Havana

Семь дней. Ровно столько нужно, чтобы растоптать своими выходками вроде бы морально сильного человека. Прошло семь дней с того дня, как я станцевал свой первый танец и сыскал в нём успех, с того дня, как Рики извинился передо мной, и я наивно полагал, что мы теперь в порядке и всё ещё существуем. Шесть бессонных ночей я провёл, пытаясь заткнуть уши концами большой подушки, покоящейся на диване, не мягкой, но хоть как-то пытающейся помогать мне изо всех сил. Эта бедовая подушка стала для меня любимой жилеткой: я ронял в неё слёзы, пытаясь подавлять всхлипы, стараясь как можно меньше своим лишним шумом мешать Рики, в комнате которого одна за другой на кровати, где мы спим… Раньше спали, стонали девушки. Одна за другой — они были разными, абсолютно незнакомыми мне, и ту, что я увидел в первый раз, я больше ни разу за это время не застал в квартире Рики. Я больше не называл это помещение нашей квартирой; теперь я называл это квартирой Рики. Шесть бессонных ночей я провёл в ожидании того, что Рики изменит своё поведение, но изменял он, очевидно, только мне. Нет, не физически, конечно, ведь технически мы не были вместе, но он изменял нам: нашей дружбе, любви, тому, из чего мы вытаскивали, вызволяли друг друга и что пережили вместе. Через три дня я понял, что я не могу прикоснуться к Рики. Я вновь хотел спать на его мягкой кровати, прогибающейся под нашими телами, моим, маленьким и лёгким, и его, крепким и большим, обнимающим меня и защищающим от внешнего мира, как абажур. Я просто хотел ощутить тепло рук человека, которого я люблю. Я не знаю, что нашло на Рики, но казалось, будто бы в одно мгновение он отстранился от меня. На вопросы он не отвечал, а лишь, мямля что-то неопределённое, уходил от ответа, и я не понимал, чего он на самом деле хочет, но когда я спрашивал его об этом, он отвечал мне лишь:        — Всё нормально, — и добавлял: — Я по-прежнему тебя очень люблю. Как же! Неужели ты действительно думаешь, что на меня сработает этот наивняк? Мой мальчик, ты такой… Ах, чёрт возьми! Ты такой странный, ты такой неразговорчивый и закрытый, ты такой… Горький, хотя раньше на моём языке ощущался как мгновенно тающая нежная сладкая вата. Каждый раз, пытаясь сблизиться с тобой, я напарываюсь на ножи. Поэтому я решил отступить и просто позволять тебе делать то, что ты делаешь, а не потому, что я больше не люблю тебя и не хочу быть вместе! А ты не сделал ни шага навстречу. Глотая слёзы у раковины, возле которой на кухонной гарнитуре стоял судочек с нетронутым обедом, ради которого я поднялся в пять утра, — поднялся, а не проснулся; я не спал эти дни — чтобы накормить тебя перед школой, я сжимал дрожащие руки в кулаки. Почему ты оставил его нетронутым?! Я вложил в эту чёртову несчастную еду душу, я пытался делать всё возможное, но ты не оценил этого и в одну минуту своего внимания. Я думал, что Рики просто нужно немного пространства, немного времени. Мне казалось, будто бы мой мальчик впал в жёсткую рефлексию из-за всего сделанного им, поэтому я просто пытался дать младшему отдохнуть. Я по-прежнему убеждал себя в том, что всё будет хорошо. На четвёртый день я перестал надрываться, готовя еду для Рики, который возвращался голодным с танцев и таким же туда уходил, потому что он даже не обращал на неё внимания. Неизменный ответ «Я поел в столовой» стал преследовать меня и стучать по моим вискам, как стальные молоточки крохотных размеров — маленькие, но противные, визжащие, как сверлящая дрель или волнующиеся, как тонкие стальные листы. Еда отправлялась в мусор, и мы зря переводили продукты, а заодно и деньги родителей Рики; я с болью в глазах и неприятным трепетом в сердце смотрел, как рис крупинка за крупинкой падает в мусорное ведро, но ничего не мог с этим поделать, ведь мне кусок в горло не лез. Зато, о-о, я по горло был сыт твоими выходками, маленький гадёныш! Стоит мне на пороге исцелованное твоими губами тело очередной твоей голой бабени узреть, как меня начинает штормить из стороны в сторону, и я хватаюсь за дверной косяк, чтобы мои подкосившиеся колени не подвели меня перед незнакомыми девушками, а заодно и перед тобой, который, будто бы издеваясь, выходил встречать меня, но всё ещё здоровался скупым и скучающим «Привет». На пятый день я снял кольцо, но тут же почувствовал сожаление. Моё сердце разрывалось от боли, печали, от многочисленных часов горьких рыданий в ту же самую несчастную подушку, когда я не получил от Рики ни одного комментария относительно кольца из розового кварца, которое он мне подарил; он лишь молча недолгое время вглядывался в мои пальцы, а спустя короткий промежуток сорвал со своей шеи мой платок и забросил в шкаф. Его глаза выражали лишь одну фразу: «Мы квиты». Мы не квиты. Мы не квиты, потому что я устал от его поведения. Я устал от того, что он не разговаривает путём со мной, что он отмалчивается, когда я спрашиваю, зачем он это делает и чего именно добивается. Моей любви? Я и так его люблю, сколько же раз об этом можно говорить?! Я люблю его так, что сердце разрывается, истекая кровью, словно бы в него, как в тупую бесформенную куклу вуду, тычут сотней острых иголок, а тело ноет, затёкшее на узком неудобном кожаном диване. Я, блять, люблю тебя, придурок ты! Моей ревности, может быть? Хорошо, ты добился этого. Я ужасно сильно ревную тебя, потому что я, твой бывший парень и тот, кого, я всё ещё наивно уверен, ты любишь всем своим сердцем и чистой искренней любовью, получает от тебя плевок в лицо, нож в сердце и пулю в лоб. Удобное сочетание, не правда ли? Убойное. А что, если я сделаю так же? Но я, конечно, этого не сделаю, и Рики знает, что ему ничего не угрожает, потому что я люблю его, как никогда не любил и не любит никто другой. Как я, невинный наивный глупец, который никогда не любил никого так сильно и не был привязан к человеку, который теперь уже, с лихвой тёмным полотном перекрывший образ прекрасного принца на белом коне, вряд ли этого заслуживает. Мой мальчик, ты такой горький.

