Будь моим злодеем

      «Где лгут и себе, и друг другу, и память не служит уму, история ходит по кругу... Из крови – по грязи – во тьму».              Истории в принципе свойственно ходить кругами, независимо от присутствия лжи. Кому, как не мне, об этом знать? Один пожилой граф, завсегдатай моего публичного дома в Ос Альте пару веков назад, любил повторять, что «вдруг» и «просто так» ничего не происходит, и даже великие империи развиваются циклично. Дескать, всякая империя, подобно живому существу, обладает неким жизненным кругом, циклом: она зарождается, крепнет, достигает своего расцвета и в конце концов приходит в упадок. «Однако же, – добавлял граф, потягивая отменный керчийский бренди из моих личных запасов, – хотя крах империй зачастую бывает предсказуем – о нем говорят, его ждут, оттягивая, приближая, – история и практика, дорогая Ирэн, показывают, что случается он всегда неожиданно: спонтанно, жестко, быстро и неуправляемо».       Сейчас, живя среди осколков некогда великих держав, я не взялась бы спорить, а тогда лукаво погрозила собеседнику веером. Пусть Равка и Фьерда спят и видят, как бы выгрызть из глотки соседа кусок побольше да посочнее, но у Керчии (на которую я в те годы тайно работала, прикидываясь добропорядочной иммигранткой) колонии по всему миру, и ее влияние постоянно растет. В межвоенные периоды именно Керчия ухитрялась укреплять свою экономику, наращивая экспорт, и многие изобретения... На этом месте граф, помнится, натянуто рассмеялся и посоветовал все-таки поискать «подход-с» к господину канцлеру и хотя бы разок заманить его под крышу «сего замечательного заведеньица». Андрей Петрович, образцовый семьянин, пусть и не заинтересован в обществе моих лапушек, будет несказанно рад просветить очаровательную хозяйку в вопросах внешней политики. И ведь накаркал, старый негодяй! Господин Гильровин вскоре явился по мою душу, не дожидаясь приглашения, и после этого визита о «порядочной иммигрантке» пришлось забыть...       Ладно, ни к чему думать о грустном. Хотя, не скрою, при взгляде на Алекса дотошный равканский министр просился на ум сам собой. Скверная память на имена, лица и детали – побочный эффект бессмертия, полагаю: я слишком долго жила и слишком много видела, чтобы помнить всё, искажение воспоминаний неизбежно. (Не считая касаний кожа к коже, они никогда не врут). Но тех, кто с постной миной вставлял горящие палки вам в колеса, уж поверьте, забыть невозможно.       Поразительное сходство. Образцовый семьянин? Как же! Наверняка его прямой потомок из бастардов. Те же глаза, тот же нос и подбородок, рост, размах плеч, форма кистей – их не спутать. В какой-то момент я даже предположила, что это один и тот же человек, только постройневший, изменивший осанку и походку, переставший художественно выстригать залысины и пудрить волосы «под седину», избавившийся от морщин и гнусавости... Согласна, версия сомнительная. Он меня не помнит, это очевидно. Осторожные попытки намекнуть на прежние встречи оказались провальными: мальчик честно напряг извилины, но в итоге пожал плечами. А ведь мы встречались, телесная память не даст солгать. Причем дотрагивался до меня не министр (с тем мамаша Крюгер ухитрилась не соприкоснуться даже ненароком) – именно Алекс, мой сосед по злополучному рейсу, но я не помню, когда и при каких обстоятельствах. Как такое возможно?       