Корни

      Снежинки падали на белую зимнюю накидку, ресницы и довольно неказистую и явно ношенную шапку, которую такая же белоснежная девочка раздражённо пыталась удержать в наиболее удачном положении. По её мнению. Ей казалось, что окружающие люди смотрят ей вслед, и ей хотелось выглядеть при них элегантной и равнодушной. Хотя ей было совершенно не всё равно. Особенно не всё равно на эту ужасную ношенную шапку. В руке она крепко сжала сумку с продуктами, которые нужно было ещё донести до дома. Вообще, было бы гораздо легче, если она перебросит её через плечо, но мама сказала, что сумки таким образом носят только оборванцы.       “Ну, ничего, переброшу, когда зайду за гору” – твёрдо подумала Эмма.       Тяжёлая задача – нести увесистую сумку и стараться сохранить равнодушное лицо! Но мама говорит, что она должна стараться ради семьи. Так как когда-нибудь Эмме придётся покинуть эту семью со своим новым мужем, нужно постараться стать максимально полезной сейчас. При мысли о муже и расставании с семьёй она хотела болезненно поморщиться, но вовремя вспомнила, что нужно держать лицо. Ручка тканевой сумки начинала натирать уже через варежку. Эмма не хотела покидать свою семью. Но разочаровывать маму тоже совсем не хотелось, тем более, второй раз…       Она настолько сильно задумалась, что чуть не врезалась в грузного черноволосого мужчину, который непринуждённо шёл ей навстречу. Она считала, что он ужасно похож на какого-нибудь американского фермера, даже странно, что на деле он им не являлся.       – Доброго дня, маленькая мисс, куда вы так спешите? – Обратился он к ней с добродушной улыбкой на лице, но от цепкого взгляда девочки не ускользнула тяжёлая грусть в его глазах. Повезло, что он был другом их семьи, поэтому с ним можно было никем не притворяться.       – Домой. Нам нужно готовиться к Рождеству! – Эмма мягко улыбнулась, создавая в голове картину красиво украшенного дома, вкусной еды и наряженной ёлки, сверкающей от обилия свечей и игрушек. Рождество было любимым праздником их семьи, потому что можно было отвлечься от окружающих забот и погрузиться в атмосферу праздника и волшебства. Тем более, на Рождество им всегда дарили подарки, в отличие от других праздников.       – Это хорошо. Тебе помочь донести сумки?       Девочка немного нахмурилась и шмыгнула замерзающим носом.       – Нет, Мама запрещает. А вы куда идёте?       – Я-то? Да так, захотелось воздухом подышать. – Мужчина отвернул голову и как-то торопливо протёр рукой глаза. – Слушай, я тут вам небольшой презент собрал. Ну, по случаю Рождества.       Он протянул вперёд красиво перевязанный мешок, сам по себе уже привлекающий внимание, потому что ткань его была какой-то мягкой и дорогой. Из такой бы платья шить, а не мешки.        – Простите… – Немного испуганно пробормотала она. Эмме всегда было очень тяжело отказывать людям, особенно таким вежливым. – Но Мама не позволяет нам брать что-то от других людей. Я не могу взять это от вас.       – Как так, не сможешь взять?       – Мама запрещает. Простите, пожалуйста…       – Ну, это никуда не годится. И почему же твоя мама это запрещает?       – Она не хочет, чтобы мы смотрелись со стороны, как оборванцы, которым нужны подачки от остальных. – Пробубнила Эмма больше себе под нос, уже окончательно устыдившись того, что вообще решила открыть рот для ответа. А ведь Мама говорила молчать в случае таких курьёзных вопросов.       – Понятно. А ты можешь…? – Его быстро перебили.       – Но вы не слушайте меня, пожалуйста. Я много всяких глупостей говорю. Мне уже пора.       – Постой, Эмма! Ну как же так, я обратно в дом подарок не понесу… слушай, а помнишь ты давеча была у меня, помогала дочкину комнату разбирать. Я ж тогда тебе и не заплатил ничего.       