•• «────≪•◦⚜◦•≫────» ••

На шестой день я отправился на танцы, куда Рики пойти не возжелал, потому что в этот раз ему нужно было писать реферат по корейскому языку, а Рики, как человек, который ещё не знает корейского в совершенстве, вряд ли разобрался бы в этом в рекордные сроки, особенно с какой бы то ни было проектной работой. Поэтому мне, очевидно, пришлось идти пешком. На шестой день Чонвон был готов строить мне спальный замок прямо в зале.        — Сону, солнышко, — он сидел на коленях перед прислонившимся спиной к зеркалу и обнявшем руками колени, крепко прижатые к груди, мной, с тревогой разглядывая меня. Взгляд Хисына чуть поодаль позади него обеспокоенно изучал меня снова и снова, будто я выглядел сродни диковинному зверю из сказки, которого они имели честь наблюдать в первый раз. А выглядел я отнюдь не как сказочный персонаж — я выглядел плохо: потирая на постоянной основе краснеющее лицо, я случайно смазал подушечками пальцев какой-то налёт, скопившийся в уголках моих почти закрывающихся глаз от недосыпа. Я был готов плакать. — Может, ты поспишь хоть чуть-чуть?        — Всё нормально… — я с трудом подавил зевок и уронил тяжёлую голову на его руки, сложенные на его коленях и больше похожие на мило поджимающиеся лапки. Чонвон нахмурился, а его маленькие зубы начали терзать пухленькую нижнюю губу в поисках ответа на вопрос о том, что же со мной произошло; конечно, сам я наотрез отказывался жаловаться на Рики. С моего носа практически спадали Чонвону на колени очки Рики. Я не гордился тем, что украл их у младшего, но и не сожалел, ведь в них были вставлены самые обыкновенные стёкла без диоптрий. По крайней мере, так у меня было ощущение чего-то, касающегося моей кожи — чего-то, пропитанного Рики, его следом и лёгкими, как дуновение ветра, остатками прикосновений. Я уже не гнался за вниманием Рики: мне стало настолько привычно это тупое пустое ощущение бездушного одиночества, что оно чувствовалось лишь мягкой болью в груди по сравнению со всем остальным, что мой горький мальчик творит, чтобы заставлять меня чувствовать себя ещё хуже. Я устал от поведения Рики. С каждым разом моё ментальное состояние становилось всё хуже — оно было более тонко и шатко, чем сахарный тростник, а психика была истощена. Я чувствовал себя последним дерьмом.        — Так я тебе и поверил, — Чонвону пришлось приложить немного усилий, чтобы поднять меня и приобнять за плечи, заставив посмотреть ему в глаза. Я рассеянно и почти на автомате поправил сползающие очки. — Сколько дней ты не спал? Три? Четыре?        — Шесть, — гулко прогудел я. Я стыдливо отвёл взгляд в сторону, когда глаза Чонвона широко распахнулись, а его хватка на моих плечах ослабла из-за его резко замерших трясущихся ладошек. Чонвон без лишних слов схватился за края своей толстовки — учитывая то, как сильно он утопал в ней, больше похожий на воздушную зефирку, когда он её носил, скорее всего, это была толстовка Джея — и стянул её. Я без особого энтузиазма смотрел за его по сантиметру оголяющимся торсом, почти намереваясь телом слиться с гладким холодным полом под собой — меня шатало. Чонвон скомкал в своих ладонях толстовку. В скором времени под его умелыми руками она превратилась в подобие подушки, которую Чонвон уместил слева от нас возле стены, на которой красовалось меньшее по размеру зеркало в этом зале.        — Ты всегда знаешь, что можешь поспать у меня в любое время, — сурово отчеканил младший, гнев и строгость обуревали его хорошенькое маленькое лицо. — Но раз уж ты отказываешься, ложись и спи здесь.        — Но как же… — я попытался было возразить, но Чонвон перебил меня не терпящим возражений тоном:        — Под счёт повторим, — грозно отрезал он, почти злобно, непроизвольно сжимая руки в крепкие маленькие кулаки. Я наблюдал за Чонвоном с неким вселяющим ужас благоговением; я никогда не видел, чтобы мой лучший друг был настолько серьёзен или вообще зол. — Спи. Словно сквозь воду я наблюдал, как Чонвон молодой ланью метнулся к своей длинной и тёплой дутой куртке, подол которой забавно свисал с подоконника, — в большинстве своём ребята не оставляли верхнюю одежде в гардеробной, а брали с собой в зал, чтобы накинуть на плечи на время перерыва на сигареты или проветривание помещения — и схватил её в охапку. Младший помчался ко мне и в мгновение ока уже оказался возле. Я с удивительным интересом наблюдал за его кроссовками, и в моих глазах скользило неподдельное любопытство, не обрабатываемое моим воспалённым мозгом, когда Чонвон заботливо укрыл меня своей курткой.        — Вонни… — я протянул, под конец зевнув, почти не соображая, что мелет мой неконтролируемый язык. — Мой мальчик делает мне больно… — пролепетал я заплетающимся языком. Ахнув, Чонвон тяжело вздохнул. Он поцеловал меня в лоб и коротко погладил по макушке, невольно взъерошивая мои тёмные отросшие волосы. Мне уже и никакой парик не нужен… При мысли об этом я усмехнулся. Воспоминания резко нахлынули на меня смертельной волной, но сейчас от них вряд ли был какой-то прок.        — …Ты думаешь, в этом виноват Рики? — донёсся до моих ушей взволнованный вопрос Джеюна — он шепнул это отошедшему Чонвону, который проверял, всё ли в порядке с постоянно вырубающейся колонкой. Мне повезло, что, несмотря на своё не самое лучшее зрение, я очень хорошо слышал и смог уловить кусочек их диалога, хоть он меня и совсем не порадовал.        — Ну конечно, блять, кто же ещё! — рассержено прошипел Чонвон; по его тону было слышно, что он очень беспокоится за меня, и это немного грело душу, потупляя ноющую боль. — Этот мелкий ублюдок ничего мне не говорит, но клянусь, если завтра Сону появится здесь в таком же состоянии, я нахуй убью его!.. Я не слышал, как Хисын тихонько диктует счёт в такт движениям и как позже включаются слабое слышащиеся биты. Я, наконец, заснул.

