Корни

От стен подвала тянуло землёй и сыростью. Здесь он чувствовал себя, как дома. Этот старый сырой подвал, уставленный алтарями, столами и колбами действительно стал его новым домом, первым местом, в котором ему было хорошо. После чердака, разумеется, но последнюю пару лет он уже туда не ходил. Они трое подросли, нужно сказать, стали уже почти взрослыми, Эмма и Самюэль уже давно выросли из тех лет, когда темнота чердака могла их пугать, поэтому это место попросту перестало быть безопасным. А тут его не тронет никто, никто не будет визжать в ухо или приставать с нравоучениями. В подвале Альберт мог оставаться наедине со своей тайной, которой он не мог поделиться ни с кем. А тайна заключалась всего лишь в одной книжке – дневнике его дедушки Альдуса. Он не помнил, как нашёл её, зато помнил, как впервые открыл. С первых же страниц на него бросилось столько странных и пугающих мыслей, непонятных знаков и на первый взгляд бессмысленных формулировок, что голова превращалась в кипящую на плите кастрюлю, с которой вот-вот сорвёт крышку. Со всем этим ещё предстояло разобраться, но где-то внутри это всё уже отзывалось в нём, одним только чутьём он понимал связь этих абстрактных лозунгов: “Погрузись в свой разум, задумайся о прошлом, настоящем и будущем. Достигни просветления”. Просветление. Вот тогда это слово появилось в его голове и больше её не покидало. Вот она – высшая цель, смысл его существования! О, как же он был рад, найдя его! Мурашки, кажется, пробегали уже не только снаружи, но и внутри его тела – по костям и органам, когда его руки касались заветной книги, карандаша и листа бумаги с вычислениями. Каждое утро он просыпался с мыслью о том, что сейчас спустится в этот сырой, поросший плесенью подвал и снова откроет и перечитает эти страницы, словно мантру. Это уже походило на одержимость, но он и не собирался останавливаться. Сегодня утром ему пришло в голову начать вести свой собственный дневник с наблюдениями. Во-первых, чтобы приблизить себя к заветному образу гениального дедушки, а во-вторых, чтобы легче было думать и понимать всю необъятную сущность того, что называют Озером. Альберт уже понял, что всё, что происходит здесь – происходит именно благодаря ему, этому странному Озеру, но нужно было копать глубже. Нужно было что-то ещё. Он притащил из дома пустую записную книгу в бледно-красной обложке, в порыве какого-то безумного вдохновения схватил карандаш… и остановился перед пустым листом. А что писать-то? Ещё секунду назад ему казалось, что наблюдений у него настолько много, что не хватит всей книги, чтобы их зафиксировать, но сейчас он вдруг понял, что среди всей этой кучи нет не единого внятного! Одно ему просто приснилось, второе показалось, третье он не успел толком даже рассмотреть. Нужно было начинать всё заново и впредь быть внимательнее. В поисках какой-нибудь идеи он стал осматривать комнату вокруг себя: такие же неровные земляные стены, выделанная камнем арка, разделяющая две комнаты лаборатории, стеллаж, ещё сохранивший остатки каких-то порошочков, который сейчас без должного ухода был совсем пуст и невзрачен, его рабочий стол, порядком захламлённый, с полками внизу и странного вида алтарь с решёткой, гравюрами и позолотой. Его Альберт всегда обходил стороной, даже не дышал рядом с ним, боясь нарушить хрупкий старый механизм, представляющийся ему реликвией какой-то древней цивилизации. В его устройстве не было понятно ровным счётом ничего, поэтому и писать про него не имело смысла. Что же делать? В этот момент тишину подвала разорвал громкий собачий лай. Альберт вздрогнул от резкого звука и поспешил заткнуть пасть собаки рукой. Он находился совсем неглубоко, скорее всего, прямо под фундаментом дома, поэтому слышимость тут была очень хорошая. Он замер и прислушался – вроде всё тихо, можно было выдохнуть. Больше смерти Альберт боялся, что его тайное логово кто-нибудь раскроет. Пёс замолчал, тихо проскулив что-то в его руку в качестве извинений, и Альберт отпустил его. Это был их бульдог, который, судя по всему смог как-то незаметно проскользнуть вслед за ним и захотел напомнить о том, что с самого утра его никто не кормил. А ведь это идея – как раз про эту собаку и нужно было написать в первую очередь! Альберт быстро схватил карандаш и принялся писать: “ Феномен номер 1: странная собака” – и не менее странная формулировка. Альберт пригляделся к бульдогу, который всё так же тыкал лапой миску, ожидая