Трудный ребенок
7 января 2023 г., 00:49
Жила-была девочка, не похожая на других. Ебанутая на всю голову, проще говоря.
Мама рассказывала, что девочка родилась в день полного солнечного затмения. В тот темный день в больнице выбило пробки, накрылся запасной генератор, а в стену роддома на полной скорости врезался грузовик. Жертв каким-то чудом удалось избежать, но то ли мама испугалась темноты, то ли грохота снесенной стенки, то ли врачи от неожиданности где-то там напортачили... В общем, других детей, кроме девочки, у мамы больше не было.
Папа так расстроился, что и у него теперь не будет наследника, что, не просыхая, пил квас целых три дня. Пить больше было нельзя, потому что папу-лейтенанта ждало повышение по службе, и он не имел права ударить в грязь лицом.
«Ты трудный ребенок, Алина, – заканчивала сказку мама. – Видят святые, какие трудов мне стоило тебя родить».
«Видимо, какой-то святой очень не хотел, чтобы я рождалась, – мысленно добавляла девочка. – А другой, наоборот, очень хотел. Они устроили небесный махач, второй победил, и вот она, пожалуйста, я. Ну, пиздец теперь».
(Равкианский мат влюбил ее в себя сразу, но дважды. Сначала просто на слух, а потом осмысленно, когда разом повеселевшие папины друзья объяснили девочке, какое слово что означает. Она интуитивно поняла, в чем смысл. В эмоциях и степени их выражения. Например, от «я немного удивилась» до «я слегка прихуела» как от Балакирева до Ос Альты на машине, зато от «эка невидаль» до «охуеть не встать» – как от Балакирева до Ос Альты на своих двоих. Ну совершенно же несопоставимые величины! И объяснять ничего не нужно, всё сразу понятно).
Последнюю фразу – с «теперь» – девочка четко проговаривала вслух, получала от мамы по губам, презрительно кривилась и уходила к себе в комнату. Там можно было рисовать монстров и злодея. Пока оставалось место – на обоях, а там уж как пойдет. Всё равно обои какие-то убогие: голубые и в самолетиках. Не то чтобы девочка возражала против голубого цвета, но ей больше нравилось синее море. Небо, наоборот, пугало.
«Подрастешь – переклеим, – обещал папа, – а пока рисуй, раз начала. У тебя явно этот, талант. Рисуй, малек, рисуй».
Папа Витя, как и большинство людей, был предсказуемый. Когда дочь вела себя хорошо (или когда папа чувствовал себя перед ней виноватым), он звал ее «солнышком». Когда плохо – «ты, Алина». Когда ужасно – «Алина, чтоб тебя, Викторовна». Когда хотел поскорее от нее отделаться – «мальком». Чаще всего она была «малек». Это, если что, ребенок рыбы. А ведь папа даже плавать толком не умел, и к морю они ездили редко. Реже только в Церковь.
Церковью девочка называла большой белым храм в Ос Альте. Там мама, по ее собственным словам, обретала покой. Что мешало обрести его дома, в окружении тех же икон и насквозь провоняв квартиру тем же ладаном, Алина не понимала. Папа, наверное, тоже, поэтому в Церковь мама чаще всего выбиралась одна. Возвращалась просветленная и грустная, одновременно или попеременно. Девочка не знала, какую из этих ипостасей опасается больше. Просветленная мама заставляла читать Жития святых, грустная мама лезла обниматься. И то, и то было почти в равной степени хреново. То есть жить, конечно, можно, но лучше не надо. Жития, в отличие от других книг, навевали скуку и жуть, а объятия... Странное чувство. Алина пока не нашла его точного описания ни в одной книжке. Человеку может быть сразу и охуенно, и хуево? Если да, то это оно.
А мама Аврора, кажется, жила с этим чувством всю жизнь, только не рассказывала никому.
«Ава, что тебе подарить на день рождения? – спросил однажды папа. – Я устал ломать голову».
Мама выключила тоскливо хлюпнувший последним пузырем борщ и думала над вопросом долго. Так долго, что тоже рисковала остаться со сломанной головой, поэтому шестилетней Алине пришлось вмешаться:
«Золотой крест и толстого бородатого священника. Одного чтобы целовать, другого – чтобы с ним разговаривать».