•• «────≪•◦⚜◦•≫────» ••

Я вернулся в квартиру Рики, когда уже стемнело — на город опускались сумерки, а стрелки часов едва коснулись отметки «без двадцати восемь вечера». С каждым днём ко стремительно приближающемуся ноябрю небо покрывалось напылением тёмной синевы всё явнее и явнее. На его тёмном полотне, расстелившемся от одного конца линии горизонта до другого, слабо мерцало множество неярких звёзд, рассыпавшихся над моей головой хаотичным рисунком. Я открыл дверь своими ключами довольно быстро и тихо. Сняв пальто и зацепив его за вешалку, аккуратно опустив берет на сложенный на полочке палантин, я мягкими, почти неслышными шагами протопал по гладкому полу и заглянул в комнату Рики. Мой младший сосредоточенно печатал что-то на ноутбуке: его лицо было сосредоточено, а пальцы глухо стучали по клавишам клавиатуры.        — Привет, Кики, — позвал я, и голова Рики дёрнулась в мою сторону. Его уставшее лицо было освещено лишь слабым мерцанием экрана монитора, и я всерьёз забеспокоился о том, как бы его глаза не заболели.        — Да, привет… — он ответил будто бы рассеянно, но не так безразлично, как раньше — скорее всего, реферат поглотил его целиком и полностью. Тем не менее, вскоре я осознал, что наш диалог на этом больше не намерен продолжаться, и Рики вновь уткнулся в экран ноутбука. Моё сердце пропустило болезненный удар, и я тихо отступил. Вскоре моя фигура оказалась скрыта за дверным косяком. Я опустил пакет с вещами для тренировки, которыми так и не воспользовался потому, что проспал практически все три часа, с четырёх дня до семи вечера, возле дивана, и он тут же будто бы безвольно осел возле его твёрдого подлокотника. Я аккуратно присел на диван, прижав колени друг ко другу, и задумчиво уставился в обклеенную светло-оранжевыми обоями стену; просто залечь мне не хотелось, да и переодеваться тоже было лень. Конечно, со мной не впервые такое, и я уже ощущал это раньше в родительском доме после того, как отец возомнил меня своей боксёрской грушей. Никогда не думал, что дом Рики будет напоминать мне о родительском доме, где я вырос. Спустя недолгое количество времени, проведённое мной в молчаливых раздумьях, в мою голову закралась идея прогуляться. Сегодня на улице было не так холодно, как обычно — всего минус шесть градусов, и мне казалось, что прогулочка в одиночестве, чтобы проветрить мысли, отнюдь не повредила бы мне. Кроме того, теперь я чувствовал себя лучше: после недолгого, но довольно глубокого сна я ощущал себя чуть более полным сил, чем ну хотя бы пару дней назад. Моё тело не шаталось и даже не тряслось, только голову слегка кружило, но я решил, что ничего страшного не случится, если я часок понаблюдаю за кружащимися в промёрзшем воздухе редкими снежинками в тишине, уставившись в иссиня-чёрное успокаивающее мою душу небо. А если Рики вдруг начнёт меня допрашивать, что, конечно, маловероятно… Да пошёл он к чёрту. Я устал от того, что он собой являет передо мной. Рики заслышал мои копошения в коридоре только тогда, когда я начал звонко застёгивать молнии на ботинках, ведь я почти прокрался в вытянутую комнатку прихожей, словно тихая мышь. Мне хотелось молча поставить его перед фактом, хлопнув дверью: я ушёл, и не пытайся мне возражать. Но и в этом случае жизненный цинизм сыграл со мной злую шутку. Гулкое шарканье его носков о линолеум донеслось до моих ушей почти сразу. Я упорно делал вид, что не обращаю никакого внимания на то, как младший, опершись о стену коридорчика и сложив руки на груди, наблюдал за мной странным взглядом с ничего не выражающим абсолютно постным лицом.        — Ты куда-то собираешься? — поинтересовался он как бы невзначай. Я утвердительно хмыкнул, не удостаивая его полноценным ответом, когда потянулся за своим мягким однотонным палантином. — Куда?        — Пойду погуляю, — коротко ответил я. Очевидно, нахмурившемуся тут же Рики мой тон не понравился.        — А чего ты мне до этого не сказал?        — А тебе не было бы всё равно? — горькую ухмылку на моём лице не заметил бы только отвёрнутый от меня человек. Я с искривлённым лицом наблюдал за слегка удивлённым Рики, спешно снимая с крючка пальто; я хотел покинуть это место как можно скорее. — Ты снова бы проигнорировал меня.        — Ты о чём? — казалось, он был искренне удивлён.        — О, играем в идиота, да? — я коротко рассмеялся, на мгновение зажмурив глаза. — Ты мне надоел, Рики, честное слово. Ты что, правда не видишь, как ты себя ведёшь? Ты настолько слепой, глухой и тупой, что не замечаешь этого сам? Кажется, мои слова немного задели Рики, но мне, в общем-то, не было до этого дела; в моей груди начала разгораться нешуточная злость, и яркими языками пламени, лижущими горло, вырываться раздражённым тоном через моё горло. Ему было всё равно на то, что я чувствовал всю эту неделю, так почему мне не должно быть всё равно на то, что я его обидел? Конечно, мне не было всё равно, но это было очередным невероятно тупым проявлением моей мягкотелости.        — Эй, не обзывайся. Давай поговорим спокойно…        — Как по-твоему спокойно? Тотальным игнорированием? — я усмехнулся, закатив глаза. — Не притворяйся тупицей, Рики, ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю. Ты, блять, почему так себя ведёшь? Его лицо атаковало полное непонимание, а меня начал атаковать приступ безудержного смеха, как только я осознал, что он действительно не понимает, в чём на самом деле причина моей обиды на него.        — Я уже не могу с тобой, Рики, просто не могу! — да, возможно, я должен был смягчиться и говорить поскромнее, в своей обыкновенной манере, и тогда, возможно, я смог бы достучаться до младшего, но ярость, с каждым днём переполняющая мою грудь, начала быстро, извиваясь, тонкими полосами рек выплёскиваться из меня, и, видит бог, меня уже было сложно остановить. — Ты, блять, выводишь меня из себя! Ты думаешь, мне приятно смотреть на голые груди девушек, которых ты приводил сюда всё это время?! Один раз даже на двух сразу остановился! Альфа-самец, надо же! Это нормально, по-твоему? А мне каково? Ты ведь знаешь, что я люблю тебя! — с моей ресницы сорвалась прозрачная капля горьких слёз, непроизвольно выступивших у меня на глазах, пока я почти кричал на него. — Я очень сильно люблю тебя, Рики!.. А ты продолжаешь издеваться надо мной! — паника накрыла мой разум и начала наседать на мою голову огромным многотонным балластом, с которым я был не в силах справиться. В истерике я схватился за воротник его свитшота, тормоша его тело что есть силы. — Мне ещё и сунын сдавать через пару месяцев, экзамен, результат которого повлияет на всю мою дальнейшую жизнь, а я не могу думать ни о чём, кроме как о тебе и твоих выходках! Я не ем и не сплю из-за того, что постоянно рыдаю от того, что ты со мной делаешь! Вспомни всё, что я пережил за это ёбаное время после того, как встретил тебя! Я притворялся девушкой ради тебя, я перетерпел унижения, страхи, море слёз и побои от отца, который почти убил меня! И я, блять, почти умер ради тебя! — я захрипел: мой голос, перешедший на крик, начал срываться. — Я пытался покончить жизнь самоубийством из-за тебя, и всё потому, что я адски хотел к тебе! А теперь, когда я у тебя, ты делаешь это со мной! Почему, Рики?..        — Я не просил тебя этого делать. Как только эти слова вырвались из его уст, я потрясённо замер. Я словно остолбенел, и мои оцепеневшие конечности безвольно опустились с его груди. Из моих глаз продолжали медленно течь слёзы, когда я опустил голову. Интересно, понял ли он, что только что всё просрал? Понимание ошибки, как ощущение кайфа, всегда ведь приходит позже. Господи, какой же он мудак. Ярость обурила мою голову чёрным оглушающим ураганом, закрутив меня в свои сети. С бешено распахнутыми красными глазами я сорвал с пальца кольцо из розового кварца и швырнул его прямо в потерявшего дар речи Рики. Краем глаза я увидел, как колечко, звонко ударившись о пол, вдребезги раскололось на две неравные части.        — Я, блять, ненавижу тебя! Ты испортил мне жизнь, маленький ублюдок! Хлоп! Я застыл на месте, когда по моей щеке наотмашь очень больно прилетела звонкая пощёчина. Услышать такое о себе для любого человека будет шоком. Лихорадочно ощупывая горящую щёку ладонью, я смотрел на Рики в упор с глубокой обидой в блестящих от слёз глазах. Как только Рики осознал, что он на самом деле только сделал, его лицо стремительно исказилось. Я почти видел, как чужие руки затряслись, а его глаза заискрились ни с чем не сравнимым животным ужасом.        — Сону, боже! — он бросился ко мне. — Мой маленький, малыш, С-сону… — лихорадочно бормотал он, запинаясь и заикаясь. — Прости меня! Пожалуйста, прости меня! Я н-не хотел!.. Он пытался схватить меня за руки и заглянуть в мои глаза, но мои нервы уже были на пределе. Оттолкнув его что есть силы, я стремительно развернулся и, провернув воткнутый в замок ключ, распахнул дверь. Её ручка тут же с грохотом, окатившим эхом весь подъезд, ударилась о стену, а я стремглав бросился прочь. Я кинулся вниз по лестнице, громко рыдая от безысходности и шепча про себя всё те же слова, которых теперь уже и не помнил и вряд ли был в состоянии разобрать. Как сквозь воду я услышал, как дверь позади захлопнулась, и Рики бросился за мной прямо в неутеплённой домашней одежде на прохладную улицу. Его приближающиеся шаги вселяли в меня неподдельный ужас. Я был в отчаянии: я рассорился в пух и прах с самым дорогим для меня человеком. Я практически вылетел на улицу и понёсся со двора прямо по исполосованной колёсами машин мокрой от луж