еду. Конечно, он мог придумать название поостроумнее, но сейчас в голову совершенно ничего не шло. “(15 мая 1883 год) На вид совершенно обычный пёс, ничем особенным не отличается. Настораживает в нём отсутствие возрастных изменений, учитывая, что это собака моего покойного отца. Должно быть, ему сейчас не меньше двадцати трёх лет, но для своих лет он слишком громкий и подвижный. Надо бы выяснить, с чем это может быть связано”. – Он ещё раз оглядел свою писанину. Лаконично и сухо, но как ещё можно описать свои лабораторные опыты? “Феномен номер 2: испорченная душа” – на этот раз ничего выдумывать он не стал. “По крайней мере, так было написано в дневнике. Это голодный призрак с белыми глазами, которым стал мой дедушка Уильям после какого-то ритуала для достижения Просветления” – это слово он даже подчеркнул. – “Испорченные души это один из видов живых существ наравне с людьми, животными и… прочими. Я видел Уильяма, даже говорил с ним, он по какой-то непонятной причине следит за мной. Он преследует. Даже сейчас я чувствую, что он где-то рядом, может, когда-нибудь он начнёт читать мои записи и прочтёт это. Надеюсь, к тому времени я уже буду в безопасности, потому что он пугает меня. Я не знаю, чего он от меня хочет, это тоже нужно выяснить. Если испорченная душа – голодный призрак, то чем же он питается? Надеюсь, не человечиной. Кажется, мои родственники его не видят, но это совершенно не укладывается у меня в голове. Я не мог его выдумать, Уильям существует, он жив и пытается связаться со мной любыми способами. Он вызывает у меня инстинктивный страх каждый раз, как оказывается за моей спиной, это отвратительное чувство. От него веет холодом. Контур его тела, на удивление, человеческий, но он рябит и дёргается в разные стороны, так что на нём очень трудно сконцентрироваться. Единственное, на что я надеюсь – что он на моей стороне, потому что его ничем не остановить. Он везде найдёт тебя и будет пугать. От долгого нахождения с ним в одной комнате начинает болеть голова. Впрочем, у меня и от людей так”. Он хотел дописать что-то ещё, но понял, что уже ушёл совершенно не в ту степь. Записи получились менее загадочными и поэтичными, по сравнению с дедушкой, но теперь они хотя бы есть. Карандашные записки дают ему неплохую связь с реальностью, а это важно для исследования – понимать, что вокруг тебя реально, а что – нет. Альберт снова открыл дневник и перечитал его первую часть. На каждой странице были нарисованы кубы, причём, даже разных цветов. Альберт коряво начертил такой же куб у себя в записях. Даже так понятнее не стало. “Наши воспоминания заключены в кубы” – гласит запись из дневника. Но что значат все эти разные цвета? Он было подумал, что чёрные кубы – это дурные воспоминания, а белые – хорошие, но что тогда значат остальные цвета? А кто вообще решает, что дурно, а что хорошо? Убить пчелу – это же ведь плохо, но так ли это плохо после того, как тебя искусал чуть ли не до смерти целый улей? Вопросов в его голове стало только больше, поэтому он решил записать: “Феномен 3: кубы” “Они бывают четырёх видов: чёрные, белые, синие и золотые(?). В них лежат наши воспоминания, значит, кубы находятся в головах людей? Они определённо играют какую-то важную роль в том ритуале, в результате которого Уильям стал испорченной душой. Кубы так же напрямую связаны с озером, они, возможно содержатся в нём. Я видел картину, на которой кубы плыли прямо по толще воды, словно рыбы. Может, я видел её во сне, но теперь я во всём этом почти уверен. Мне нужно это проверить и достать куб, иначе дальше я не продвинусь”. С теорией было покончено, пора было приступать к практике. Поднимаясь в сопровождении пса по крохотной винтовой лестнице, он всё думал об открывшейся ему тайне, что лежит в этом подвале. Похоже, в ней и состояло то самое предназначение, что было подарено ему судьбой. Сердце сжималось в груди от волнения, руки слегка тряслись, зато на лице впервые за долгое время красовалась улыбка. Теперь у него есть над чем работать, у него есть цель и смысл. Когда Альберт уходил в подвал писать свои заметки или изучал старые дедушкины книги, пытаясь понять Озеро, он чувствовал себя частью чего-то большего. Впервые он чувствовал себя нужным. На выходе из библиотеки он остановился и по привычке прислушался к шагам за дверью: весь дом ходил ходуном из-за бесконечного снования людей из комнаты в комнату, а иногда к перестукиванию каблучков по