Стараясь не дышать, я аккуратно отвожу с его прохладного лба влажные волосы, заодно убираю свежий шрам на виске. Мир поддается вмешательству не просто легко – с нетерпением и огромной охотой. Сейчас я «сыта», полна магии, как никогда, до краев. Отдать пару капель ничего не стоит: ни мигрени, ни усталости. Может, если сосредоточусь, удастся вспомнить? Я мягко прижимаю подушечки пальцев к его височной артерии, закрываю глаза, но не вижу и не ощущаю ничего нового. Пробую снова. Сквозь сон слышу, как воет ветер, но почему-то не чувствую его. Веки разлепляются с неохотой. Всё вокруг ужасно размыто, толком не разглядеть очертаний, лишь пятна теплого света, наподобие «эффекта боке». Позади и по сторонам от меня что-то большое... Нет, огромное, темное, лохматое. Но я его не боюсь, оно, как гора, укрывает от ветра. В кулаке зажато холодное, длинное, твердое и гладкое... Как поручень в метро? Я крепко за него хватаюсь, сама не зная зачем. И чувствую – сожаление, вину, неуверенность. Всё сильнее, сильнее. Может, еще не поздно?.. Поручень ускользает из пальцев, он уже не такой ледяной, а вот мне холодно.       Видение пропадает. Я морщу лоб, перебирая в уме детали головоломки. На первый взгляд, ничего странного. Едва ли не каждая моя поездка в Кеттердам сопровождалась желанием напиться и забыться, но, чтобы опьянеть хоть сколько-то ощутимо, требовалось в одиночку опустошить какой-нибудь захолустный бар. Далее я, пританцовывая, спускалась в метро и следовала до станции «Гельдреннер». В престижном финансовом районе, что до сих пор славится одним из старейших и баснословно дорогих отелей города, когда-то давным-давно жила моя семья... Вероятно, именно в тот вечер я выпила больше обычного – оттуда и «боке» – и решила не надевать перчатки. Мы с Алексом столкнулись в переполненном вагоне, налетели друг на друга, а извиняться никто не стал. Думаю, он уже тогда что-то почувствовал и хотел помочь, сомневаясь, стоит ли лезть, но, увы, задремавшая и нетрезвая Ноэль, зажатая между людскими телами, имела привычку выскакивать, не добравшись до конечной цели своего маршрута. Спонтанно, неуправляемо... Вагон дернулся, останавливаясь, – меня повело, поручень выскользнул. Что до ветра, то он наверняка дул из тоннеля, верно?       На первый взгляд... версия не притянута за уши. В любом случае, других у меня нет, только случайное, досадное и не отпечатавшееся в памяти столкновение. Я была слишком не в себе, чтобы узнать сородича, и мы просто разминулись...       Алекс ворочается во сне и вместо подушки просовывает под голову зеленого плюшевого дракона. Очередная глупость, безделушка, мимо которой не смогла пройти Ноэль, пришлось брать. Надо же, я и забыла, что он здесь, не спрятала сразу. Взрослый мужчина с драконом под небритой щекой – картина умилительная до абсурда, пробуждает во мне давно забытые эмоции. Я отвыкла их испытывать. Нежность? Робость? Наслаждение моментом? Желание уберечь то, что дорого, спрятать и никому не показывать? Я неуверенно улыбаюсь и набрасываю на него покрывало. Пускай поспит. Сломанное ребро срослось, от раны на голове не осталось и следа, но отдохнуть не помешает. Нечасто оказываешься на волосок от смерти, да? Не говоря уже о бюрократических пытках после. В аэропорту нас промариновали до рассвета, так что у меня была возможность оценить самообладание раненого мальчишки, который держался так, словно сталкивается с подобным по десять раз на дню: спокойно, собранно, отстраненно, не имея сил отыгрывать героя, который в одиночку обезвредил трех вооруженных бандитов, или приличную жертву несостоявшейся авиакатастрофы. И только я знала, что эти холодность и безразличие – напускные. Я видела, как он пытается связаться с женой, узнать, где она и что с ней. Там, на борту, ему было страшно не меньше, чем другим. Как и остальные, Алекс отчаянно хотел жить. Ему было ради кого.              – Возьмите. Так вам будет гораздо удобнее. – Тонкая ухоженная рука с костистым запястьем внезапно протянула мне телефон. Во взгляде умных, широко поставленных черных глаз, разрез которых явно указывал на примесь шуханской крови, и приятном голосе при этом легко угадывалась насмешка, пусть и достаточно щедро приправленная участием.       