Эмма испуганно оглянулась, но теперь приняла протянутый мешок.       – Что вы, не стоит…       – Скажешь Маменьке своей, что за ту работу и получила вознаграждение!       Некоторое время она ещё колебалась. Голубые глазки быстро бегали от мешка до перевала и обратно, иногда особенно заостряя внимание на добром и грустном лице "американского фермера". Ей было даже жаль его, она понимала, что ему, должно быть, очень обидно, что она так категорично отказывается от подарка. Отказ она бы себе уже не простила.       Девочка с благодарностью взглянула ему в глаза и улыбнулась. Конечно, она понимала, что такая отговорка вряд ли сумеет успокоить матушку, но и отказать она уже не могла. К тому же, ей уже до смерти было интересно, что лежит в этом мешке. Стараясь много не думать об этом, она скорее взяла в свободную руку мешок, а другой аккуратно поправила сумку с продуктами.       – Ладно, тогда я пойду.       – Стой, так он же тяжёлый, давай я помогу тебе донести хотя бы до перевала?       – Нет-нет, не стоит, я сама. – Твёрдо сказала Эмма и для пущей убедительности сделала несколько шагов дальше в сторону большого снежного перевала. Вдруг, остановилась, в её голове будто что-то вспыхнуло… она забыла поблагодарить! Сорвавшись с места, она подбежала обратно к нему и поклонилась, сказав напоследок:       – Спасибо, сэр!       – Обращайтесь. **             – Холодает уже…– задумчиво протянул он. – Ещё полмесяца и уже не сможем вот так на крыльце сидеть. Лето кончается, Генри, начинается долгая осень. Скоро Ржавое озеро закроется от туристов до зимы, и все начнут коротать время в домах.       – Может, действительно стоит переехать сюда…       – Да скучно тут тебе будет. Ты ещё молодой, тебе гулять захочется, а тут и развернуться негде: деревня деревней.       – Не захочется. В городе совершенно скучно и однообразно, а тут...       – А тут, значит, не однообразно?       – Ну что же вы, тут природа вокруг! Как природа может быть однообразной? – произнёс Генри, поэтично разведя руками.       – Поверь мне, ещё как может. Для нас единственной переменой такого однообразия как раз и являются такие туристы как ты, Генри. Ну, или такие интересные личности, как Вандербумы. В последние пару лет они всë время не давали нам спокойно жить.       – Да? И как же?       – Долгая история... Тем более, я тебе ещё не всë рассказал.       – Да, вы остановились там, где говорили что-то про Эмму.       Дядя опустил глаза и тяжело вздохнул. Вся его крупная фигура на секунду вдруг сделалась слабой и будто потяжелела в несколько раз. Генри это заметил:       – Что-то вы погрустнели...       – Жаль мне еë просто, до слëз жалко. Как вспомню, через что этой бедной девочке пришлось пройти, так сразу мороз по коже идёт... Ох, мне теперь кажется, я тебя порядком утомил своим унылым рассказом. Ты прости, я как-то даже сам разошëлся слишком...       Его глаза, усиленно высматривавшие что-то в полу, теперь поднялись на Генри. В них было столько глубокой тоски, что у Генри кольнуло сердце.       – Если ты хочешь, мы можем...       – Рассказывайте, дядя. – Решительно сказал он и положил руку на его плечо.       На лице пожилого человека, наконец, появилась лёгкая улыбка. **             Тëплые ботинки из вяленой шерсти довольно легко скользили. Зимой Эмме больше всего нравилось вот так скользить по прозрачному льду и представлять, будто она катится на коньках. Нравилось своровать из кухни мешок из под картофеля, а лучше – деревянную доску, и нестись на ней бешеной скоростью вниз с какого-нибудь холма. Самюэль всегда умел находить самые лучшие холмы: сначала быстрый чуть ли не отвесный спуск для набора скорости, затем небольшой трамплин, на котором можно подпрыгнуть очень высоко, а потом плавный проезд до полной остановки. Жаль только, что в последнее время Мама стала к этому строже относиться и уже не разрешает ей кататься с большинства тех холмов, которые они с братом нашли. Зато всегда можно пройтись по глади замёрзшего озера, разгрести варежками колючий снег и попытаться найти застрявшие подо льдом пузыри или выцарапать на нём послание в будущее.       