паркету присоединялся ещё и чей-нибудь возмущённый возглас. Тяжело вздохнув, Альберт нехотя открыл дверь и окунулся в пучину шума и хаоса. В такие моменты он всей душой ненавидел, что имеет так много родственников. Эмма громко перебрасывалась фразами с братом где-то на втором этаже, а Мэри в это время стучала чем-то на кухне. На этот раз его задача казалась проще, чем обычно: просто незаметно вытянуть полотенце с кухни и быстро выскользнуть из дома, желательно при этом ещё и не столкнуться с братом и сестрой. Альберт быстро юркнул за угол и принялся ждать, пока мать выйдет. Ждать долго не пришлось, потому что уже через пару минут с лестницы прозвенел девчачий голосок: – Мама, помоги застегнуть! Мэри, тяжело вздохнув, вышла из кухни, вытирая руки о фартук, и направилась наверх. Всё складывалось как нельзя лучше. Альберт перебежал в кухню и остановился на пороге. Он тут бывал редко, поэтому сначала даже сбился с толку, увидев перед собой убранство маленькой кухни. Свет сюда проникал из маленького окна над раковиной, которое было открыто настежь, чтобы весь скопившийся дым выдувало на улицу. Помимо печки, тут стоял маленький деревянный столик, на котором лежали недорезанные овощи, многочисленные шкафы и шкафчики, ящики и ящички, из которых странно пахло, а на стене висели свежие полотенца. Это ему и нужно. Мальчик схватил рукой самое большое, какое смог увидеть и пошёл было обратно на выход, но вдруг замер на месте, как вкопанный. Полотенце очень странно ощущалось в руке: мягкое и невесомое, оно было совершенно чистое и белое. Скорее всего, новое. Присмотревшись поближе, Альберт обнаружил ещё и интересный еле заметный узор, которым оно было вышито: он напоминал маленькие кубы, качающиеся на волнах. Он провёл по ним рукой, воображая, как в самом озере сверкают, словно звёзды, эти маленькие кубы, как он берёт их в руки и смотрит в них. А там – целый мир. – Альберт, ты что тут делаешь? – он вздрогнул всем телом и спрятал полотенце за спиной, сердито глянув на мать. Странно, что он даже не почувствовал её приближение. “Вот и ушёл незаметно…” – подумал он. – Тебе зачем полотенце понадобилось? – снова спросила она уже чуть мягче, вопросительно глядя то на него, то на полотенце. Ответа не последовало, Альберт только больше помрачнел и стал сверлить взглядом пол. – Ну, раз уж ты здесь, давай поговорим немного. Альберт, скажи мне честно: у тебя всë хорошо? Молчание. Мэри подошла ближе и хотела положить руку на его плечо, но в последний момент передумала и виновато отвела глаза. – Вижу, что не хорошо. Альберт, сыночек, тебе кажется, что я уделяю больше внимания твоим брату и сестре? Он как можно сильнее сжал полотенце в своей руке, но оно не думало его ранить. Оно всë ещë было мягким, чистым и белым. Альберт снова достал его и повертел в руках, стараясь изо всех сил сконцентрироваться на причудливых узорах, но не получалось. Конечно, он мог уйти прямо сейчас, но он не уходил. Теперь ему было интересно, что скажет мать в своë оправдание. – Я всë понимаю. Но и ты меня пойми, милый, я никогда не желала тебе зла, я люблю вас троих одинаково. Но на всех меня не хватает, вас трое, а я осталась одна после того, как ваш отец принял покой... Принял покой. Он ещë в детстве заметил, что Мама старательно избегала слово "умер". Ушëл, истëк, кончился, отошëл, но никак не умер. Когда говорят, что человек ушëл, подразумевается, что чисто физически он смог бы ещë вернутся, но Джеймс уже не вернëтся никогда. Он это понимал, а вот Мама, кажется, не вполне. Она будто всë ждала его, будто надеялась, что, как в предании, все мëртвые воскреснут и пойдут. И Джеймс к ней вернëтся. Но Альберт в это не верил, поэтому в церковь по воскресеньям давно уже не ходил и считал, что матери тоже стоило бы поменьше углубляться в эту мистику. – Я сама виновата во всëм этом, я знаю, но мне тоже тяжело! У всех вас такие сложные характеры, я уже никак не могу с ними сладить, делаю всë, что в моих силах, чтобы обеспечить вас, но я не могу сделать всего. Мальчик мой, я прошу тебя, не держи зла на свою больную мать, на брата и сестру. Мне больно смотреть на то, как вы ссоритесь, потому что я знаю, что я в этом виновата. Альберт, ну хоть посмотри на меня, неужели я теперь и этого не заслуживаю? Он и не думал поднять глаза. От еë тона его пронзило оцепенение, поэтому Альберт не смел даже шевельнуться. Мэри обречённо повела руками и отошла обратно к столу с овощами. Снова