Она видела таких в Церкви. Они оба нравились маме, а на День рождения принято выбирать приятные подарки.
«Главное не перепутать», – ухмыльнулся папа, а мама обиделась и молчала до самого вечера. Было тревожно: наказания не должны чувствоваться как подарок судьбы. Иначе когда-нибудь судьба спохватиться, что перепутала подарки, и сама тебя накажет. Взрослые любят наказывать детей за свои ошибки. Судьба не исключение.
Говорят, всем людям нужно во что-то верить. Алина Старкова не верила в святых (разве что вслух), в родителей (только изредка), в Деда Мороза (уже нет) и государство (напрямую пока не сталкивалась). Оставалась Судьба.
***
Она рано поняла, что не похожа на других и что ничего хорошего в этом нет. В книгах избранный герой сначала тоже страдает от своей непохожести, а потом отправляется в приключение и неизбежно становится нужным сразу всем. В жизни у тебя есть выбор: или страдать, или положить на ситуацию отсутствующий у девочек орган. Правда, как его положить, если он отсутствует, Алина догадалась не сразу. Да и страдала, если честно, не особо. Другие дети сторонились ее по разным причинам. Кто-то кричал, что она горячая и липкая, кто-то – что от нее воняет, кто-то – что она тупая. Последнее исключалось автоматически: к пяти годам, когда мама наконец спохватилась и отвела дочь в детский сад, Алина Старкова знала больше любого ровесника, а то и больше некоторых воспитательниц. Второе исключилось условно: Алина обнюхала себя со всех сторон и не почувствовала ничего подозрительного, но к тому времени она успела прочитать, что чужие запахи воспринимаются острее, а свои – нет, потому что к своим запахам привыкаешь. Воспитательница в ответ на прямой вопрос, как и большинство взрослых, замялась и промычала что-то невнятное. Случайный мальчик в ответ на прямой вопрос сказал: «Конечно». Мама в ответ на прямой вопрос закричала и пошла разбираться. В итоге все вольные и невольные участники конфликта сошлись во мнениях, что от Алины не воняет, но лучше держаться от нее подальше, чтобы не разбираться с мамой. Саму Алину это полностью устраивало, а мама с ее скандалами превратилась в секретное оружие вроде ядерного: применять только в крайних случаях, когда пиздец всё равно неизбежен. Правда, что можно считать настоящим пиздецом в масштабах детского сада, Алина представляла довольно смутно. Домой насовсем ее всё равно не заберут, а перспектива пойти в другой садик попахивает как случайно раскопанный под березой крысиный труп: обманчиво сладко. Здравый смысл подсказывал, что дети и воспитатели везде одинаковые. Оставалось только смиренно ждать взрослости. На школу уже тогда было мало надежды, ведь подлость обычно прямо пропорциональна размерам. Чем старше человек, тем больше гадостей другим он умеет придумывать. Хотя к тому времени и она сама должна подрасти. «Необходима консультация эндокринолога», – значилось в записке, которую передала маме детсадовская женщина-доктор в белом халате, когда ей надоело засовывать в Алину градусник и играть в Васю-Душителя. Температура называлась «ох, неужто воспаление?» (пришлось нытьем выпытывать у детсадовской женщины принцип работы градусника, чтобы узнать точно), а душили девочку скорее противно, чем ответственно. В тот день она узнала, что такое 37 и 5, щитовидная железа и флюс (просто как бонус за тишину). Доктор, к слову, оказалась единственной любопытной взрослой во всём саду, но ее записка до мамы так и не добралась. Алина сложила из нее парус для драккара, чтобы похоронить откопанную белую крысу согласно обрядам древней Фьерды. Мысленно извинившись перед Судьбой и доктором за вранье, Алина терпеливо объяснила обеим, что записку мама всё равно бы порвала и выбросила. Медицину и докторов мама не признаёт, только молитву, покаяние и пост. Девочка настолько привыкла, что отпугивает остальных детей, что когда все-таки находились желающие с ней подружиться, отпугивала