тошнотворным, неизбежным, словно земное притяжение, пониманием, что он опозорился публично. Но нет. Цзян Чен все еще чувствовал фантомное прикосновение Лань Сиченя на своем локте, и оно словно делало его невесомым. Цзян Чен перевел взгляд с толпы на своего мужа. Лань Сичень глянул на него в ответ, и что бы ни увидел он на ваньиновом лице, это, казалось, сбило его настрой на мгновение. Его темные глаза стали внезапно светлее, мягче, плотно сжатые губы разомкнулись, будто он хотел что-то сказать. Но в следующую секунду послышались звуки приближающихся людей, и то грозное, смертоносное спокойствие сгладило обратно его черты. Цзинь Цзысюн наконец-то прибыл. Цзян Чен еще никогда не видел его таким неприятно встревоженным, и эта картина породила в нем всплеск злобного торжества. За Цзинь Цзысюном следовал Цзинь Гуанъяо, выказывавший все признаки нервного переутомления. Он, очевидно, перехватил своего двоюродного брата по дороге и попытался переубедить, потому они и задержались. На лице его не было и следа от обычной вежливой улыбки. Чуть дальше Цзян Чен мог увидеть ту воспитанницу ордена Цзинь, к которой Вэй Усянь был неравнодушен, — Мянь-мянь, кажется? — за которой шел еще кто-то в золотом, наверное, Цзинь Цзысюань. Лань Сичень сделал шаг вперед, на поле, и наклонил голову. Ничего не сказал. Подул легкий ветерок — его одежды заколыхались. Цзинь Цзысюн огляделся. Если он желал найти в толпе сочувствие или поддержку, у него не получилось. Даже находясь на своей собственной земле, Цзинь Цзысюн не мог притянуть к себе взгляды и сердца наблюдателей так, как это сделал Лань Сичень — у него попросту не было того врожденного достоинства. Уж точно не в подобной ситуации. Цзян Чен заметил, как Цзинь Цзысюн потеет, и несмотря на все усилия, которые тот прилагал к тому, чтобы выглядеть невозмутимым, страх его был очевиден для любого, кто знал, куда смотреть. Цзинь Цзысюн тоже видел Цзэу-цзюня на поле битвы. Знал, как выглядит Лань Сичень перед смертным боем. — Цзэу-цзюнь, — выдавил он из себя, когда стало очевидно, что Лань Сичень не собирается обращаться к нему, — наши ордена всегда были близки. Зачем нам биться? И снова Лань Сичень промолчал. Ладонь его опустилась на рукоять Шоюэ. Цзян Чен еще ни разу не видел его настолько неумолимым в мирное время: каждая черта его лица, его крепко сжатых челюстей, была словно вырезана из камня, острая и непреклонная. Шепот пробежал по рядам собравшихся — молчание Лань Сиченя, как всегда, заставляло его противника выглядеть глупо. Вся эта картина делала что-то страшное с Цзян Ченом. Кожа его казалась ему слишком тесной, слишком горячей, покалывала беспокойно. Ваньин не мог понять, что он чувствует, не смог бы описать это. Знал только, что настолько переполнен, что вот-вот взорвется. Уголок рта Цзинь Цзысюна дернулся беспокойно. Капля пота стекла по брови. — Лишь из-за нескольких необдуманных слов? «Ошибка, — подумал Цзян Чен, и радость его была столь же яркой, как луч света, отраженный от лезвия меча. — Тут-то ты и ошибся, Цзинь Цзысюн. Весь мир знает, что ты не умеешь держать язык за зубами, и большая его часть тебя за это ненавидит». Лань Сичень все молчал — неподвижная, грозная фигура. Даже тень его была очерчена словно нарочито резко под солнцем. — Разве не можем мы решить это как-то иначе? — взвыл Цзинь Цзысюн. Даже извечный хмурый оскал сполз с его лица, и без него он выглядел попросту испуганным. — Цзэу-цзюнь, неужели обязательно на мечах?.. — Ты знаешь мои