Много для двоих

      Холодный ветер сдувал с пути, он нёс в себе снег и лёд. Он злился. Злился на маленького духа, который сейчас идёт против него, против долга Хранителей защищать детей от тьмы, а не защищать её от…       Джек не должен быть здесь. Не должен идти по заснеженной пустыне и проваливаться в сугробы босыми ногами, не должен чувствовать ужасного холода, что пробирает до мурашек. Холода, что беспощадно впивается тонкими иглами под кожу, пытаясь добраться до сердца и заморозить его, оставив только кусок льда и не более. Джека не должно быть здесь. Джек не должен продолжать идти за каплями мёртвых роз. Не должен.       Тёмная фигура впереди говорит об обратном. Он далеко от неё, а ветер лишь мешает зрению. Ледяной дух закрывается руками от своего же холода, от своей стихии, которая течёт в его мёртвых венах, в его оледенелой крови. Снег беспощадно своими маленькими, остроконечными снежинками летит и метит в глаза. Влетает в них и не даёт рассмотреть, что там впереди. Что там с ним?       Джек подходит ближе и ближе, а ветер продолжает сдувать. Фигура впереди и не колеблется под ним. Словно дух зимы здесь он, а не Джек. Мальчишка подходит ближе. Ещё шаг — и будет некуда идти: там чужая спина, что всё так же продолжает держаться ровно и уверенно, словно ничего и не произошло. Но это не так.       Ветер не слушает и продолжает биться птицей в клетке, хотя он на воле. В клетке здесь другое. Джек не боится. Он не боится холода, не боится наказания Хранителей и Луноликого. Сейчас он думает о том, что́ там внутри самой тьмы, самого страха, что сейчас заслонил горизонт. Горизонт, которого и нет. Горизонт, который стёрли ветер и зимняя пустыня. Лишь холод и тьма. Снег всё так же продолжает врезаться в лицо и резать щёки в кровь. Лёд беспощаден.       Чужие серые руки опущены вниз. Они не поддерживают спину как всегда, не пугают детей, вылезая ночью из-под кровати и не хватая за оголённую кожу маленьких людей. Они ослаблены, они разочарованы в себе, в своих силах. Пальцы сжимаются и разжимаются, пробуя на что способны, а капли вальсом продолжают опадать лепестками роз. Розы? Откуда только такое сравнение?       Голубые глаза продолжают наблюдать за страхами тенью. Наблюдать за всем, что видят. За тем, чего нет. Вокруг них — ничего. Только тьма и холод. Ночь приносит холод, а холод приносит страх. Идеально сочетаются до смешного.       Джек подходит ближе почти впритык, но не настолько близко, чтобы стало тепло. Тепло противоположно им.       Чужие глаза смотрят в его, но недолго, и снова отворачиваются. Что это? Опустошение? Разочарование?       — Я видел. — Простые слова, в которых мало смысла. Но много для двоих. Они пугают тёмного духа. — Что ты сделал?       Тьма молчит, смотрит вдаль как под гипнозом.       Он выдыхает, но пара от внутреннего тепла нет. Да и откуда ему быть там? Там нет ничего — только чужие страхи, что съедают изнутри, ползают червями по внутренностям и сжирают всё на своём пути. Разве не чудесно?       Они ни мёртвые, ни живые. Они ничто, только часть чьего-то неприятного замысла. Духи. Веселье и страх. Что здесь может быть общего?       — Обычный подростковый страх… — неожиданно говорит тьма. — Не сдать экзамены, — усталая усмешка с хрипотцой. Разве это смешно? Наверное, да.       Джек смотрит на него, Питч смотрит в ответ, а после снова туда, где ничего нет.       — Страх был настолько сильным, что я не мог проигнорировать, а после… — Молчание. Джек сжимает чужую кисть, тьма приятно впивается в пальцы и кожу. Она мягче, чем он представлял. — А после в ванной…       Король кошмаров на то и король, чтобы поглощать и уничтожать страхами, но дети всегда будут детьми. Они не жестокие взрослые, они не подкроватные монстры — они дети, которых погубила жизнь. Жизнь, которая просит много, забирает много. Джек сам умер ещё ребёнком, но он понимает, что имеет в виду повелитель кошмаров.       