Я изогнула левую бровь, выразительно моргнула, трижды, и, дабы усилить эффект, выдержала многозначительную паузу. Умение одним жестом, взглядом, поворотом головы указывать собеседнику его место, конечно, оттачивалось годами, однако основы были заложены еще во времена пещерной жизни с Ба, не признававшей других порядков.       – Если вы рассчитывали, что я начну отпираться, зардеюсь и отвернусь, то зря. Спасибо. – Я сняла перчатки и принялась листать фотографии, возвращаясь к началу альбома. Никто не тянул парня за язык, тем более что подсматривала я оч...       – Не буду скрывать: вы подглядываете как профи, подловить вас было непросто. Я впечатлен, но страбизм того не стоит.       Какие интонации, какое филигранное ехидство, и при этом ни намека на флирт. Так ставят точку в разговоре, который заранее наскучил, с человеком, который априори неинтересен. Не дожидаясь ответной реакции, незнакомец закрыл глаза и отвернулся к иллюминатору. Однако! Все его движения были скупыми, точными, без самолюбования и пустой театральности. Даже медицинский термин, обозначающий косоглазие, он произнес естественно, не преследуя цели самоутвердиться. Почти. Догадывался, что мне он тоже известен? Или ждал, что начну лихорадочно искать в интернете?       Поздравляю, юноша, я заинтригована! Вы успешно шарахнули дефибриллятором по истлевшим костям моего женского любопытства. И самую малость уязвили самолюбие, что гораздо опаснее. Учтите, такое не забывают и не спускают с рук.       – Алина была права, – будничным тоном сказала я и сразу почувствовала, как он подобрался. – Ваша заботливость не знает границ, а это утомительно. Или это не заботливость? Навязчивое желание контролировать окружающих, заставляя их играть по вашим правилам, подчеркнутое обожание супруги, призванное сформировать у нее зависимость от вас, – я провела пальцем по дисплею, и одно фото спящей Алины сменилось другим, – на лицо все признаки невроза... Вы еще задаетесь вопросом, почему она, беременная на позднем сроке, буквально вынудила вас лететь на эту конференцию?       Поймав недоверчивый и куда более заинтересованный взгляд мистера мужа, я удовлетворенно пошевелила пальцами ног. Эконом-класс подразумевает отсутствие повышенного комфорта, но в Airbus So305i-KA, летающей по относительно коротким и туристическим маршрутам, иные варианты были не предусмотрены. Придется потерпеть.       – Значит, Ева, – утвердительно сказал он, поразмыслив всего миг, – городская сумасшедшая и знаток местных легенд.       – Ева – это для друзей, – усмехнулась я, получив подтверждение своим догадкам. Алина докладывается обо всем: куда ходила, с кем виделась. Этот милый, только с виду ершистый мышонок, вопреки своей невзрачности и серости, живет под таким колпаком, который не снился фьерданским женщинам в далекую пору моего первого брака. – Лучше Нолли.       – Алекс. Не скажу, что рад знакомству, мисс Фалькенберг, но произвести впечатление вы умеете. Бирка на сумочке, – сухо пояснил он, прежде чем я успела запаниковать. – N.Е. Falkenberg, буквы выцвели, но разобрать можно. Семейная реликвия? Винтаж середины 40-х годов, в отличном состоянии. Сумку вы бережете, хотя больших денег она не стоит, следовательно, дорога как память. Вас назвали в честь прабабки? Нет, в честь прапрабабки, – исправился Алекс, – как раз в те годы вашей фамилии еще не стыдились. Не факт, что вы состоите в родстве с Фридрихом Фалькенбергом, но мне отчего-то кажется, что состоите. Считайте это чутьем, с поправкой на кроткий характер и любовь к черной коже.       Во всем этом был какой-то вызов, скрытый смысл, подтекст. Нечто большее, чем попытка увести разговор с неприятной для него темы «Твоя женщина – не твоя собственность» на одну из главных политических фигур во Второй фьердано-керчийской военной кампании, в ходе которой была истреблена почти треть населения Равки. Фалькенберг-старший был одним из тех, кто мечтал поставить соседей по миру на колени. Strymakt, dje janin ess бы их всех подрал, Fjerdan!       