застучал по дереву нож. – Ты стал часто в библиотеку захаживать. Решил перебрать коллекцию дедушкиных книжек про алхимию? – казалось, по комнате прошелестел холодный ветер от еë голоса. Альберт тут же поднял глаза и испуганно глянул в спину матери. " Неужели она заметила? " – по телу прошла мелкая дрожь и закружилась голова от этой мысли. – Думал, я не замечу? Бедный мальчик, как же это я могла не уследить? – говорила она больше сама с собой, всë отрывистей стуча ножом по столу. – Альберт, ты же понимаешь, что это не шутки? Это опасная для умов ересь! Если узнаю, что ты продолжаешь таскать с полок этот дедушкин хлам, то сожгу всю библиотеку разом, ты слышишь?! – Почему? – тихо пробурчал Альберт, но этого хватило. Мать резко развернулась и пронзила его голову ледяным взглядом. – Почему? А сейчас я тебе объясню почему. Никто ведь до сих пор не знает, почему твой дражайший отец нас покинул. В госпитале говорили, что отравление, но я-то знаю. Как я могу не знать такое про своего мужа! Он тогда тоже начал эти книжки читать, да так они его заинтересовали, что по половине дня за ними, бывало, просиживал. Я-то знаю, что отравление это было как раз из-за вот этой химии. Сам он себя кончил, не ведая того; твой отец хотел жить, он любил вас! Это всë дрянная химия! Слышишь меня? Я не хочу, чтобы это же случилось ещë с кем-то. Я считаю, что всю нашу семью Бог-то именно за эту алхимию и наказал, поэтому и ты у меня такой родился... Осознав, что последнее было лишнее, Мэри снова виновато отвела взгляд, а затем и вовсе развернулась. – Какой? Какой "такой" родился?! Мэри не отвечала. – Что же ты теперь молчишь? Так бы сразу и сказала, что урод. – Озлобленно рыкнул он и быстро зашагал прочь из комнаты, пока не оказался на улице. Солнце сейчас было уже совсем летнее. В саду распускались яркими цветастыми точками первые плоды трудов Эммы, деревья уже совсем наполнились жизнью и шумели свежей только возросшей кроной, а трава под ногами была полна холодной росы. Только вот Альберт общего настроя не разделял и брëл по тропинке тяжелой и отрывистой походкой, склонив вниз полную мрачных мыслей голову. Вокруг него по деревьям и древним булыжникам полз разноцветный мох, поднималась к Солнцу молодая трава, вокруг него зарождалась новая жизнь, а он всë брëл и думал: " Такой родился. Уж какой есть, вот пусть она теперь сидит и мучается от того, что она мать урода. Заслужила. Всë хорошее для Эммы и Самюэля – будущее семьи! Пусть бы они все уже окончательно забыли, что я существую и оставили меня одного, мне так было бы даже легче. Никто бы не стал мешать проводить опыты, не путался под ногами и не отвлекал своими глупыми ничтожными разговорами!" – Альберт со злости пнул камень, и он с глухим стуком впечатался в стол дерева. "Да чтоб они все сдохли. Живут свои муравьиные жизни, не зная, что на самом деле происходит вокруг, но почему-то думают, что что-то здесь решают! Глупцы! Нет, самое страшное тут даже не то, что не знают, но они и не хотят узнать! И после этого они думают, что их мнение для меня что-то значит? Да мне вообще всё равно! И уродом меня называют только потому, что сами в душонках своих уроды!" Впереди показался каменистый берег озера. Альберт на всю жизнь запомнил, как стоял тогда на этом берегу и смотрел на завораживающую зеркальную гладь. Тогда на озере стоял полный штиль, что было даже странно для такого узкого пространства, зажатого между горами. Казалось, по этой воде можно было запросто встать и пойти. А ведь до Отеля отсюда всего метров сто, а может даже и меньше, вот он – стоит совсем рядом! Протянешь руку и сможешь достать его, как статуэтку с полки. Солнце светило так ярко, но в тени деревьев всë ещë держалась приятная прохлада. Всë вокруг так хорошо, нарочито хорошо. Но на душе тоже вдруг стало совсем спокойно, будто и там в конце концов воцарился штиль. Он прошëл к самой воде и взглянул на своë отражение. " И чего я ожидал? Всë так же плохо... " И пнул гладь воды носком ботинка, разметав кучу брызг. Нет времени думать о таких пустяках, впереди его ждало первое знакомство с самим Озером. Примет ли оно его? Что ему скажет? Он со страхом глянул на воду. А ведь день сегодня такой хороший, никто и не заметит, что его долго нет. Никто не придëт к нему на помощь. Но нужно было попробовать. А вдруг он сможет найти там кубы? Не проверишь – не узнаешь. Но вот только не нырять же ему в воду в пиджаке и рубашке? Мокрая одежда