Джек утыкается головой в плечо кромешнику. Его руки уже в чужой детской крови. Но сейчас как будто всё равно. Сейчас не до этого.       Он смотрит в лицо тьме и легко убирает начинающую засыхать кровь с жуткого лица. Он не боится.       Жуткий, страшный, тёмный дух по имени Бугимен уже сам от себя и своих кошмаров не в восторге. Этот день запомнится навсегда. Когда страх довёл ребёнка до ручки, до лезвия у тонкой шеи.       Джек не боится. Он берёт в руки чужое лицо, смотрит в чужие глаза: в такие золотисто-серые, наполненные печалью и отчаянные; по-прежнему смотрит куда-то, но не на Джека. Смерть того, кто должен верить, погасила ещё один огонёк. Никакие Хранители не справятся со страхами, никакие родители, никто. Только ты. Только твоя сила и вера в самого себя. Но когда вера в самого себя гаснет, когда чужие слова не помогают, то что же делать?..       — Не знаю. Я не знаю… Я просто… — Ему тяжело, и Джек это понимает. Ветер завывает всё так же сильно, но с каждым вальсом всё тише и тише.       Отчаяние. Не знаешь, как реагировать, как и что делать. Но ты же страх. Воплощение всех детских кошмаров. Тёмной жути под кроватью. Джек чуть приподнимает голову кромешника, чтобы его глаза были напротив чужих. Он смотрит долго, пытаясь разглядеть что-то ещё. Что-то кроме отчаяния и обиды на самого себя. Глаза такие золотые, серые, нежные, аккуратные и…       Что?       Ничего. Внутри что-то замёрзло, что-то оледенело, но ненадолго. Он видит тьму, он её слышит и чувствует. Хочется больше. Больше этих глаз, но без гаммы цветов сожаления, без страха. Хочется других эмоций. Где же тот блеск и оскал? А где же тот порыв переманить на свою сторону? Почему-то смешно. Эмоции делают живым.       Джек ведёт аккуратными тонкими пальцами по чужой линии челюсти, приближаясь выше к скулам, а там и к глазам. Они такие серые. Как весь их мир. Белое и чёрное, веселье и ужас. Они остались одни. Остались одни в этой холодной ночной пустыне. Холод и тьма, и…       А что же тот ребёнок? Он должен сообщить Хранителям, защитить хотя бы душу, но Джек здесь. Что сказали бы его новые друзья? Отругали ли бы, сделали выговор, может, лишили звания Хранителя. Но он сейчас здесь.       Холод обвивает руки, целится глубоко в душу. Становилось темнее — солнце село и наступила ночь. Холодная, безрассветная ночь. Кошмары подбирались ближе к детям, пугая и утаскивая их в шкаф или под кровать, чтобы сожрать. Они пришли и сюда, но Джек не боится. Он не боится Хранителей, не боится жутких теней. Не боится. В нём нет страха и ужаса, который поглотил бы его душу, тем самым накормив своего хозяина.       Сейчас здесь только тихий холод и одурманивающий взгляд золотых глаз. Они не такие, как у Песочного человека, они пронзительней, они западают в душу. Голубые глаза смотрят так же прямо в них, а золотые в ответ.       Они становятся всё ближе и ближе. Джек не боится, он всего лишь хочет помочь. Помочь, защитить от внутренних переживаний и скорби. Джек не боится наказания: он дух, он бесплотен, ему не нанесут вред. Джек не боится, если кто-то узнает этот секрет, такой чёрный и ледяной секрет. Ледяной, как чужие губы и чужие руки на спине, царапающие до красных ссадин. Чёрный, как засохшая кровь на собственных губах и пальцах. Как белые, морозные пальцы в чужих смолистых волосах, когда убиение смешивается с морозом и мглой. Смешивается в одно целое, в одну массу чувств — когда не страшно, когда не холодно.       Разве не чудесно?       Такой секрет для них, для них двоих и никого больше. Такой маленький, но такой изящный, такой холодный, такой кошмарный. И только для них.       Ветер всё усиливался, он нёс в себе снег и лёд. Холод и тьму.