Переводчик

Санеми семнадцать, Санеми влюблен, и это нормально, что у него начинает кружиться голова, стоит взглянуть на Томиоку. Нормально же? Им в одну сторону — Гию идет, закинув на плечо большую спортивную сумку, у Шиназугавы во рту слишком сухо, чтобы спросить, не нужна ли помощь, поэтому он просто берет и делает. Тишина между ними не напрягает, ласкает оголенные провода нервов, обволакивает тело странным, вибрирующим теплом, как огромное и бесформенное массажное кресло — в таком ему удалось побывать лишь однажды. Нет, круче, думает Санеми, тайком косясь на Гию, в тысячу раз круче. Чувств в его сердце настолько много, что они обжигающим кипятком переливаются через край, и Санеми не знает, что с ними можно сделать, как выразить их словами. Он вообще в разговорах не силен, — ну, разве что в матерных — жаль, что не изобрели еще такого переводчика, плещется яркими всполохами где-то на краю сознания неожиданно абсурдная мысль. С эмоционального на человеческий. Закатное солнце липнет к волосам Томиоки тонкой, прозрачной практически пленкой, и эта его непослушная копна, колючая и с трудом укладываемая, становится ярче, что ли. На длинных ресницах оседает жидкий свет автомобильных фар, сегодня почему-то особенно ослепляющих. Гию невероятно красивый, мифический как будто, нереальный — дух захватывает и спирает в груди, но Санеми прикусывает язык, потому что изо рта рвутся всякие пошлые «охуеть», «пиздец» и «заебал быть таким классным». Но это же нормально, когда не получается сказать? С Гию просто, с Гию хорошо, он не кривится, когда слышит ругань, не обижается, когда Санеми ляпает сгоряча, не подумав, не требует вербальных извинений, потому что достаточно бросить короткое «ну что, идем домой или как?», и любой конфликт сходит на нет. У него нежные — как-то по-девчачьи, что ли — узкие ладони, идеально ощущающиеся в ладонях Санеми, и абсолютное нежелание контактировать с людьми, читающееся в поступках и поведении, он социально неловкий, немного меланхоличный. Самый лучший. В глазах Томиоки — ледяное море, осколки вечной мерзлоты, только Шиназугава не обжигается холодом, когда Гию внимательно смотрит в ответ. Они останавливаются у какой-то лавочки в конце парка, не сговариваясь, а Санеми вдруг тянет к мраморному лицу руку. Бледная кожа под его пальцами расцветает краснотой легкого румянца, Томиока сипит неуверенное, короткое «что?» Шиназугаве в губы. Санеми и сам не помнит, как оказывается так близко к чужому телу и к чужой душе, словно наваждение, словно мягкая пелена, и это нормально. Нормально же?