отвратительно липнет к телу, а от холодного ветра он и вовсе может тут продрогнуть. А болеть сейчас никак нельзя. " Вот бы можно было нырнуть и никогда больше не всплывать..." – пронеслась одинокая мысль в его голове. И всë таки, одежду придётся оставить на берегу вместе с полотенцем. "А вдруг Эмма и Самюэль смотрят?" Глупости. Их здесь быть не может, они всë утро спешно куда-то собираются, им сейчас не до него. Но Альберт всë же обернулся и прислушался. Никого. Только он и Озеро. Но всë равно казалось, что они где-то тут, что они в самый ненужный момент выскочат из кустов и увидят его... таким. Нужно решаться. Какими-то нервозными отрывистыми движениями он снял пиджак и застыл. Как же глупо он сейчас выглядит. А за спиной всë казалось, что шелестит трава под чьими-то твёрдыми шагами. Зажмурившись и задержав дыхание, он принялся судорожно расстёгивать рубашку, желая уже быстрее с этим покончить. Всë его лицо и уши покрылись красными пятнами, то ли от смущения, то ли от лихорадки, кто тут уже разберёт. Готово, просто зашёл и вышел – ничего сложного. Главное – сделать это быстро, не думать, просто идти вперёд. Альберт шагнул в воду, не размыкая глаз. Для купания было ещё рано, вода в озере была настолько холодная, что у него начали неметь ноги, но юношу это не остановило. Открыл глаза он только тогда, когда был по пояс в ледяной воде. Его начинало немного трясти от холода, а ноги свои он и вовсе уже не чувствовал, будто под ним не было дна. Нужно было действовать. В очередной раз преодолев себя, он бросился бежать. Пробежал он недолго, всего пару метров, прежде чем поскользнулся на гладком камне и полностью погрузился под воду. Сначала его будто обдало кипятком, а затем мороз медленно начал растекаться по всему телу. Холод обступил его со всех сторон, он давил на голову, сжимал его лёгкие, заставляя выпустить весь оставшийся воздух. Когда Альберт, наконец, смог немного разлепить глаза, он увидел перед собой лишь тёмную водную гладь, похожую на ночное небо. Вокруг не было ничего, только мерцали где-то вдалеке белые яркие точки, похожие на созвездия. Вместо дна под ногами виднелась беспросветная тёмная яма, от которой ввысь тянулись чёрные, как смоль, ветки деревьев. То ли от холодной воды, то ли от этой непостижимой могущественной красоты, у Альберта перехватило дух. Он не смел шевельнуть даже пальцем, боясь нарушить царившее тут вековое спокойствие. Если всё это окажется в итоге сном, то он не хотел просыпаться. Сердце стучало медленно и тихо, он на секунду закрыл глаза, позволяя Озеру проникнуть сквозь его кожу, сквозь грудную клетку, чтобы оно заполнило его до краёв. Он плавно падал вниз, отдаляясь от мерцающих звёзд, прямо в тёмную бездну. Когда он, всё же, решил открыть глаза, вместо звёзд он увидел мерцающие голодным огнём глаза испорченных душ. Белые глаза пронизывали его, они его ждали, как охотник ждёт в укрытии, когда доверчивая жертва подойдёт слишком близко. Бездна тянула к нему руки, звала к себе и, кажется, с каждой секундой становилась всё ближе. Чёрный провал расползался во все стороны с пугающей быстротой, а белые глаза смотрели на него всё голоднее. Озеро больше не казалось ему таким мирным и спокойным. Альберт вскрикнул от страха, но вместо звука выпустил лишь столб пузырей. Что было сил, в припадке какой-то животной ярости он замолотил руками и ногами, чтобы всплыть. Но манящая светло-голубая поверхность воды была уже слишком далеко. Сердце истерично забилось в рёбра, а глаза округлились от ужаса, когда он почувствовал, что что-то проскользнуло по его ноге. Он не может умереть сейчас, после всего того, что он увидел! Альберт вцепился глазами в сверкающую поверхность воды: он уже видел, как на ней сверкают и переливаются блики от Солнца, она стала немного ближе, но бездна всё ещё дышала ему в спину, она была совсем рядом. Холод ужасно сковывал мышцы, силы были уже на исходе, как и воздух в лёгких, но нужно было продолжать. Грести вверх, чтобы выжить. А вокруг равнодушно сверкали огоньки звёзд, Озеро было мертвецки спокойно. Лёгкие сжались из-за отсутствия воздуха, а он всё плыл и плыл вверх. В носу стоял отвратительный запах крови, но он плыл вверх. Пока ещё рано ему прощаться с этой жизнью. Максимально приблизившись к поверхности, он одним мощным рывком выпрыгнул из воды и жадно вдохнул ртом воздух. Какое же облегчение он испытал, когда ноги мягко приземлились на приятное песчаное дно, и больше не было