условия, — сказал Лань Сичень, и, о, сколько презрения было в этих кратких, старательно выговоренных словах. — Твой меч или твои извинения, Цзинь-гонцзы. Взгляд Цзинь Цзысюна заметался снова и вновь не нашел поддержки в толпе. Остановился на Цзинь Цзысюане в итоге. Наследник ордена Цзинь лишь наклонил голову слегка, послав своему двоюродному брату взгляд, в котором сложно было прочитать что-то, кроме возможного неодобрения. Цзинь Цзысюн сглотнул, поднял руки для официального поклона Цзэу-цзюню. И замер, потому что меч Лань Сиченя, так и не вышедший из ножен, поймал его под локоть и остановил поклон. Лань Сичень сказал мягко, но внушительно: — Не передо мной. Цзинь Цзысюн повернулся к Цзян Чену, и каждое его движение сквозило горечью. Он глубоко поклонился. — Цзян Чен… Ножны остановили его снова — на этот раз под подбородком. — Лань-гоньфу, — проговорил Цзинь Цзысюн голосом побежденного человека, — слова мои были глупы и неблагоразумны. Я оскорбил тебя. Молю о прощении. Цзян Чен едва ли слышал, что он сказал, за шумом крови в ушах. Сердце его колотилось бешено. Он подумал, что если никто не удержит его, он набросится на Лань Сиченя прямо здесь. В конце концов, он кивнул. И все закончилось: толпа разошлась, Цзинь Цзысюн удрученно ускользнул зализывать свои раны. Цзинь Цзысюань с Мянь-Мянь, не отстающей от него, поторопился принести свои собственные извинения, до которых Цзян Чену не было никакого дела. Он просто позволил Лань Сиченю говорить от лица их обоих, любовался его темными глазами, его великолепным, умным ртом, который Цзян Чен так любил. Он ожидал, что будет чувствовать стыд и ярость от того, что больше не может защитить себя от подобных оскорблений сам. И какая-то часть его действительно бесновалась бессильно, как побитая собака, сверкала клыками и когтями — невыносимо унизительно было стоять в стороне, наблюдая за поединком за свою честь… Но часть эта была затоплена с головой чем-то иным, восставшим волной из самой глубины его существа и нахлынувшим неудержимо. Где-то так глубоко, что Ваньин даже не подозревал о его существовании, был Цзян Чен, который чувствовал настолько всеобъемлющее облегчение от того, что его защищают, что вполне мог разрыдаться. Не нужно было обороняться самому. Не нужно было отбиваться любыми способами, изо всех сил, и искать себе оправдания после. Кто-то пришел. Теперь он был чей-то. Принадлежал кому-то, кто не даст его в обиду, защитит от любого, кто посмеет сказать о нем плохо. Лань Сичень встал на его сторону, не сдерживаясь. Без единого вопроса. Цзян Чена пронзила дикая мысль, что эта великая волна сейчас вырвется из него, проломит грудную клетку и выльется наружу, унесет и его сердце за собой. Цзинь Гуанъяо подошел к ним следом, взгляд его был полон сочувствия к Лань Сиченю. — Эр-гэ, — сказал он и поклонился Лань Сиченю официально. Поклонился им обоим. Они одновременно потянулись, чтобы поднять его. — Прошу, прими мои извинения от его имени. Мне так жаль, что вам пришлось услышать подобное… — Спасибо, А-Яо, — сказал Лань Сичень с нежностью, и Цзян Чена на мгновение охватила абсурдная, ослепляющая ревность. — Думаю, мы с мужем вернемся в свои покои на какое-то время. Затем он потянул Ваньина за собой, и ревность была забыта в пользу охватившего все его существо яркого, обожающего голода.