Эмма шла осторожно и медленно, две тяжёлых сумки с каждой минутой всë сильнее давили её вниз, с таким грузом гораздо сложнее держать на льду равновесие, но если она упадёт, то может разбить стеклянную бутыль с молоком. В своей голове она представляла, как идëт по канату на огромной высоте, балансируя между жизнью и смертью. Она даже хотела развести по сторонам руки с сумками, как это делают акробаты в цирке, но груз оказался слишком тяжёлым. Идти и не отвлекаться. Но вот проблема: чем больше девочка старалась не отвлекаться, тем лишь сильнее уходила в свои мысли и даже не заметила торчащий изо льда камень. Запнувшись, она резко подалась вперёд, затем право и, испуганно вздохнув из-за того, что сумка вдруг начала перевешивать, снова приняла устойчивое положение. На этот раз пронесло.       Снежный перевал, покрытый деревьями и кустарниками, был уже позади. Он отделял дом Вандербумов от основной деревни, он же, в целом, отделял и их семейный круг от других людей. Эмме всегда казалось невероятно странным, что никто и не думал строить свой дом рядом с ними, хотя она очень этого хотела. По вечерам, смотря на пустые заснеженные склоны, она представляла, как где-то там зажжëтся тëплый жëлтый свет в чëрном силуэте дома, и там из окна тоже кто-то будет смотреть. И в этом доме тоже обязательно будет жить какая-нибудь хорошенькая девочка еë возраста, с которой они непременно подружатся и станут неразлучны. А пока из их окна был виден только большой белый замок, именуемый в деревне Отелем, но вот только никто в этом отеле не останавливается, говорят, что он всегда закрыт или вообще заброшен. Но Эмма была готова с кем угодно поспорить, что пару раз видела, как в окнах Отеля загорался свет. Конечно, она была уверена, что он обитаем, и однажды она придëт туда на какой-нибудь праздничный бал.       Вот и сам Отель, наконец, был прямо перед глазами. Эмма аккуратно поставила сумки на лëд и снова стала изо всех сил всматриваться в тëмные окна, потирая раскрасневшиеся ладони. Нет, с такого расстояния она точно ничего не увидит, но ближе подходить было строго запрещено. Мама с самого детства пугала их, говоря, что в этом заброшенном замке теперь живут культисты-убийцы, последователи тех, которые жили на этом острове до строительства Отеля. Конечно, Эмма не сильно в это верила, но всë равно боялась подходить слишком близко.       Но нужно было продолжать путь дальше, пока нос не отпал от жуткого ветра, который всегда почему-то дует от воды. Их светло-синий дом был уже виден на склоне небольшой горы. Отсюда он казался таким милым и игрушечным, а светло-голубые стены сливались с таким же склоном горы.       "Это нужно зарисовать... " – подумала она, подхватывая сумки и уже вступая на берег.       Ещё немного помелькав между толстых стволов деревьев, стерев выступивший на лбу пот и переведя дыхание от стремительного подъёма, она оказалась наверху, прямо на пороге дома. Она немного потопталась на крыльце, отряхнула накидку от снега и постучала в тяжёлую дверь. Открыл Самюэль, он же помог отнести тяжёлые сумки в зал, не сдержавшись от очередного комментария:       – Ты купила нам два мешка кирпичей? Кажется, Мама не давала тебе так много денег...       Эмма продолжительно вздохнула, но решила не отвечать, всë равно сейчас придётся объясняться перед мамой.       – Эмма, что это? – в зале Мэри встретила еë прямым вопросом.       