никакой бездны, никаких цепких рук. На дрожащих ногах он поковылял к берегу, где обессиленно упал на полотенце и закрыл глаза. Никакой бездны, никаких звёзд под водой отсюда не было видно, неужели ему всё это лишь причудилось? О нет, сейчас он точно был уверен в том, что всё это взаправду. Альберт не мог это объяснить, но это только подогревало его интерес. Именно сейчас, лёжа с закрытыми глазами под лучами яркого Солнца, успев только кое-как натянуть штаны, прокручивая раз за разом всё то, что с ним только что произошло – именно сейчас он был самым счастливым человеком на планете. Он думал, что никакое из событий прошлого и будущего никогда уже не затмит это – его первый эксперимент и счастье, которое он нашёл. После возвращения он обязательно опишет “феномен номер 4”, но пока что можно было просто лечь и отдохнуть.

* * *

– Мне, всё же, очень нравится это место. – Рад слышать, Генри. Сейчас вся молодёжь стремится в город, поближе к шумихе, к пыли и людям. Вот так уезжают туда и теряются совсем в этом городе. Я и тебя уже давно не видел. – Да, простите, пожалуйста, что не приезжал. Агентство требует много сил и времени, а ехать до вас, всё же, далеко… – Вот об этом я и говорю: дела-дела, у всех у вас в городе дела. И ни для чего эти города не годятся, кроме как для того, чтобы работать, сидя на стуле или обсуждать политику и финансы в ресторанах – он брезгливо фыркнул. – Ни за какие деньги бы туда не вернулся. – Ну не скажите, в городе много новых возможностей, а в столице так тем более: можно учиться, зарабатывать, знакомиться всё время с новыми людьми! Да и это ведь хорошо, когда дела есть: есть дела – значит есть прибыль. – Эх, Генри, прибыль – это ж понятие не постоянное, вот прогорит бизнес – останешься ни с чем на улице, никто тебе не поможет, зато в городе! Город – жесткое и мрачное место, где людей настолько много, что всем на всех всё равно. Там души никакой нет, не то, что здесь. – А у Озера душа, значит, есть? – Конечно есть, Генри! Не усмехайся, это действительно так. Место тут уникальное, существующее по каким-то законам природы. Вот я считаю, что природа рассудит справедливее и правильнее любого человека, в ней существует такой баланс, при котором никто не будет обделён, всем всего хватит, а ежели не хватит, природа придумает что-то другое! Это тебе не город, где на человека всем уже давно плевать. Люди в городах уже давно сделались равнодушными и безучастными. Все думают именно что о прибыли, о том, чтобы связей навести, да желудки себе набить поплотнее. Человек покрупнее всегда будет использовать человека поменьше, ездить на нём, как на осле, и ничего ему за это не будет. – Так это всё уже давно в прошлом, дядя, наступил новый век, а ним и новые порядки. Сейчас все говорят, что двадцатый век пройдёт под знаменем homo libero – сокращение рабочих часов, механизация производства и свобода человеческого разума! Неужто вы не слышали? – Либеро-либеро… От этого вашего либеро человек только злее становится, вот что – проворчал он и как-то особенно грустно вздохнул. – Говоришь сейчас прямо как Самюэль. Он вот тоже карьерист тот ещё, всё время стремился состояние сколотить, да и уехать отсюда, но почему-то остался. – Вы, кстати, почти ничего про него не рассказали до сих пор. Что с ним? – О, про него дальше много слов будет. Не все из которых будут приятными. Ты, кстати, заметил, что у нас тут не совсем обычная глушь: сейчас такой сезон, что тут и там всякие сэры в костюмчиках расхаживают, головами всем кивают, как вон тот – он взглядом указал на аккуратного джентльмена в дорожном пиджаке и шляпе, который медленно и важно прохаживался по дороге возле домов, с любопытством озираясь по сторонам. – Ты смотри, наверняка место для дачи присматривает. – Дача? Это же прекрасная идея! Когда агентство начнёт приносить стабильный доход, обязательно куплю здесь дачу. – Да, на такой даче не заскучаешь. У нас тут много таких пижонов собирается, в основном это владельцы местных отелей и фабрик, а бывают и просто чьи-то богатенькие дети. У нас как раз где-то к середине мая первые такие дачники объявляются. Смешно, конечно, иногда за ними наблюдать, они для нас всё равно здесь чужие, так называемое “озёрное общество”. – А Вандербумы тоже были их частью? – Старались быть, они же из знатного рода, в конце концов! Вообще, денег у них тогда водилось немного, но об этом почти никто не знал – они на удивление твёрдо держали лицо.