***

Лань Сиченю казалось, он сходит с ума. Он привык молчаливо переносить. Его воспитывали как человека, который станет главой ордена в какой-то момент, и потому с самого детства он знал, что «терпение» — его девиз. И большую часть времени эта линия поведения была для него второй натурой: слушать о печалях и обидах, внимать требованиям, которые могли быть как обоснованны, так и абсолютно безумны, балансировать между нуждами многих людей, у каждого из которых была своя точка зрения, и не позволять себе хоть как-то на это все реагировать. И потому это чувство застало его врасплох — ощутимый щелчок перейденной границы. Досюда, и ни шагу дальше. Он обнаружил нечто невообразимое: у его терпения был предел, и предел этот, по-видимому, был там, где его муж стоял, дрожащий и дерзкий, сопротивляющийся голосу Цзинь Цзысюна. Ярость охватила его, а затем что-то еще более сильное. Восхитительный, яркий, непозволительный восторг от того, что он собирался сделать. Ярость была направлена на Цзысюна. «Я мирился с тобой, — думал Сичень, и сознание его было так ясно и спокойно, каким только чистейший гнев мог сделать его, — в течение всей Аннигиляции Солнца я мирился с тобой и твоим постыдным неуважением. Но мы больше не на войне. Увидишь, как это будет теперь. Увидишь, что случится. Посмотрим, как ты будешь объяснять Цзинь Гуаньшаню, почему позволил себе оскорбить мужа главы другого ордена». Восторг по большей части принадлежал Цзян Чену. Цзян Чену, стоявшему там, хватавшемуся за рукоять меча, сжимавшему челюсти крепко, с обнаженной, неприкрытой болью и злостью в глазах. Цзян Чену в его новых дорогих одеждах — Лань Сичень получил особое удовольствие, потратившись на них, — полупрозрачный халат нежно-сиреневого оттенка поверх чисто-белой верхней одежды, нижний слой тоже белый, сгущающийся к темно-фиолетовому по низу подола. Ваньин выглядел в них дворянином из песни. Развернулся тогда к Лань Сиченю в неподдельном шоке, с приоткрытыми губами, глазами, распахнутыми широко. Не будет ли более правильным звать тебя его наложницей? Словно Цзян Чен не принес в качестве приданого смелости, усердия и красоты в десять раз больше, чем требовалось бы от любого супруга. Словно Лань Сичень… словно кто угодно не захотел бы, едва увидев его, привязать его к себе так же крепко, как Цзян Чен был бы привязан к ним. В два раза крепче. В десять раз. «Мой, — твердило сиченево сердце, — этот человек мой. Мой, чтобы защищать». И Лань Сичень упивался этим, упивался реакцией Цзян Чена на это, его огромными, темными глазами, его приоткрытым ртом. Тем, насколько неописуемо прекрасен Ваньин был. Поединок закончился — по сути, так и не начался. Но терпение и спокойствие Лань Сиченя не возвращались. Что-то надломилось в нем, что-то, что невозможно было починить быстро. И сейчас они были здесь, в дверях их покоев в Башне Золотого Карпа, почти запыхавшиеся от того, насколько быстро бежали. В голове у Лань Сиченя пронеслась мысль, дикая и неуловимая, что ему нужно взять себя в руки. Цзян Чен чрезвычайно остро воспринимал то, как выглядит в глазах других людей, он, скорее всего, был огорчен и встревожен, нуждался в утешении. В кои-то веки Лань Сичень не знал, сумеет ли успокоиться настолько, чтобы дать его. Но должен был попытаться. Он повернулся, чтобы взглянуть Цзян Чену в лицо… Ваньин взглянул на него в ответ, и глаза его пылали огнем. А затем бросился вперед и поцеловал Лань Сиченя. Цзян Чен целовал его с толикой той нахальной, неуверенной смелости, которую Лань Сичень обожал в нем. Которая заставляла его сердце ныть. Которая окутывала все его тело пламенем. Он вернул поцелуй с тем же жаром: губы и зубы и языки, рты, не