Помилование Карла на Гефвалльском процессе было настоящим чудом, которое он до конца жизни считал недоразумением, ошибкой, хотя отказаться от вступления в SF действительно не смог бы, даже если бы захотел. Полагаю, поэтому муж так стоически, безропотно переносил болезнь, считая ее ничтожной платой за все страдания и смерти, что были на его совести. «Я верил, что служу на благо своей страны. Меня с детства убеждали, что все эти люди, женщины, дети – ее враги... варвары и отступники, их следует уничтожить... Я виноват перед ними, Нолли. Strymakt Fjerdan! Наша великая нация, мы не знали иного, н-не... Me jer jonink, моя вина. Если бы ты не пришла убить меня... Как хорошо, что пришла!»       – Он мой прапрадед, – на самом деле свекор, но сознаться в этом я не могла. – Ваша версия шита белыми нитками, но вы угадали. Невероятно! Хотя, постойте, я могла выйти замуж, взять псевдоним. Городским сумасшедшим позволено давать пощечину общественному мнению... Да, сейчас вы скажете, что я не замужем, потому что не ношу обручальное кольцо и свободно разгуливаю по улицам без намордника. Вариант с поэтессой-революционеркой не рассматриваем?       Он впервые мне улыбнулся, сдержанно и сохраняя на лице всё то же молчаливое превосходство, однако лед тронулся.       – Для поэтессы вы слишком прямолинейны, для революционерки – недостаточно идейны. И, да, вы в самом деле не замужем, и постоянного любовника у вас нет. Закрытая поза, скованность, но не зажатость. Природная грация, как у дикой кошки, играет против вас. Вы красивы вопреки собственным желаниям, – Алекс понизил голос до шепота, чтобы не задеть нежные чувства соседей, – оттуда и подчеркнуто асексуальный крой одежды, отсутствие косметики, кроме уходовой, и ничем не мотивированная враждебность. «Держись от меня подальше». Вы не ищете приключений, не хотите нравиться, стараетесь не привлекать к себе внимание, и вместе с тем привыкли, что мужчины сворачивают шеи вам вслед. Отсутствие знакомой и понятной реакции на симпатичную мордашку вызывает у вас смутное чувство тревоги, оттуда и стремление продолжать наш диалог любой ценой, только бы видеть, что мне не всё равно. Хотите обыграть, почувствовать превосходство, доказать свою значимость. Казалось, с чего бы такой женщине, как вы, Нолли, упорно искать чужого признания? Вы не получали его, когда это было особенно нужно. Вариантов почему несколько, но я бы не хотел углубляться в личное. Что бы ни скрывалось под слоями брони, оно причиняет вам боль... Теперь ваш черед.       – Ну что ж, – проронила я, радуясь, что больше нет нужды скептически приподнимать брови и поджимать пересохшие губы после каждой фразы, случайно угодившей в цель. – Александр Кириган, тридцать шесть лет, текущее место работы: Академический Медицинский Центр, данные банковских карт прилагаются, из чего делаю вывод, что эти деньги – лишь капля в море. Рос без отца, сколько-то значимые мужские фигуры в ближайшем окружении тоже отсутствовали, судя по наличию познаний в таких областях, как уходовая косметика и винтажные сумочки. Ухоженные руки, аккуратные ногти, стрижка, одеваетесь стильно, дорого, пусть и с излишней консервативностью. Следите за собой и за женой, обладаете неплохим вкусом, прививаете ей полезные привычки и чувство стиля. Судя по ранним снимкам, пришлось потрудиться.       – Вы не представляете, насколько, – саркастически улыбнулся Алекс, по-прежнему не стремясь быть очаровательным.       – Я продолжу? Свое богатство вы воспринимаете как должное. Удачно вступили в наследство? Выиграли в лотерею? Сорвали большой куш в казино? В любом случае, деньги как таковые вас не заботят. В эконом-классе вам неудобно, но вы не ерзаете и не вздыхаете, как это делает мужчина через пару кресел от нас. Полагаю, что жесткая, авторитарная мать приучила вас обходиться минимумом удобств и тщательно скрывать настоящие эмоции, но при этом внушила мысль, что вы способны на всё. Это стало реальностью, однако свою целеустремленность, упорство и амбиции вы направили не на карьеру, как того можно было ожидать, а на Алину. Вы ею одержимы, но я не понимаю причины.       – Нет, вы понимаете, мисс Фалькенберг, – он говорил по-фьердански без акцента, и я только теперь поняла, что мы, не договариваясь заранее, перешли на другой язык. Еще и полиглот, безумец с задатками секретного агента. Это не пугало, поскольку я давно разучилась бояться. Нет, интриговало, манило. – Вы знаете, что такое одержимость. Вы были... там.              Была – и есть, несомненно. История ходит по кругу, помните? Карл, мой высокий фьерданский мальчик с прозрачными равнодушными глазами знал свое происхождение до пятого колена. За какую провинность его, холеного кабинетного офицерика, выдрессированного требовать отчеты и подмахивать приказы о казнях, бросили в самое пекло? Честно говоря, эта деталь успела изгладиться из памяти. Как и то, почему в решающий момент твердая рука моя внезапно ослабела, выронив запал. Шанс был упущен, нас заметили. Из всей группы я одна сдалась в плен добровольно, если не сказать машинально, еще не до конца понимая, что же все-таки произошло и чем это грозит. Надеялась, что он захочет допросить горе-диверсантку лично? Не знаю. Меня тогда больше заботила подготовка к предстоящим пыткам: понизить чувствительность, чтобы не выть слишком громко, когда за меня возьмутся всерьез, и, насколько, возможно перестроить речевой аппарат с мягкого и плавного равканского на более отрывистый фьерданский. Героически страдать за так называемую родину я не планировала, а притворяться заблудшей овечкой из стада Джеля мне доводилось и раньше. Соображай, Марфа... Да, в те годы я жила и воевала под именем Марфы Уфимцевой, осиротевшей после революции. Всегда сирота, всегда подкидыш, так сложнее отследить родственников. Как насчет Марты Ульрих, этнической?..       Однако всё это вдруг стало абсолютно неважным, когда он тихо вошел в полутемную каморку, где меня заперли, и без единого слова сел напротив. О чем ты только думал, милый? Ведь меня не связали, не сковали по рукам и ногам, даже не били толком. Я была опасна, но ты пришел один. На черно-белых кадрах ты был другой – отрешенный, как истинный лед, без сердца, без возраста, а сейчас пытаешься казаться суровым. Рыжеватые брови насуплены, губы сжаты до того крепко, что побелели, а в глазах – смятение. Злость, тревога, жалость, облегчение, недовольство, безмерное удивление, печаль. Так много всего. Прости. Последняя внятная мысль перед тем, как время остановилось. Потрясенная, я зажала рот ладонью. Ты дернулся навстречу, готовый меня подхватить. Мой рваный выдох, твой сиплый вдох. И всё это – глаза в глаза, жадно, испытующе, не отрываясь. Не моргнуть бы ненароком, не спугнуть сон.       Мы узнали друг друга, хотя прежде не виделись. Ты понятия не имел, кто я такая, а я мгновенно позабыла всё, что успела выведать о тебе, но нам это было не нужно. Любовь с первого взгляда? Судьба? Предназначение? Восторг? Может быть, радость от встречи? Конечно, нет. Мы всего лишь... нашлись.       Ты так необыкновенно на меня смотрел, просто смотрел, будто всё лишнее сгладилось, отодвинулось, затихло. Чистое небо, легкая рябь облаков на нем, журавлиный клин угольными штрихами вдалеке, но само небо – высокое, ясное, голубое. «Ничего, не страшно, главное, что ты цела», – говорили твои глаза цвета неба.       На шестом веку одиночества, в окраинах замерзшего, растерзанного снарядами и бомбами Уленска, я узнала, что такое нежность.       ...