их уже сознательно. Ей с ними всё равно было скучно и непонятно (они рассказывали, как дома едят всякую дрянь, и сидят через экран в каких-то «сетях» и «трубах»), а им с ней – непонятно и страшно. Они не понимали, что сидеть в кромешной темноте так же приятно и спокойно, как на раскаленной крыше. Где в детском саду можно найти абсолютную темноту и раскаленную крышу – вопрос отдельный и, как выяснилось, нелегальный. С тех пор Алина предпочитала не высовываться и искала, где добыть личный экземпляр Уголовного Кодекса Равки. Потому что незнание закона не освобождает от ответственности, а знания – сила.***
– «Выбрал Иван-царевич лучшего скакуна из Кощеевой конюшни, сел на него с Василисой Премудрой и воротился в свое царство-государство. И стали они жить дружно, в любви и согласии...» Пап? Па-ап. Па-а-ап? Рота, подъем! – Да блть. Алина, чтоб тебя, Викторовна! – сонно хрюкнул папа-капитан. – Солнышко, я думал, мы с тобой договорились. – Я читаю, ты слушаешь, потому что я читаю лучше. До конца тупой сказки. Чтобы мама не расстраивалась, что ты проводишь со мной мало времени, – отрапортовала Алина условия сделки. – Сказка кончилась, а у меня вопрос. – Ну, задавай, чего уж там. Куда скакал Иван-царевич три дня и три ночи, пока скакалку не отобрали? – В дурдом. Нет, у меня другой вопрос. Зачем Премудрой Василисе этот царевич, если он всё равно дурак? Коня у Кощея внаглую спиздил (ладно, допустим, это была контрибуция), кожу лягушачью спалил, жене наврал, пока она на него бесплатно батрачила – чтобы что? Чтобы царя порадовать, лишь бы не расстраивался? В чем смысл?! – Святые, – пробормотал совсем не религиозный папа Витя. – Тяжело тебе в жизни придется, с такой-то логикой. И вообще, надо говорить не «спиздил», а «украл»... э-э... забрал как трофей. Ты же девочка все-таки. – А Василиса для него, значит, тоже трофей? Он и ее забрал, как коня. От безысходности. – Ну, так Василиса-то законная жена. Куда ей деваться? С Кощеем этим, что ли, жить? – Конечно, – снисходительно кивнула Алина. – Он бессмертный, а значит, с ним интересно, он за свое бессмертие многое повидать успел. И он богатый, у него свой собственный замок и свое царство, а Ивану ждать надо, пока отец с братьями помрут. Он же младший сын, они царями почти никогда не становились... Пап? Папа тем временем нервно хихикал в подушку. В папе хихикали от трех до пяти рюмок малиновой настойки. «Малиновый» папа нравится девочке, пожалуй, больше остальных папиных проявлений. С «малиновым» папой можно слегка ослабить бдительность. Если и рассердится, то к утру всё равно не вспомнит. – А иглу он свою в яйца, уток и зайцев от большой мудрости, что ли, засовывал? Или из любви к искусству? – Тут Василиса недоглядела, – сказала Алина, поразмыслив. – Ничему ее жизнь не учит. Надо было Кощею подсказать, чтобы иголку в швейном сундуке спрятал, как у мамы. Там иголок – тьма. Пока все переломаешь... Виктор Старков украдкой косится на изрисованные обои. Алина старательно изображает всех злодеев и чудовищ, которых встречает на страницах книг и на кадрах редких, одобренных матерью мультиков. Он почти уверен, что завтра здесь появится Кощей – в Алинином стиле, очеловеченный и хмурый, разве что костлявый немного. – Плохо мы тебя воспитываем, наверное, – вздохнул папа. – Злыдни в книжках – это одно, а в жизни... – Я на утреннике играю дочь кикиморы, которая подарки спи... забрала как трофей. И что? В жизни я злая? – Так то в жизни, малек. Ты сказку с жизнью не путай. – Я не путаю. Это в сказке есть добро и зло, белое и черное. В жизни не так... Ты спать здесь будешь или с мамой? Спорить с ней было бесполезно. Папа снова вздохнул и аккуратно сполз с кровати, освобождая дочери место. – Щас, погоди, поправлю. Вот вырастешь, приедет за тобой не Прекрасный принц, а Кощей Бессмертный... – Поскорее бы, – заворачиваясь в нагревшееся под папой одеяло, пробормотала Алина.