В руках она держала тот самый мешок из приятной на ощупь ткани. Глаза Мэри смотрели строго и серьёзно, но сама она ещё не была так напряжена. Наверное, ждала еë оправдание. Самюэль тоже ждал, он с интересом поглядывал на разворачивающийся спектакль, выискивая нужный момент, чтобы выкрасть со стола что-то из сладкого.       – Это мешок с продуктами. – Кажется, девочка уже была страшно растеряна.       – Это я понимаю. Но откуда он у тебя? Я не говорила тебе покупать столько.       – Я не знаю… – Теперь она совсем растерялась. Версия с вознаграждением, которая ещё во время подъёма на холм казалась ей прекрасным оправданием, сейчас звучала совершенно глупо и неправильно. Она хотела сказать что-то ещё, но не смогла.       Эмма поспешно отвела глаза и сжала пальцы рук. Такие разговоры каждый раз давались ей очень тяжело, вот и сейчас сердце в груди тревожно стукало, а голос будто застрял комом в горле. Она совсем не умела врать. Мэри осторожно поставила мешок на стол и подошла к ней.       – Скажи честно: это опять он подарил?       Не в силах говорить, девочка лишь покачала головой.       – Эмма, ты помнишь, что я тебе говорила?       – Помню… – Она была не в силах оторвать глаза от пола.       – Тогда почему ты взяла этот мешок? – Ответа на этот вопрос не последовало, поэтому Мэри продолжила. – Что он тебе говорил, когда предлагал его? Говорил, что мы нуждаемся в еде, или что нам нужна его помощь? Не слушай его, Эмма, ты должна иметь свою голову на плечах, ты должна учиться обходиться со всем этим сама. Мы не бедняки: у нас есть дом, есть деньги, чтобы жить нормальную жизнь, и нам не нужны подачки. Ты вообще задумывалась, что о нас остальные подумают, увидев, как ты таскаешь в дом мешки с едой, тем более от него… что они подумают обо мне?       Слёзы потекли из глаз сами собой. Эмма усиленно стала всматриваться в потолок, чтобы слёзы закатились обратно в глаза, но это не помогло. Ужасно стыдно было из-за того, что Самюэль на всё это смотрит из-за стола, от стыда ей хотелось закрыть лицо руками и убежать на улицу, ночевать на морозе, лишь бы только не смотреть матери в глаза. Плечи уже начинали трястись, слёзы капали на воротник, но Эмма до последнего старалась держать лицо.       – И чего ты сейчас плачешь? Слезами делу не поможешь, Эмма. Прекращай эту истерику.       Больше держаться она не могла. Изо рта вырвался тихий всхлип, затем второй, и вскоре уже ничего не могло остановить громкий плач. Она упала на колени, схватила руками подол материнского платья и зарыла в нём своё лицо, продолжая повторять:       – Пожалуйста, прости меня, мамочка, я больше никогда так не сделаю, больше ничего не возьму, прости меня…       У Мэри больно кольнуло сердце. Ей самой сейчас хотелось сесть и заплакать от своего унылого положения, она одна, а детей было трое. И всех троих она любила одинаково сильно, поэтому не могла быть так строга с ними. Сердце бы не выдержало. Она взяла руки Эммы в свои и всё же отняла их от подола, но девочка продолжала всхлипывать, уткнувшись в материнский живот.       – Ну всё, хватит… прекрати, прошу тебя, Эмма! Я не злюсь на тебя, я не могу на тебя злиться.       – Прощаешь?       – Когда мы пойдём в церковь, при всех верни ему этот мешок, ладно?       – Ты прощаешь меня?       –… Прощаю.       – Хорошо, я отнесу его обратно. – Сказала она и отстранилась от матери. Хоть тон Эммы был похож на тон обречённого каторжника, на душе ей стало немного легче от того, что Мама её простила.       – Сколько здесь всего! – резко ворвался в их диалог радостный голос Самюэля, который тем временем уже разворошил заветный мешок и доставал оттуда редкие угощения, одно за другим.       – Самюэль, сложи всё это обратно. Мы не оставим это у нас дома.       Но он будто даже не услышал её.       – Тут яблоки, сыр, даже апельсин есть, Мама!       – Самюэль! – Мэри уже недовольно глянула на него.       