Алекс не похож на Карла, ничего общего. Кроме того, что они оба принадлежали мне. Хватило одного касания, чтобы в этом убедиться. Я презирала людской род, подлый, ненасытный, не способный учиться на ошибках. Его нельзя было исцелить никаким магическим даром, и я использовала свой, чтобы выжить любой ценой, а не залечивать чужие раны.               – А я ведь предупреждала! – Ба презрительно сплюнула в расползающуюся по камням кровавую лужу, видимо, не в силах молча дождаться, пока я подохну. – Найди зверя, убей, надень кости. Твой единственный шанс... не спятить... от жажды... Усилители... еще остались... сразу поймешь... Но ты решила пойти простым путем, да, девочка?              Всё в прошлом, старая карга. Алекс – усилитель, но я не желаю ему смерти. Есть и другие варианты, а точнее всего один. Осталось только дождаться, пока он проснется. Не удержавшись, нарушаю уговор и прижимаюсь губами к виску. Мало! Так бы и вылизала всего, цепями предварительно оплетя. Ба говорила, что твари, подобные нам с ней, испокон веков сбивались в группы, защищали друг друга, хранили секреты, стремясь не допустить, чтобы наша сила исчезла из мира. Дом, семья, безопасность – все мы жаждали обрести их, а найдя, старались сидеть тихо, не высовывая носа. Интересно, мог ли Карл быть гришом? Он прекрасно управлялся с деревом и металлом, но было ли это даром? Я не задумывалась.              – Могла быть сердцебитом, – вынесла вердикт женщина. Ее фьерданский был хорош, но не безупречен, и, вероятно, поэтому в сиплом голосе чудилась некоторая неуверенность. Сломанные ногти внезапно вонзились мне в кожу, но я сдержала вскрик, больше всего на свете боясь, что она отпустит мое запястье, и чувство правильности уйдет. – Нет, ничего. Показалось, что... Показалось! Вас, порченных, попробуй разбери. Не сила, а так, отголосок. Неоткуда черпать, колодец пуст, вот и приходится облизывать его стенки, сдирая язык. Говоришь, после «ворожбы» тянет пить людскую кровь? Подобное притягивает подобное, приходится расплачиваться за наши ошибки... Признавайся, от мужа сама удрала или выгнал? Маленьким благочестивым фьерданкам положено рожать сыновей, а ты пустая, как все гриши. Хотя не из пугливых, это верно. Остальные давно от себя отреклись, едва смекнули, что они теперь такое. А ты – нет, упрямая. Так нравится управлять людьми? Нравится делать им больно? Ты напоминаешь мне...       Ее речь теряла связность, и я вдруг осознала, что невольно прибегла к своему дару убеждения. Во рту стало солоно.       – Как тебя зовут? Что ты такое? – шепнула непослушными губами, превозмогая дурноту и перезвон в ушах.       – Ба... – В ту же секунду она отпрянула, и на меня обрушилась узловатая палка. Всего один удар, но его хватило.       Очнувшись, я потянулась к костру. Тот был засыпан, холодную пещеру от свода до земли наполняли густые тени.       Равканка не издавала ни звука. Приглядевшись, я различила во тьме ее силуэт, услышала разъяренный стук сердца.       Она испугалась. Ведьма, которая застала мир иным и знала больше, чем собиралась поведать, боялась... меня?       – Прости, – всхлипнула я, содрогнувшись от мысли, что после всех скитаний мне снова придется быть одной. – Я не нарочно, это п-получается само, когда я... с-слышу то, чего не хочу слышать. Или х-хочу, но не... не... Молю, не прогоняй! Лучше убей. Мне некуда идти. Я н-не знаю, что делать. Ты... Возьми меня в ученицы! Я буду послушной...       – Сделаешь так еще раз – пожалеешь, что родилась на свет, – предупредила Ба. – Пошла вон за хворостом. Бегом!              Отрадно, что пить кровь мне больше не придется, разве что в качестве эксперимента. Теперь у меня есть «аккумулятор», который проживет еще долго и счастливо, если не будет упрямиться. А что если?.. Мысль о ребенке Кириганов не дает покоя. Мой собственный запас яйцеклеток иссяк, не дожидаясь векового юбилея. С тех пор тело мое не менялось, не старело, но при этом окончательно лишилось шанса подарить жизнь. Но, кто знает, возможно, еще не всё потеряно?       