* * *

Солнце ярко светило над красивым цветущим садом возле поместья. Сейчас уже ничего не напоминало о том, что всего пару лет назад он был абсолютно пуст, не считая одиноко стоявшего дерева, которое с каждым годом всё разрасталось. Возле забора ровными рядами стояли гиацинты: цветки у них совсем мелкие, они ещё только набирают цвет, но в воздухе уже витает сладкий медовый аромат. Вот, рядом с ними, стоит небольшая клумба с тюльпанами, они цветут ранней весной, поэтому цветков осталось не так много. Всюду пестрели незабудки и одуванчики; все говорят, что их нужно вырывать, чтобы они не отнимали воду у других растений, но Эмма и не думала этого делать. Пусть яркие жёлтые солнышки украшают монотонный газон, добавляя ярких акцентов пёстрой цветочной композиции. Воздух дышал летом, а от него всё внутри наполняется предвкушением долгой и счастливой поры, в которой есть солнце, мягкая и прохладная трава и тихая гладь озера. Как бы ей сейчас хотелось, чтобы этот май никогда не заканчивался, чтобы вечно росли цветы, пели над головой птицы, и чтобы она навечно осталась такой счастливой, как сейчас. Её многолетние труды, наконец, начали приносить плоды: сад зацвёл, заискрился огнями бутонов, а от этого и на душе вдруг стало совсем хорошо. Посреди сада в горшках стоят несколько цветков, не похожих на остальные. Эти Эмма вывела сама и поэтому не упускала ни единой возможности лишний раз обойти их со всех сторон, внимательно осмотреть каждый лепесток и стебель и с гордым выражением лица продекларировать, что все образцы удачно прижились, цветут и радуются жизни. Её цветы выросли уже совсем большими, уже давно пришла пора возвращать их в землю, но она всё не решалась. Стенки горшка давят на корни, путают их, но Эмма находила всё новые причины перенести высадку образцов. А вдруг им будет холодно? Вдруг под слоем согретой солнцем травы таится мёрзлая холодная почва, которую корни не смогут пробить? А вдруг прямо под их домом потекут подземные воды? Это не такая уж и редкость вблизи рек и озёр… Вдруг дерево отберёт у её бедных цветов все соки и они завянут без еды? Глупости, но ей всё равно было страшно. Мороз бежал по коже при одной мысли о том, что она может их потерять; эти хрупкие создания были для неё словно самые родные и близкие люди. Вот и сегодня четыре цветка так и остались сидеть в горшках после очередного осмотра на предмет паразитов. Эмма поднялась, оттряхнула запачканные в земле руки и подошла к дереву. Под ним уже несколько дней рос какой-то странный сорняк, стебель и листья которого были значительно темнее обычной травы, да ещё и были утыканы небольшими шипами. Она нахмурилась и разочарованно свела губы. Эмма надеялась, что из него вырастет красивый цветок, а не какой-то тёмный шипастый сорняк. Композиция была нарушена, цветовая палитра совсем не приемлет такого жуткого и грязного оттенка, поэтому выход оставался только один – немедленно вырвать и поскорее о нём забыть. Один рывок, второй, а надоедливый сорняк всё не поддаётся. Она начала копать землю руками, но корень уходил в землю всё глубже и тянулся куда-то вбок, в сторону дерева. С таким ей ещё не приходилось работать, это странно, но до жути интересно. – Эмма! – над её головой прозвенел голос матери. Нужно было решить что-то с сорняком. Может, пока что корень просто обрезать? – Эмма, ты меня слышишь? Но тогда не получится изучить его структуру! Тогда лучше пока что оставить его в покое, а потом вернуться с инструментами. – Эмма, ты там, что, опять в земле возишься? Бегом домой, а то Самюэль уйдёт без тебя! Она будто мгновенно вернулась в сознание. Со всеми этими сорняками она совсем забыла о том, что сегодня они были приглашены на свой первый самостоятельный ужин. Они с братом давно об этом мечтали, особенно Самюэль, который с самого утра что-то бубнил себе под нос и вёл себя нарочито манерно, даже упрекнул Эмму за завтраком в том, что она вилку положила не с той стороны. За что в ответ закономерно получил