Но тут, вместо того, чтобы обратить на неё внимание, мальчик вдруг широко улыбнулся и запрыгал от радости вокруг стола. Он достал из мешка свёрток и спешил продемонстрировать его матери и сестре.       – Это конфеты! Он положил нам конфеты!       – Положи на место.       – Нет, мы с Эммой хотим, чтобы у нас дома было полно праздничной еды и подарков! Сама ты вряд ли позволила нам всё это купить, а сейчас, благодаря ему, мы можем даже не тратить таких больших денег.       Мэри подошла к сыну и попыталась вырвать из его рук мешок, но Самюэль ловко извернулся, закрыв его спиной, и перебежал ближе к сестре, спрятав мешок за её спиной.       – Мама, я же не один так считаю! Вот, Эмма тоже очень сильно хочет, чтобы у нас было по-настоящему счастливое Рождество с кучей вкусной еды! – он аккуратно ткнул растерянную Эмму локтем, чтобы она его поддержала.       – Да! – проронила Эмма сквозь стоявшие в горле слёзы. Самюэлю этого уже было достаточно       – Ну, вот видишь! Что плохого произойдёт, если мы оставим этот мешок? Ничего! А так мы хоть поедим вкусных конфет. – Он демонстративно вытащил из мешка одну конфету, развернул вкусно шуршащий бумажный фантик и быстро закинул конфету в рот.       – Самюэль!       – Ну пожалуйста! – протянул он и снова ткнул Эмму локтем.       – Пожалуйста, Мама! – поспешно протараторила она.       Мэри тяжело вздохнула. Была у Самюэля одна интересная черта: в спорах, особенно когда чувствовал, что вряд ли сможет настоять на своём, он часто любит говорить в общем числе. Не я хочу, а мы хотим. Из-за этого у собеседника создаётся впечатление, что он остался в меньшинстве, а у самого мальчика – чувство хоть какой-то опоры и уверенность в своей правоте. Самюэль уже в столь юном возрасте мог прекрасно вести диалог, умел подгадывать, что нужно сказать человеку, чтобы он согласился. Началось это ровно с того момента, как он впервые услышал эту фразу – “ мнение большинства решает ”. И так ему понравилась эта фраза, что он сначала перенёс её в компанию своих друзей, а затем и домой. Первые пару раз это действительно работало, но затем Мама научилась парировать её тем, что в семье их, вообще-то, четверо, поэтому он не может быть уверен в том, что на его стороне большинство, пока не опросит всех. Для него это было весомым аргументом, поэтому приходилось уходить с грузом поражения, бурча под нос проклятия в адрес Альберта, к мнению которого он даже и не собирался прислушиваться. Как ему казалось, его, Мамы и Эммы вполне хватало. А иногда вообще можно было бы обойтись даже без Эммы, если она начинала плакать. Но ничего не поделать – семья есть семья.       – Ладно-ладно, делайте уже, что хотите. Только не кричите так громко, голова уже болит от ваших выходок. Отданный Самюэлем мешок она поставила на середину стола и пошла к выходу из кухни.       – Но только чтобы это было последнее, что вы тащите в дом, понятно?       – Понятно!       Убедившись в том, что до детей дошли её слова, она вышла из кухни и направилась наверх, потирая разболевшийся висок. **       Морозный воздух был мутным и неподвижным. Сквозь низкое серое небо кое-как пробивалось Солнце, больше походившее на тусклый желтовато-белый шар. Снега в этот раз выпало особенно много: в некоторых неисхоженных местах ноги до колена могли утонуть в большом и рыхлом сугробе. Это были первые такие сильные морозы, поэтому иногда скользкий и тяжёлый снег сменялся настоящим гололёдом.       