дороге. «Сону, Сону, подожди!..» — Рики кричал мне вслед и пытался дозваться меня, но я не останавливался. Мне повезло, что моё тело было маленьким и лёгким, но длинные ноги Рики были вполне в состоянии меня догнать, поэтому я, втягивая ртом воздух, напрягся и пустился прочь во весь дух. Через тропинку, ведущую прямо вдоль игровой площадки во дворе дома Рики и как бы разрезающую её на две части, располагалась парковка, а завернув за дом напротив, можно было выбежать на общую улицу, где открывался недавно возведённый здесь парк, где очень часто любили устраивать пикники детишки. Напротив парка находились целых три пешеходных перехода, и я лихорадочно молился, чтобы ничто не помешало мне перебежать дорогу и ринуться отсюда прочь. Я вылетел за дом и почти налетел на семенящего мимо прохожего. Спешно бросив извинение, — привитые мне манеры не позволяли мне промолчать даже в такой ситуации, я ринулся прочь, к проезжей части; Рики — за мной, но я не затормозил возле дороги — нет, я даже не смог сообразить затормозить на обочине дороги.        — Сону, стой! — я почти ощутил его присутствие рядом с собой, но бешено увернулся. — Там красный! Блять, там горит красный! В мои опухшие глаза, застланные пеленой слёз, попал размытый алый сигнал светофора только тогда, когда я вылетел на проезжую часть, где бешено сновали машины; почти тут же моё лицо окатил яркий свет фар, а слева от меня как можно стремительнее пытался затормозить чёрный джип. В следующую секунду меня накрыл болевой шок. Рики бешено закричал мне что-то, и я провалился в тёмную пустоту.

Я хочу, чтобы ты Умер ради меня

•• «────≪•◦⚜◦•≫────» ••

Где… Где я? Я очнулся, и в моих глазах тут же вспыхнул белый свет. Моя голова кружилась, и я ощущал, насколько сейчас моё тело было тяжёлым и утомлённым — всё ныло. Я медленно заморгал, чтобы хоть немного привести расфокусированное зрение в порядок. Пелену с моих глаз как рукой сняло, когда я осознал себя накрытым белой простынёй, а моя рука была соединена трубками с незнакомым мне медицинским аппаратом. Я понял, что сейчас я в больнице. Мне стало не по себе: мою бедовую голову начал одолевать постепенно нарастающий страх, но почти тут же его сменило удивление, как только в моё поле зрения попали свисающие к моему лицу знакомые блестящие иссиня-чёрные волосы и спадающая на высокий светлый лоб чёлка. Аран! Моя сестра здесь!        — Сону! — как только Аран окончательно убедилась в том, что я пришёл в себя, она взвизгнула и набросилась на меня с объятиями. Её руки обвили мою шею — сестра как можно усерднее старалась не задеть трубки. — Ты меня чертовски напугал! Почему ты ничего не сказал мне, что у тебя что-то в жизни вообще творится? — мои губы тронула невольно улыбка. Аран всегда такая: я только проснулся, а она уже начала возмущаться по поводу всех вещей в мире. — Ты всегда говорил мне, что всё хорошо! Бросаться под машину из-за мужика! Совсем с ума сошёл что ли?!        — Нуна… — я попытался пошевелиться, поморщившись; получалось с переменным успехом. Я коснулся подбородком плеча сестры. — Я в порядке.        — Ага, вижу, в каком ты порядке, — проворчала она, но послушно отстранилась, чтобы дать мне оглядеть комнату. Кажется, я пролежал здесь не меньше половины суток, ведь сейчас через светлые жалюзи пробивались расслабляющие лучи октябрьского солнца, заливая помещение через окно. Сама палата была довольно светлой и просторной, одиночной, но состоящей из двух комнат: чуть выглянув за небольшую перегородку, я заприметил большой телевизор, висящий на стене. Скорее всего, я был в дорогой платной больнице, и над этим постаралась Аран.        — Но со мной правда всё хорошо, — конечно, тело болело, но я не ощущал на себе явных повреждений. Аран скептически фыркнула:        — Ну да, конечно! Повезло, что водитель не новичок и смог вырулить так, чтобы не сломать тебя нахрен. Тебя сбил джип!.. Это просто ужас… — покачала головой она. Сестра немного отступила. В моё поле зрения почти тут же попали Хисын, Сонхун, Джеюн, Джей и Чонвон, кучкой столпившиеся у изножья кровати. Взволнованные, они обеспокоенно оглядывали меня. За Аран я увидел Рики, сидящего на краешке мягкой больничной койки, а за ними стояла… Мама. Я сглотнул резко вставший в горле ком, дерущий его изнутри. Я не видел маму меньше месяца, а казалось, будто бы прошла уже целая вечность; слово за слово, но за всеми этими делами я и не понял, как действительно начал скучать по ней.        — Мам… — тихонько позвал я. Её поджатые губы расслабились, и она мягко вздохнула.        — Боже мой, Сону, с тобой всё нормально. Ты не представляешь, как я волновалась, когда Аран позвонила мне и сказала, что ты попал под машину… — мама опечаленно опустила голову, и её лицо оказалось завешано тёмными прядями волос спустя мгновение.        — Мам, со мной всё в порядке, — мои губы растянулись в слабой, но очень нежной улыбке, давая маме понять, что бояться совершенно нечего. Скорее всего. — Не беспокойтесь обо мне, я нормально себя чувствую, — я коротко оглядел ребят. Молчание, царившее в палате, мягко окутало мои уши, ведь мои друзья внимательно вслушивались в каждое моё слово и молча давали мне право речи. Чонвон хлопал своими кукольными глазами, в которых я заметил застоявшиеся слёзы, рискующие вырваться.        — Позвать врача? Может, тебе что-нибудь нужно? — наконец, Хисын хрипло заговорил своим сладким мягким голосочком, и я усмехнулся, на секунду опустив веки. О, я уже знал, что мне нужно. Я взглянул исподлобья на сидящего в моих ногах Рики. Кровать прогнулась под его крепким телом ещё больше, когда я впился в него взглядом, и Рики тут же заёрзал на месте, но нашёл в себе силы не отвести глаза. — Я не знаю, что с ним делать, — я обращался ко всем и ни к кому конкретно, но почти тут же моё внимание было полностью отдано самому младшему среди нас. — Я не знаю, что с тобой делать, — повторил я для Рики. Аран услужливо отступила назад, без слов понимая, что нам нужно немного личного пространства, сложив руки за спиной. Её губы с тревогой поджались, но я не обращал на это внимания. Я с плохо сдерживаемым любопытством наблюдал за Рики, который придвинулся ближе и неуверенно протянул свою руку ко мне. Его ладонь коснулась моей руки; я ощутил знакомое тепло и родные прикосновения, которые уже даже без моей воли и выдержки расслабляли меня.        — Сону, я… — он замолк на короткое время, будто бы не мог подобрать слов. Я же рассматривал наши соединённые руки: с удивительным интересом я разглядывал то, как красиво его медовая кожа создаёт контраст с моей бледной тонкой ладонью. — Маленький, прости меня. Я понимаю, я этого не заслужил. Только сейчас мне удалось осознать, что я вёл себя действительно ужасно, и я…        — Только сейчас? — я некрасиво перебил его, но сейчас мне было откровенно плевать. Уголки моих губ щекотала насмешливая улыбка недоверия. — Серьёзно? Зачем ты вообще вёл себя со мной так, Рики? Рики опустил взгляд. Кадык младшего нервно дёрнулся, а палец начал выводить бессмысленные круги по покрывалу. — Я… не понимал, что я делаю, маленький. Правда… Ну не смотри на меня так!.. — он разочарованно простонал, когда мой строгий взгляд упёрся в него. — Сону, не смотри на меня так, я хочу убить себя!        — Я тоже хочу убить тебя, — пробурчал Чонвон где-то позади, однако я услышал. Прыснув в кулак от смеха, Джей приобнял его за талию, чтобы успокоить, и Чонвон уткнулся носиком ему в шею, но его взгляд всё ещё пристально наблюдал за нами.        — Ну… — смущённый Рики сконфуженно провёл по моей ладони, и его рука сжала мою мягкую кожу чуть сильнее. — Знаешь, я и сам не заметил, как отстранился. Я пытался скорее просто… Понять, что со мной происходит. В моей голове было очень много мыслей, и все они путались. Я даже ревновал тебя, — моя бровь вопросительно дёрнулась. — К Чонвону, с которым вы так быстро подружились и сблизились, к Хисыну, с которым вы часто шептались, к Джею, — Джей, стоящий неподалёку, фыркнул. — Я знаю, что я дурной, — виновато выдохнул Рики. — Но я очень боялся причинить тебе боль своими грубыми словами, которые случайно могли бы вырваться из меня.        — Но ты не учёл, что я тоже могу потеряться из-за этого, Рики, — я проговорил это на грани между шёпотом и немотой. Теперь мне была ясна его позиция, но я всё ещё не мог понять его поступков: будь я на его месте и смотри я на эту ситуацию с его ракурса, я бы поступил по-другому. Очевидно, Рики провинился. Я мягко огладил его лицо. Рики поднял взгляд, и его лицо посветлело, когда мои пальцы нежно обвели его острую линию челюсти и мимолётно коснулись полюбившейся мне родинки на подбородке. — Я полюбил не такого Рики, — Рики встрепенулся. Кажется, этими словами были удивлены все, и даже моя мама; только Аран, смиренно сложившая руки перед собой, примерно понимала, о чём я говорю, ведь была со мной с самого начала. — Ты должен понимать, о чём я говорю. Я полюбил Рики, который танцевал Havan'у тогда, на ярмарке, где мы впервые встретились. Я полюбил очарованного мной Рики, который настаивал на встречах и прогулках со мной. Я полюбил страстного и нежного, романтичного Рики, чьи светлые волосы всегда были в милом беспорядке, и он очаровывал, даже ничего не делая. Я полюбил Рики, в чьих глазах я был идеалом, а сладкие пухлые губы любили целовать меня, — я перевёл дыхание, устало прикрыв глаза. — Я полюбил Рики, который спас меня и заставил жить, а не Рики, который опустил меня в яму загонов и заставил гнить внутри. Я полюбил не того Рики, который заставил меня умирать.

