Одуванчики и барбарисовый чай.

Вечер, близится глубокая ночь, за окошком падают большие и лёгкие хлопья снега, слегка освещаемые в свете уличных городских фонарей. Милый до сих пор не спит, так не пойдет. Чан тихонько встал с кровати, поставив кружку чая с барбарисом на тумбочку и подошёл к столу, где в кромешной темноте комнаты сверкал огонек лампы, освещающий листочки с какими-то письмами и прочим написанным Чонином. Старший подошёл сзади и приобнял любимого. Он был в огромном, как казалось, белом свитере Чана, на котором до сих пор оставался лёгкий запах духов. Почему-то блондина это радовало, ему было приятно, что любимый человек сейчас вот здесь в его свитере рядом с ним увлеченно сидит и пишет что-то. Крис запустил руки немного ниже и скрепил в замок, сложа голову на плечо младшего. – Милый Чони, скажи, что ты пишешь? Это стихи? – с огромным интересом спросил Чан. Лисенок так упорно над чем-то трудился, неужто новая песня? Всё равно, главное, чтобы он был счастлив, делая это. – М? Чани? Почему не спишь? Время позднее, я скоро закончу – младший потёр глаз и непроизвольно улыбнулся, объятья милого грели его чувства с каждым разом всё сильнее. Но показывать свой довольный вид нельзя, скоро начнёт светлеть, а его Чани до сих пор не спит, так не пойдет. – Так это стихи, правда? О чем же? Я подожду, пока ты управишься, и мы вместе пойдем спать, хорошо? – тихо, чуть ли не шепча сказал Чан, чтобы ненароком не спугнуть младшего. – Да, стихи. Они о тебе, хочешь послушать? Не знаю, достаточно ли эти стишки хороши, но знаешь... я вложил сюда свою любовь! – произнес Чонин и глянул старшему прямиком в глаза. Они блестели, словно пуговки, милые-милые глазки, они принадлежали лишь ему, лишь одному лисенку, весь этот блеск, каждый раз видимый на его глазах, слезы радости и печали, чудесная дуга улыбки в них - всё это лишь его. – Обо мне? Чони.. хочу, читай, я уверен, что они чудесны, ты чудесен, и стихи..читай – взгляд старшего загорелся, слова больше не связывались в предложения, лишь чутка описывали происходящее в голове Чана. Всё было точно также, как и его слова. Неразборчиво, глупо, но довольно мило. – Ох, я рад..кхкх, Чани, ты как котенок – младший залился смехом, на глазах появились слезы от всего происходящего. Крис начал шатать милого вправо и влево, всё ещё обвивая руками его талию. – Чони, пойдем спать, раз не хочешь, ну – смеялся уже и Чан. На улице уже появлялись первые лучики света, а комната заливалась смехом и нежностью, любовью и дурачеством одновременно. – И так, кхм кхм, дорогой Чани, посвящаю этот стих тебе, слегка неказистый, но всё же. Надеюсь, тебе понравится. – с некой честью и смущением сказал лисенок. Старший присел на стол, места было мало из-за бесконечных исписанных бумаг, но всё же хватало. Он боялся помять чего от нетерпения и любопытства, чуть ли не трясся уже. – Люблю тебя больше цветочков сирени, Больше прекрасных полей, Больше спокойствия плачущей ивы, Больше, чем чистый ручей. – Как тебе, Чани-хён? Он ужасно короткий правда, но я допишу обязательно, только подожди чутка. Чана не волновала длина стиха. Слезы тут же пошли из глаз, как у ребенка, что только коленку разбил, но больно совсем не было. Наоборот даже, ужасно хорошо, будто котята где-то внизу живота разыгрались, разноцветнейшие клубочки мотая, чутка задевая и щекоча сердце. Почему расплакался правда так до конца и не понял, но понял то, что в Чонина всё сильнее влюбляется. – Чани-хён, ты чего, ну – руки потянулись к лицу чанову сразу, слезы стирая и целуя, не может Чонин видеть слезы на лице любимого, ну никак, сердце рвется сразу и на осколочки будто разбивается. Чан заулыбался сразу, однако стих правда тронул. – Чонини, я обязательно дождусь продолжения, а сейчас знаешь что? – старший прикрыл глаза и заулыбался ещё сильнее, кажется, а рука уже лежала на голове лисенка и нежно трепала мягкие-мягкие черные волосы. – Спать, да? – спать, если честно, не хотелось ни капли, но если с Чаном... можно и подремать. Чонин плыл от улыбки чановой и его руки на голове, тепло ужасно становится и хорошо, смотреть на счастливого Криса приятно очень, самого комфортит сразу. – В точку, любимый! – старший подхватил брюнета на руки и подкинул чутка, а тот уже смеялся во всю и кричал что-то по типу: "Чан-хён, чего творишь, ну", однако ему ужасно нравилось. Вот Чонин уже лежит на кровати, а Чан над ним висит, довольный до жути и счастливый, будто выпил самый-самый вкусный и любимый чай барбарисовый, только во сто раз лучше, нет, в додекальон. Зацеловал Чонина всего, однако закашлялся что-то совсем, а тот смеётся только и руками хватается то за рукава, то где-то внизу. 