Но ничто другое не могло в такой мороз так сильно согреть душу, как осознание того, что совсем скоро уже наступит Рождество – самый лучший праздник в году. Сейчас они идут в церковь, а после Мама разрешит идти играть с друзьями, кататься на санках с горы и падать с разбегу в мягкие сугробы. И вот они шли по протоптанной снежной тропинке: сначала Мама, затем, сразу же за ней, Эмма и Самюэль, а не очень праздничным завершением этой праздничной процессии являлся он – Альберт Вандербум, который сейчас задумчиво брёл в самом конце. За последние дни он узнал столько всего, что не мог понять, но очень хотел. Столько вещей в один момент обрушилось на его голову, что иногда она принималась кружиться. Эмма и Самюэль перекрикивались впереди него, создавая в голове неприятный фоновый шум. Они немного отстали от матери.       – Я собираюсь уйти со служения раньше. Там скука полнейшая, а друзья как раз сейчас собирались выходить. Они дадут сигнал, и мы должны очень быстро стартовать, ты поняла?       – А Мама?       – Да она ничего не узнает, мы быстро вернёмся назад, а я не смогу просидеть на одном месте так долго абсолютно без дела. Ведь куда лучше просто сбежать и поиграть в снежки!       – А он…? – Эмма вдруг замолчала, кивнув на идущего за ними Альберта. Он остановился и настороженно глянул на брата и сестру. Самюэль тоже развернулся, скривив губы и нахмурив брови – это явно не предвещало ничего хорошего.       – А ты, значит, подслушивал… – он развернулся и подошёл к брату, пытаясь выцепить его бегающие глаза. – Что, пойдёшь доложишь всё Маме? Или ты думал с нами идти?       Самюэль с вызовом глядел на брата. Чувствовать на себе такой испытывающий взгляд – пожалуй, последнее, чего Альберт мог желать в этой жизни, особенно сейчас, когда вещи только-только начали приходить в хрупкое равновесие. Он решил ничего ему не отвечать. Эмме, кажется, тоже стало не по себе, её голубые глазки испуганно бегали от одного брата к другому, она пыталась придумать что-то, что могло бы исправить ситуацию, но, кажется, все трое на самом деле понимали, что ничего тут уже не изменить. Вдруг, Эмма бросилась поперёк них, загородив собой Альберта.       – Самюэль, ну не трогай ты его, пожалуйста! Хотя бы сегодня, праздник ведь… Самюэль от непонимания впал в небольшой ступор. – Мы уже почти пришли, да и, к тому же, Мама рядом, она всё увидит. Хватит!       Самюэль нахмурил брови и сжал кулаки. Ну уж нет, он был не их тех людей, кто бросил бы дело на пол пути, поэтому останавливаться он не собирался. С Силой оттолкнув сестру в сторону, он успел слегка пихнуть брата в спину и понестись со всех ног вперёд по вязкому и тяжёлому снегу. Эмма громко взвизгнула, сильно ударившись спиной о твёрдый лёд и распласталась по земле, не в силах встать. Альберт стоял на четвереньках рядом с ней, и в этот самый момент будто что-то тяжёлое стукнуло в его груди. Не понимая, как он это делает, сам собой он протянул руку, чтобы помочь ей встать. Эмма вдруг перестала всхлипывать, в ступоре она лишь переводила удивлённый взгляд с Альберта на его руку и обратно.       – Альберт! – Раздался где-то далеко пронзительно острый голос матери. Он резанул по его уху ножом.       Он повернул голову и увидел стремительно идущую к ним мать и победно ухмыляющегося Самюэля.       Он всё понял. Всё-всё-всё. Вдруг на него накатила невероятно жуткая волна неконтролируемой злобы, с ним никогда такого не случалось: когда красная пелена застилает глаза, в голове всё дрожит и трепыхается призывая к действию, и так сильно хочется кого-то ударить. Накричать, задушить, разорвать на мелкие кусочки. Растереть в порошок и потом сжечь в большом огне, в таком большом, чтобы вокруг растаял весь этот поганый снег. Он всё понял, и Эмма тоже, только он этого уже не увидел.       Он не увидел, как потом к ним подбежала мать, как она помогла Эмме подняться, не слышал, как она серьёзным и железным тоном отчитывала его за дурное поведение. Он не увидел, каким молчаливым и испуганным было тогда красивое лицо Эммы, не увидел, каким сочувствующим взглядом она проводила его, когда все остальные уже скрылись за склоном холма.