А люди любят И доказать это могли бы Для чего иначе людям карате и борьба? Люди любят Они кому-то дуют на ушибы И температуру мерят поцелуями лба

Я говорил то, что думаю и то, что долго таилось в моём сердце, а в итоге по суровому лицу Рики покатились вполне реальные слёзы.        — Я пойму тебя, если ты не з-захочешь быть со мной, — он всхлипнув и утёр нос рукавом свитшота, заикнувшись. — Но я хочу знать, что ты хотя бы простил меня. Прости меня, Сону. Если ты сможешь это сделать, пожалуйста, прости меня. Я был невероятно сильно удивлён, когда Рики начал опускаться на пол. Тело младшего будто ослабело, и он, сползши вниз, грохнулся перед моей кушеткой на колени. С изумлением я наблюдал, растерянный, как Рики коснулся губами моей ладони и, согнувшись, зарыдал от одолевшего его отчаяния. Я почти потерял дар речи: я не мог выдавить из себя ни звука и сделать абсолютно ничего, когда его всхлипы стали громче, и Рики громко расплакался, согнувшись возле моей постели. Я немного приподнялся, чтобы попытаться успокоить его, но Рики показалось, будто бы я хочу вырвать его руку из своей, и он громко завыл, прижимаясь к ней ещё сильнее. Он бешено целовал тыльную сторону моей ладони, крепко сжимая её, а его спина содрогалась в рыданиях. Кажется, у него была настоящая истерика. Я зажмурил глаза: я просто не мог на это смотреть. Я понимал, что ни капли моей любви к Рики не утекло из моего сердца. Я любил его нежным и проявляющим заботу, я любил его глупым и ведущим себя, как маленький ребёнок, я любил его, искренне раскаивающимся. Я любил его любым. Я любил его. Но должен ли я ему верить? Безусловно, каждый из нас имеет право на ошибку. Ошибалась моя мама, сейчас наблюдающая за нами со смешанными эмоциями на лице, ошибался мой отец, которого, я надеялся, я больше никогда не увижу, ошибалась моя сестра, которая, тем не менее, всегда безоговорочно любила меня и желала мне только добра. Ошибался Джей, покачивающий сейчас в руках своего маленького возлюбленного, который нервно сложил на его предплечья руки, как кошачьи лапки; ошибался и Чонвон. Ошибался Хисын, который всегда был уверен, что понаделал в юношестве кучу неоправданно неправильных дел; ошибался Сонхун и, возможно, ошибся Джеюн, когда понял, что хочет признаться в чувствах Хисыну. Все в этой комнате допускали ошибки. Не было в моём окружении никого, кто был идеальным и делал всё безоговорочно правильно. Но больше всех ошибался, конечно, сейчас подключённый к медицинскому аппарату я. Я был эдакой сладкой ватой на ножках — мягкой, с красивой обложкой, тающей от одного прикосновения. А самое главное, я не смог сделать то, что всегда хотел — я не научился жить. Но, может, я смогу научиться через всё, что ждёт меня впереди? Вместе с Рики. Сону, неужели ты дашь ему ещё один шанс? Второй? Пятый? Триста девяносто девятый? Да. Я резко потянул его за руку и поддёрнул к себе. Рики, удивлённо промычавший что-то, упал на кровать, когда я потянул его вверх. Он уставился на меня опухшими раскрасневшимися глазами, блестящими от катящихся по лицу слёз, которые капали на мою одежду, а я, подтолкнув его к себе, притянул за шею и обнял, сомкнув руки вокруг неё.        — Я люблю тебя.        — Малыш… — прохрипел он, не в силах на большее, и я тут же заговорил вновь:        — Я люблю тебя, и я никак не смогу выбить это из твоей головы. Но мне нужно знать, что ты готов выбросить из головы всю остальную дурь. Ты сделал меня другим, Рики, — всхлипнув, Рики прижался носом к моей шее. — Знаешь, ты заслуживаешь чувствовать себя как последнее дерьмо, но мне всё равно этого не хочется.        — Я…        — Слушай сюда, — хмыкнул я. — Я даю тебе только один шанс, ты слышишь меня? Один ёбаный шанс, чтобы пересмотреть своё поведение, всё наладить и привести в норму. Если ты сделаешь мне больно или снова выкинешь такое хоть ещё один грёбаный раз, я улучу момент, я найду способ сделать так, чтобы тебя больше никогда никто не нашёл. Кажется, Рики немного повеселили мои слова, потому что сквозь ширму его зарёванного лица проступила радостная улыбка. — Я… обещаю измениться.        — Не надо меняться, — пролепетал я, поглаживая его по волосам. Моя ладонь зарылась в его тёмные мягкие локоны. — Просто вернись к тому, кем ты был, когда мы впервые встретились.        — Я буду очень стараться. Я хочу, чтобы ты снова доверял мне, — его губы дрогнули, будто бы он хотел сказать ещё что-то, но спешно оборвал себя, на что я, нежно усмехнувшись, закатил глаза:        — Ну давай уже. Сглотнув, Рики улыбнулся. — Мой маленький.