5:00. Младший лежит на плече любимого своего Чана. Да, не легли, но всё же вместе так хорошо, разболтались совсем под утро. – Чани-хён, знаешь, я люблю тебя. Очень-очень люблю, буду с тобой всегда. А потом и в рай вместе не жалко. – Чони, и я тебя, до невозможности сильно, правда. Хорошо, обязательно встретимся там, если он и есть, конечно. – Разумеется есть! – Ну раз ты так думаешь. – Ты только найди меня там. – Найду. 13:00. Чан проснулся первым, как обычно, Чонина будить совсем не хотелось, он спит как котенок, что игрался всю ночь и вот наконец лёг. Всё же подошёл и чмокнул в лоб, по голове погладив, и ушел на кухню чай заваривать барбарисовый. Вот чайник скипел, а Чонин уже встал, обнял Чана и сел рядом с ним. – Чонин-а, не хочешь прогуляться сегодня? Я покажу тебе одно местечко, там ужасно красиво – Крис закашлялся что-то, сослав на то, что подавился чутка. – Конечно хочу! Что за место? – Чонин аж от любопытства взбудоражился сразу и руки на стол поставил, глядя в глаза чановы. – Позже увидишь, это сюрприз, ладно? – рука к голове лисенка потянулась, зарывшись в мягкие-мягкие волосы. – Ц, ладно, – младший надулся чутка, но не обиделся всё же. – увидеть бы это место уже поскорее. – Собирайся, милый Чони, пойдем сейчас – а тот подпрыгнул сразу и заулыбался, убежав куда-то. Прошло 10 минут и Чонин тут как тут стоит. В панамке своей жёлтой-жёлтой, яркой футболке с какой-то надписью и красными шортами на ногах, чутка содранными в коленях. – Идём, Чани-хён! Чан же стоит и улыбается, Чонин как ребенок сейчас, смешной весь и яркий до невозможности на контрасте с Крисом в шортах своих черных и в большой-большой (как казалось младшему) светло-голубой толстовке с капюшоном. 14:43. Автобус, жарко ужасно, так ещё и глаза выжигает солнцем через окошко, как футболкой яркой чониновой. Чан чувствует тяжесть на плече, кажется, младший заснул всё-таки. Руку в своей держит крепко-крепко, а Чонин сквозь сон сжимает в ответ. Вот и приехали, будить жалко, конечно, но пришлось всё же. Лисенок глаза потёр рукой только и встал, обвив руку чанову своей и поплеся за ним. Поднял взгляд, а спереди спина старшего, плечи у него такие широкие, красивые... Рука сжалась на запястье блондина чуть сильнее. Выглянул из-за спины чановой, а там горка, идущая вниз, и озеро. Озеро маленькое, но чистое-чистое, поблескивает на солнце так, что глаза слепит, а не берегах деревья высокие и дома с красными крышами вдалеке виднеются. – Мы сюда чуть позже вернёмся, сейчас на одуванчиковое поле – Чан обернулся на младшего и улыбнулся, закрыв глаза, а Чонин довольный до жути стоит и будто светится, ярче, чем его футболка и панамка вместе взятые. – Одуванчиковое поле? Пойдем скорее! Ты спелетешь мне венок? – улыбка шире становится, а глаза в чановы глядят, ужасно красивые, цветом темного шоколада, в них утонуть и не жалко. – Конечно, Чони, – Чан закашлялся опять, Чонин заволновался немного, но ничего, он подавился только – чего стоишь, ну? Побежали скорее, я сплету тебе самый-самый красивый венок в мире! – заулыбался и отвернулся снова. Крис быстро бегает однако, младшему по три шага приходится пробегать, пока блондин только один делал. Вот оно. То самое поле, о котором Чан говорил. Оно небольшое совсем, но такое красивое, одуванчики яркие до жути и жёлтые, как панамка чонинова, а ещё большие и с длинными стеблями, из них точно-точно выйдет совершеннейший венок, да такой, что и не снилось даже. Вот Чонин уже лежит в траве среди бесконечных одуванчиков, а Чан только бурчит что-то на подобии "ну ты чего, вставай, жёлтый будешь весь", но младший и так уже жёлтый ведь, куда ещё больше, ничего страшного. Пока лисенок лежал, облака разглядывая и рассказывая о том, что в них видит Чану, тот уже почти доплел венок. – Чонин-а, – протянув имя младшего опять кашлянул, да что такое сегодня – смотри. Младший привстал сразу и глаза такие большие сделал, так удивился и заулыбался, что Чан сам в улыбке расплылся. Старший присел напротив Чонина и поцеловал его в лоб, после венок надев, а тот так глядит, будто чудо какое-то