высунутый язык и уязвлённое чувство собственного достоинства. Удивительно, как она могла о таком забыть! Её появление на пороге дома тут же ознаменовалось испуганным вздохом матери: – Господи, что это за ужас?! – воскликнула она, указав на запачканное в земле домашнее платье Эммы. – Ты опять мне весь сад перерыла? Пока Мэри атаковала её взволнованными причитаниями, голову Эммы уже полностью заполнили мысли о предстоящем ужине, танцах, прекрасной музыке и красиво одетых людях. – Ой, а ногти! Ты посмотри, они чёрные, как у крестьянки! Боже мой, Эмма, ну что за свинство, я тебе уже не первый раз говорю, что настоящая леди никогда не должна заниматься такой грязной работой, пожалей свои руки! – Она брезгливо вздрогнула и отпустила руки дочери. – Аж смотреть противно! – Мама, уже три часа, Эмма не успеет собраться. – Буркнул вошедший в коридор Самюэль. – Господи, Эмма, уже три часа! Бегом в ванную, а то опоздаете, а мне ещё за вас краснеть потом… И она ушла, оставив Мэри взволнованно ждать в коридоре. А перед глазами уже менуэты, па, шелест пышных юбок, тихий смех, прикрытый веером, и важное выражение лица брата, с которым он говорит ей “Ты слишком долго собираешься, мы из-за тебя опоздаем!”. – “По этикету дама вполне может немного задержаться, в этом нет ничего такого!” А в ответ лишь простое совершенно мальчишеское фырканье со словами: – “Какая из тебя дама…» И вот, уже весь дом заходил под её ногами, когда она бежала из одной комнаты в другую, то с набором шпилек в руках, то застёгивая непослушный замок на отутюженном платье. Теперь перед глазами мелькали баночки с пудрой, кисти, расчёски и платки, пока она, наконец, не была готова. Она торжественно и беззвучно спустилась по скрипучей лестнице вниз, на первый этаж. Её шаги не ощущались, будто она и вовсе не касалась земли. На ней сияло парадное бледно-голубое платье с кружевным вырезом, подвязанное лентой чуть выше талии. На открытой ключице сияло небольшое ожерелье из мелких жемчужин, рукава были короткие, но пышные, похожие на маленькие крылья, а золотистые волосы с вплетёнными лентами были заплетены в косу и аккуратно обёрнуты вокруг головы, словно ангельский нимб. Спустилась совсем не та Эмма, которая могла с шумом нестись по коридорам, копаться в земле в поисках вредоносных червей и громко смеяться, рассказывая очередную глупость. О нет, этой Эмме душой будто уже было за двадцать, хотя прелестное аккуратное личико дышало ещё совсем детской светлой невинностью. Настала пора идти. Солнце пускало огненные искры в еë волосах, когда они шли вниз по склону. Одни, без матери и Альберта. Самюэль, который ещё у порога быстрее рвался вперёд, сейчас нервозно оглядывался по сторонам. Она посмотрела на него и улыбнулась, он улыбнулся в ответ. Эмма сжала руку брата, он сжал в ответ, даже больше инстинктивно, не поддаваясь мучительному разуму. Разум твердил, что ты мужчина, а стучащее в груди сердце говорило, что и мужчине иногда может быть страшно. Эмме страшно хотелось с ним заговорить, тишина, повисшая между ними, неприятно давила на голову, но она держалась. Что бы они ни сказала, Самюэль всегда отвечал, что и так это знает. Самюэля она не могла ничему научить; несмотря на юный возраст, он был достаточно умён, чтобы понимать, что значит быть самостоятельным, но ещё слишком мал, чтобы осознать это в полной мере. Они теперь уже почти взрослые, с этого момента на его плечи ляжет наследство отца, которое вот уже 13 лет тонуло в убытках, ответственность за свою собственную жизнь и за жизни всех его родственников. Неплохая ноша для шестнадцатилетнего мальчика? А Самюэль не жаловался, это не было в его привычке, но это совершенно не значит, что ему не было тогда страшно. Они так и продолжали идти в полном молчании, держась за руки, потому что оба понимали, что слова тут совершенно не нужны. А впереди уже виднелись зажжённые огни фонарей на пристани и богато украшенный дом с большими окнами – дом, в котором сегодня случится званный ужин.