Люди любят Готовят сюрпризы, везут заказы Вяжут варежки и шапки, чтобы кто-то не мёрз Послушайте, ведь если добывают алмазы Значит, на кольца с камнями есть спрос

Мурашки окатили всё моё тело. Я прижал своего мальчика к себе снова, вдыхая его слабый аромат мыла и лаванды. Я видел, как компания моих друзей заулыбалась, перешёптываясь между собой. Аран почти светилась вся, очень тихо похлопывая в ладоши, но меня интересовала реакция моей матери. — Мам?.. — тихо позвал я. Тяжело вздохнув, мама сделала шаг вперёд. — Ты знаешь, что мне трудно принять, что твоим партнёром будет… парень, Сону, — вопреки моим ожиданиям, на её губах я увидел слабо мелькающую тень улыбки. — Но я тоже хотела попросить у тебя прощения за… За всё, что я делала. Мне нужно было защищать тебя; я каюсь. Я принимаю твой выбор, твоего… Молодого человека, — ей потребовалось собраться с мыслями, немного помедлив, чтобы произнести это вслух, глядя на Рики в моих руках. — Потому что я чувствую, что это то, что я обязана делать. Это… Опционально можно сказать. Я чувствую, что я ужасно плохая мать, — я попытался уже было открыть рот для возражения, ведь был растроган её словами настолько, что в моей груди разлилось греющее меня изнутри, не обжигая, тепло. — Я знаю это, сын. Но я всё равно всегда люблю вас с Аран, Сону. Он кивнула на смущённо улыбающуюся Аран, топчущуюся на месте, и я снисходительно прикрыл веки. — Я прощаю тебя, мам, — мне было легко это сделать, действительно легко. Отпустить ситуацию? Возможно, не самое лучшее решение просто оставить позади то, что и так осталось позади в нашей семейной жизни за эти годы, но что с меня взять? Я чувствовал, что сейчас я проживаю самый главный момент своей жизни. — Но я никогда не смогу простить отца. Кстати, где он? — мои губы искривились в ядовитой ухмылке. — Не пожелал видеть сына, которого сбила машина? Мама поджала губы. — Его посадили в тюрьму, Сону.        — Что?! — вскрикнул я так громко, что аж заставил моего мальчика подпрыгнуть. Рики, которому отдало в ухо, тут же зашипел на меня, а я даже был не в силах извиниться, растерянно похлопывая его по затылку; Хисын же отпрянул, спрятавшись за широкими плечами Джеюна, от неожиданности. Я забыл, что он боится ярких фейерверков, конфетти и громких звуков, но сейчас я не соображал. Абсолютно ошарашенный, я широко распахнул глаза. — В тюрьму? Как он мог туда попасть?!        — Я была в таком же шоке, — не совсем к месту добавила Аран.        — На самом деле, это устроила я, — я тупо хлопал ресницами, глядя на мать. — Однажды, пока ты спал после того случая, когда он избил тебя, я тайком сфотографировала тебя. Я отнесла это в полицию и заплатила немного денег, — по её лицу было видно, что заплатила она много, но это уже лирическое отступление, в которое мама не хотела вдаваться. — Габриэля депортировали в Пхеньян и посадили в тюрьму. Неужели это значило, что теперь я могу жить не в страхе? Как все нормальные люди? Я выдохнул прерывисто: я всё ещё не мог поверить своим ушам, но если то, что теперь никто не будет страдать от нападок отца — правда, я счастлив. Я действительно счастлив.        — Я тоже рада, Сону, — низким голосом заговорщицки прошептала Аран. Тем не менее, её высказывание было услышано всеми нами, и мама, не выдержав, наконец рассмеялась. Мои друзья тоже залились смехом, и я не мог не улыбнуться ошалело. А вот Рики смотрел на меня, и в его глубоких тёмных глазах плескалась безграничная теплота. Я сдался: притянув его к себе за шею, я прильнул к нему и соединил наши губы в поцелуе. Он получился забавным, немного солёным и мокрым из-за пролитых Рики слёз, но он сминал мои губы, наседая на них своими так бережно, что на мгновение мне невольно пришлось упасть в пропасть тёмно-оранжевого закатного солнца, заливающего наши фигуры в тот день, когда мы впервые поцеловались.        — Ну что, теперь мы все счастливы и любимы? — от нетерпения Хисын завертелся на месте. Он подпрыгивал совершенно очаровательно и хлопал в ладоши, как маленький ребёнок. — Предлагаю отпраздновать! Я хочу тортик!        — Ты опять хочешь развести меня на «Ореховый трюфель»? — фыркнул Сонхун ему в ответ. Хисын тут же обиженно надул щёки, возмущённо подтолкнув своего мужа в плечо:        — Да, хочу! Потому что ты в курсе, как я люблю этот торт, а ты мне купил его всего два раза за этот год!        — Так ты его в прошлый раз в одну харю сожрал. Мне себя жалко стало, — поддразнил Сонхун с едва заметной улыбкой, играющей на губах. Брови Хисына приподнялись. Он смотрел на мужа с таким выражением лица, будто бы тот только что сморозил самую глупую и обидную вещь на свете. — Погодите, я проверю в календаре, вдруг сегодня день долбоёба… Меня пробило на смех, и я, всё ещё обнимая нежно улыбающегося мне Рики за шею, соединил наши лбы. — Ты обещал, мой мальчик.        — Я усвоил свой урок навсегда, маленький. Я больше не отпущу тебя, Сону. Я очень на это надеялся. Что впереди? Не знаю. Но думаю, только лучшая жизнь. Это уже потом Аран подскочила к Рики сзади и со словами: «Извините, я могу?..», не дожидаясь ответа, влепила ему по тормозам — если быть точнее, по затылку. Звонкий шлепок раздался оглушительным эхом в палате, и лицо Рики потрясённо искривилось. «Это за моего брата», — фыркнула Аран, горделиво сложив руки с наманикюренными ногтями на груди. — «Какой-то ёбаный кордебалет! Сначала Сону притворялся девушкой, потом его столкнули с лестницы, чуть не женили, потом он попал под машину, и всё с твоей подачи! Не хватает только, чтобы его случайно в бетон замуровали для полного счастья!» Чонвон громко залился смехом, да и я прыснул тоже, прикрыв рот ладошкой. Даже мама заулыбалась. Мои глаза, искрящиеся весельем, смотрели на Рики в упор, а моя рука всё ещё покоилась в его: он держал мою ладонь бережно, словно бы боясь раздавить, и она смотрелась слишком хрупкой в его руках, чтобы я мог поверить, что это действительно происходит прямо сейчас. Не знаю, намеренно ли я искал оправдания для нас обоих, но я верил Рики. А вы? Вы верите ему?