останавливавшиеся ни на секунду. Внезапно стало крайне важно донести до Цзян Чена, насколько отчаянно Лань Сичень хочет его. Донести, что он желанен. Мой. Мой, чтобы защищать. Боги. Он сходил с ума, осознавал это. Столько раз в жизни он отступал, столько раз говорил себе: «Ради ордена, ради мира и спокойствия я могу не обращать внимание». Люди боялись силы; люди уважали мудрость, держащую силу в узде. Но сейчас, наконец-то, у него был повод, в железе выкованная причина дать этой силе волю, и раз ослабив контроль, Лань Сичень не мог больше сдерживаться. Вот почему, думал он, орден Лань возвел сдержанность в ранг величайшей добродетели. Потому что если не будет сдержанности, взамен придет это, это чувство, неудержимое, как ревущий прибой, которое невозможно ни замедлить, ни успокоить, ни отменить. Он знал это. И это было неважно. Сейчас же он двигался, прижимал Цзян Чена к стене прямо у двери. Тот же лишь целовал Сиченя все более яростно, ваньиновы руки взметнулись вверх, обняли его за шею. Ладони Лань Сиченя в это же самое время скользили вдоль его одежд, по плечам, по бокам, по бедрам. Еще ниже. Пальцы его торопились, пробрались под одежды, чтобы найти то чувствительное местечко на внутренней стороне ваньинова бедра. Он погладил там, почувствовал как Цзян Чен задохнулся у его губ. Сичень хотел услышать больше. Он разорвал поцелуй и спустился на шею, ласкал ее так, как, он знал, Цзян Чену нравится, и Ваньин задышал тяжелее, быстрее, ему словно уже сейчас не хватало воздуха. В какое-то мгновение Лань Сичень проклял те красивые одежды. Он страстно желал быть ближе к Цзян Чену, невероятно близко, ближе чем близко. Накрыть ваньиново тело собой и не отпускать, держать его так, в безопасности и тепле, свою собственность. Сичень позволил зубам подцепить кожу на горле Цзян Чена, получил стон в ответ. Унял боль губами и языком. В темноте под ваньиновыми одеждами Лань Сичень обхватил его член, ласкал и гладил. Ему хотелось сделать это так, как Цзян Чен любил, довести его до пика прямо здесь. Потому что Цзян Чен принадлежал ему, только он мог касаться его так, приносить подобное удовольствие. Дыхание Ваньина все учащалось, выдохи стали высокими стонами. Член его был уже полностью возбужден, такой горячий. «Никто больше не может сделать ему настолько хорошо, — думал Сичень исступленно, бессвязно. — Ни один из вас в Башне Золотого Карпа не имеет права. Но я могу. Я.» И тут Цзян Чен оттолкнул его. Лань Сичень отшатнулся, страх ножом вонзился в его сердце — неужели он был чересчур настойчив? Но нет, ваньиновы глаза все еще пылали страстью, такие темные, один лишь зрачок. — Я хочу… — сказал Цзян Чен с той же дерзкой смелостью. Он запнулся. Покраснел. Затем его глаза сверкнули, челюсть на мгновение крепко сжалась. — Я хочу кончить, когда ты будешь во мне. На какой-то миг Лань Сичень не мог дышать вообще. — Да… — выдохнул он, едва снова смог говорить, горячо, дико. — Да, А-Чен… — развязывая ваньиновы одежды между неистовыми поцелуями. — Да, позволь мне взять тебя… Они двигались к кровати и слои их одежд осыпались с них по дороге, как цветочные лепестки осыпаются с дерева под порывами ветра. Украшения с волос полетели следом. Лань Сичень не мог оторваться, не мог ни на секунду перестать целовать Цзян Чену шею, челюсть, щеки. Ваньин потянулся к его лобной ленте, развязал опытными пальцами. Лань Сичень откинул ее в сторону и поцеловал Цзян Чена так крепко, что буквально украл весь воздух из его легких. Какая-то