произошло, хотя, так наверное и есть. Младший обниматься полез, а с Чаном ужасно приятно обниматься, падаешь сразу и растворяешься будто, тепло и нежно до жути. – Я люблю тебя, Чани-хён. 17:44. Озеро. Крис увидел пирс (хотя какой пирс, маленький деревянный мостик скорее) где-то на берегу и потащил Чонина туда. – Хватайся за руку! Покрепче только, иди за мной. – Чан-хён, тут звуки какие-то и шуршания постоянно, ну! Вдруг меня схватит кто. – Никто не схватит, а если и посмеет - я спасу тебя, договорились? – Только побыстрее, ладно? – Двигай ногами, малыш Чонини! Вот он, пирс этот несчастный, чуть-чуть осталось идти, у Чонина будто второе дыхание открылось, быстрее Чана побежал и сразу сел на деревянные доски, кроссовки снимая, чтобы ноги поскорее в воду засунуть. – Чани-хён, давай быстрее, вода чудная, тепла-теплая! – Чонин повернулся, а старший спиной стоит, чуть ли не пополам согнутый, и кашляет. Лисенок рванул к нему сразу босыми ногами по дереву. – Чан, что такое? Ты заболел? Что случилось? Мне страшно – Наверное. Всё хорошо уже, идём, ты говорил вода чудная, да? Хочу потрогать – тут же руку чонинову схватил, не дав и слова сказать, и потащил на пирс. 19:22. Чан и Чонин совсем заболтались. Пора домой уже возвращаться, но не хочется совсем. Солнце садится, в воздухе витает любовь, а в ногах холод. – Чонин-а, вверяю своё сердце тебе. – А я тебе, тогда, своё. Честный обмен, Чани-хён, правда? Рука чанова уже на щеке, теперь точно и только его, Чонине, а губы на его, ужасно мягких, цвета лилового свечения, губах. 20:18. Дом. Чонин всё ещё в своем одуванчиковом венке, а Чану плохо совсем. Он упал на кровать сразу, как зашёл, закашливаясь, держа ладонь у рта. Когда убрал и посмотрел, заметил кровь. Руку в кулак зажал и убежал в туалет смыть скорее, чтобы младший не увидел, а тот метался вокруг Чана. Он переживал, расспрашивал, что не так, но старший молчал. – Чони, давай фильм посмотрим? Хочешь, я что-нибудь приготовлю? – Чан лисенка за руки схватил и начал в глаза смотреть. – Чан-хён, тебе плохо, думаешь, я не вижу? Что случилось? Почему ты не мог сказать мне с утра, мы бы никуда не поехали. – Чонин, всё хорошо, приболел немного, бывает, не волнуйся, скоро поправлюсь. Ну так что, идём? – младший вздохнул, но всё же согласился. 21:03. Младший лежит на плече своего любимого хёна и почти спит, держа за руку. Чан закашлял опять. Чонин очнулся сразу и уговорил на скорую. Он зацеловал все чановы щёки, так ещё никогда не переживал, хоть бы всё хорошо было. Чану совсем плохо стало, Чонин был готов прибить его за то, что скорую раньше не вызвали и поехали в эту деревню несчастную. – Чонин... Помнишь, мы договаривались встретиться в раю? – Чан-хён, ты чего такое говоришь? Я тебе по лбу сейчас нацелую, не смей думать о таком. – Я не хочу оставлять тебя одного. – Чани, ты чего, ну – слезы непроизвольно покатились, младший испугался, как никогда. Губы чановы сразу оказались на уголках глаз зацеловывая и успокаивая, а сам Чонин в любимых своих объятиях. – Прости меня. – Чан, заткнись, всё будет нормально... Опять кашель. Старший гладил любимого по спине, извиняясь уже в сотый раз. Но вот отстранился чутка, взяв за руку. – Знаешь, Чонини.. твои стихи удивительны, продолжай в том же духе, хорошо? Прочитаешь мне их также, как в тот вечер, только где-то на облаках, высоко-высоко, никто нам не помешает, никаких звуков машин и света городских фонарей, всё тихо, совершенно тихо и спокойно, я буду любить тебя также, обниму как тогда, ты только читай и улыбайся своей самой-самой солнечной улыбкой, а я буду внимательно слушать и гладить тебя по голове, ты только пиши, прошу... – глаза сомкнулись, а улыбка всё также осталась на лице. Только не так, как в тот вечер, когда младший лежал на плече Чана и что-то шептал тому на ухо о любви, пил чай с барбарисом и держал того за руку крепко-крепко, как и сейчас, в общем-то, только вот Крис уже не дышал. Не сжимал его руку также крепко, как и Чонин в этот момент. С его уст больше никогда не сойдёт нежное "люблю", Чан больше не сделает ему венок из одуванчиков и не наденет на голову, перед этим, конечно же, поцеловав в лоб, он больше не увидит рассветов и закатов вместе с его любимым лисенком и не поцелует, как тогда, на озере. Чан так и не дождался продолжения стиха. Но Чонин допишет, надеясь, что в раю они всё-таки встретятся.