часть его боялась, что Цзян Чен делает все это лишь потому, что чувствует себя обязанным, словно должен был отблагодарить Лань Сиченя как следует. Его голодные поцелуи и горячий, напряженный член опровергали эту мысль, но… Ваньин был печально известен тем, что отказывал себе в простых удовольствиях, если думал, что должен быть в состоянии обеспечить Лань Сиченю более сложные… Но так ли уж плохо было хотя бы в этот раз представить, что Цзян Чен такой, потому что хочет сам? Он выглядел сильным, решительным. Каждая мельчайшая деталь в его внешности и поведении кричала о страсти. И даже если изначальная его цель была в том, чтобы наградить Лань Сиченя, — что ж. Лань Сичень просто превратит это в награду для него, для своего храброго мужа, не побоявшегося противостоять Цзинь Цзысюну и без ядра. Теперь они были в кровати — Цзян Чен на спине, в одной простой, тонкой нижней одежде, Лань Сичень полностью обнажен. Он потянулся за непримечательной склянкой масла, которую Башня Золотого Карпа предусмотрительно оставила для гостей. Лань Сичень намеревался свести подготовку к тому лишь, что было строго необходимо, потому что Цзян Чен все еще стеснялся иногда, но на этот раз ваньиновы бедра подавались вверх, двигались навстречу его пальцам, несдержанные и алчные, жаждавшие движений. Низкие, тихие звуки изливались из горла Цзян Чена в ритм толчкам, сплошной поток из «ах-ах-ах». Губы Лань Сиченя целовали везде, где только могли достать: его лицо, его шею, небольшой открытый кусочек ключиц. Цзян Чен выгнулся навстречу прикосновениям, простонал. — Лань Хуань, — шептал он, — Лань Хуань, внутрь, в меня… С жаром, пожиравшим каждый его нерв, Лань Сичень смазал себя и прижался к Цзян Чену, скользнул внутрь. Ох. Ох, как же было хорошо, ощущения сводили с ума. Ваньиново тело было жарким и тесным и жадным, двигалось Сиченю навстречу само, в точно нужное время, словно Цзян Чен был сотворен специально для этого. Сотворен для него. — Ох, — прорычал Лань Сичень, — А-Чен. Цзян Чен вскрикнул в ответ, высоким, дрожащим голосом. — Чшш, — промурчал Сичень, входя в ритм, бедра его беспомощно толкались вперед, — чшш, чшшш… Еще один вскрик, и еще, Цзян Чен бился под ним, лихорадочно горячий, а затем звуки более приглушенные, когда тот зажал себе рот. Лань Сичень схватил оба его запястья одной рукой, поднял вверх плавным движением и прижал к кровати железной хваткой. — Дай мне услышать тебя, — его собственный голос донесся до него, низкий, порочный. Цзян Чен дернулся в его хватке, и когда она не поддалась, простонал громче, словно сломалась какая-то печать. «Ах… Ах!..» — вскрикивал он, и Лань Сичень в ответ толкался сильнее. Мой, чтобы трогать. Его, чтобы слышать, чтобы вырывать звуки, чтобы вытрахивать стоны… Кажется, Цзян Чен никогда еще так громко не стонал. Тот низкий, порочный голос у Лань Сиченя в голове ликовал. Пусть все слышат, вся Башня Золотого Карпа, весь Ланьлин пусть слышит, как может Лань Сичень ублажать своего мужа. Как хочет ублажать своего мужа. Ваньиновы лодыжки сцепились у Сиченя на пояснице, крепкие бедра сжались, притягивая его ближе. — Да, — твердил Цзян Чен, — да, да… Вот так… — Вот так? — спросил Лань Сичень. — То есть, сильнее? И вложил всю свою силу в следующий толчок. И в следующий за ним. Цзян Чен вскрикнул снова, сжался вокруг него. Голова его откинулась назад, так, что связки на напряженной шее стали видны, пот скатывался с бровей. «Ему нравится, — осознал Лань Сичень, и мысль взбудоражила его дико. — Ему нравится, когда движения граничат с болью, нравится, когда кто-то испытывает свою силу на нем». «Может, это твоя сила так нравится ему, — прошептала самая вероломная часть его, пока он толкался все быстрее, все резче, пока Цзян Чен трясся под ним. — Может, ему нравится чувствовать, знать, что защищает его». Может, Цзян Чену нравится быть под защитой, знать, что никто не имеет права грубо с ним обращаться, что никто, кроме Сиченя, не имеет права даже касаться его… Следующий толчок был настолько сильным, что ваньинова прическа распалась, волосы рассыпались, темные и блестящие, и от вида у Лань Сиченя перехватило дыхание. С головой, откинутой назад от наслаждения, с этими распущенными волосами Цзян Чен выглядел, как бесплотный дух. Как хули цзинь, дух лисы-соблазнительницы, красивый настолько, что один лишь взгляд на него сводит мужчин с ума. «Он твой, — сказал тот низкий, порочный голос. — Он твой». Нет, конечно, нет. Цзян Чен был свой собственный, а их брак Лань Сиченю нужно было строить, осторожно и внимательно. Ничего общего с этим горячим, жадным, эгоистичным блаженством, которое лавой текло по сиченевым венам, прожигая каждый нерв… Но мечта была так хороша. И он мог позволить себе помечтать об этом сейчас, в этот конкретный момент. Лань Сичень отпустил себя совершенно, стонал над Цзян Ченом несдержанно. Ему почти казалось, что он не сможет выдержать больше. Внезапно стало необходимым заставить Цзян Чена кончить, увидеть, как это будет. Он обхватил ваньинов член, влажный от смазки, и Цзян Чен откинул голову назад снова, с еще большей силой, вскрикнул беспомощно, резко. Звук был таким, словно ему больно, словно именно это прикосновение было слишком. И все равно, Цзян Чен подался к нему, к его руке, к его толчкам. После этого все кончилось быстро. Лань Сичень провел рукой раз, другой, еще пара движений, и Цзян Чен кончил с еще одним почти что болезненным стоном, словно сдавался, и Лань Сичень наблюдал. А затем вжался в неожиданную, безумную тесноту ваньинова тела и отдался жару и удовольствию, которое оно доставляло ему, пока не кончил сам, рыча Цзян Чену в плечо. Потом они лежали рядом и пытались отдышаться. У Лань Сиченя заняло несколько минут, чтобы понять, что он пропотел насквозь. — Нам надо… — голос Цзян Чена был хриплым, дыхание — тяжелым и шумным, словно он только что бегал наперегонки. — Надо… вытереться. Мы все грязные. Лань Сичень обвел большим пальцем уголок его рта, удивляясь этому любимому, острому на язык, совестливому мужчине, которого взял замуж. Пытаясь понять, как донести до него, что он не может и подумать о том, чтобы двигаться сейчас. — В Башне Золотого Карпа тысячи слуг, чья работа именно в этом и состоит, — сказал он, наконец, внезапная усталость развязала ему язык. — Думаю, они с этим справятся. Точно ведь придут еще до ужина. Цзян Чен нахмурился. — Но разве… они не узнают… — Что мы молодожены? — сказал Лань Сичень и потянулся разгладить упрямые брови. — Разве это так плохо? Разве плохо, что все узнают, что ты хочешь меня, что ты мой во всех смыслах, которые имеют значение? Цзян Чен смягчился. — Наверное, нет, — пробормотал он с усмешкой. — Тем более, ты и так уже дал всем это понять. Ваньин повернул голову и прижался к челюсти Лань Сиченя нежным поцелуем, словно это подарок. Волна нежности окатила его, будто расслабились все мышцы. Будто открылись двери. «Если ты мой, — подумал Сичень, — то я твой двукратно. Десятикратно. Я принадлежу тебе. Ты вообще знаешь об этом?»