Бессмертное дитя, мой вечный спутник... Как я мечтала о тебе, как хотела... Ты не поймешь, Алекс, тебе не дано меня понять.       Вставай, дурочка, ты не в себе! Это всё инстинкты, безжалостные и фантомные, как боли. Очнись! Успеешь поваляться. Сначала надо придумать план.       «Пока остались силы, отрасти клыки, – подает идею голос, напоминающий манерную Ирэн Крюгер. – Научись выдвигать глазные зубы, заостри их посильнее. Кто знает, чем всё обернется? А так останешься почтенной упырицей, это удобно».       Отмахиваюсь от «почтенной упырицы» и, всё-таки украв поцелуй напоследок, нехотя поднимаюсь с постели. Квартира пустовала не меньше пяти лет, и в безмолвном холодильнике шаром покати. Надо бы разжиться провиантом, а заодно включить телефон и позвонить Дельке, объясниться, куда подевалась ее непутевая мать, обещавшая быть к завтраку.       Технический прогресс отвратителен. Привлечь к себе внимание спецслужб, да еще и по такому громкому поводу как международный терроризм, – ошибка почти роковая. Исчезать с лица земли, чтобы возникнуть вновь, но уже под другой личиной, с каждым годом всё труднее. Электронные базы данных, распознавание голосов и физиономий, анализы биологических следов... Кошмар! Теперь любой обыватель таскает в кармане фотоаппарат, виртуальный кошелек и «жучок» в одном лице, а некоторые гении с энтузиазмом сливают информацию о себе в общемировую помойку чуть ли не ежесекундно. Однако у всего этого безумия есть и приятная сторона. К примеру, пылесос, кондиционер и доставки из магазинов.       Заказав стандартный набор продуктов и кое-какие мелочи, я надеваю пальто Ключевского, которое ложится на плечи уютной темно-серой драповой тяжестью, и иду встречать курьера у подъезда, чтобы не вздумал трезвонить и будить. Уходя, бесшумно запираю дверь на ключ. Снова Ключевский, и тут он, везде он... Плохо расстались, с недосказанностью, оставили финал открытым. Так нельзя. Не в этот раз.       «Будет повод пересечься, второй», – заявил на прощание Ключевский, всем своим видом давая понять, что есть вещи более фундаментальные, чем те, что произошли у него в кабинете. Ольга в ответ усмехнулась, но была признательна.       Надо вернуть командиру пальто и поблагодарить. За заботу, за водителя, за деликатность. За всё. Он хороший человек, с ним надо по-человечески.       Вдали от Алекса мысли окончательно проясняются, и я, помедлив, набираю номер дочери. Это правильно, необходимо, это мой долг.       – Ма... Моя дорогая! – У нее по-прежнему звонкий голос, звонкий и добрый. Она возмущена, встревожена, по-детски нетерпелива, но готова всё мне простить. – Ну где же ты? Мы с Лизой тебя заждались! Ты прилетела? Рейс задержали?       Вздыхаю. Увы, во мне сейчас мало что осталось от любящей матери. Малодушно хочется делегировать наше общение кому-нибудь другому, однако дочь сразу почует подвох и смертельно обидится, если вместо меня с ней заговорит, к примеру, мадам. Хотя с Ноэль они как будто бы неплохо ладят, но... мама есть мама. Так что я терпеливо слушаю, рассеянно улыбаюсь, безобидно вру и клянчу отсрочку еще на пару часов. Делька расстраивается, но меняет гнев на милость. Я ужасная, знаю, прости. Оказывается, новость о тыквенных пирожках, которые испекли специально к моему приезду, еще способна меня тронуть. Напоследок прошу позвать Лизу, велю ей всеми правдами и неправдами не подпускать Аделину Карловну к радио и телевизору, пока я не вернусь. Вышколенная сиделка вопросов не задает.       А ведь, будь у меня усилитель, я бы смогла вылечить дочь от старости и смерти. Хотя бы на несколько лет...       Погруженная в свои мысли, я тем не менее ухитряюсь повернуть ключ в несмазанном замке и пройти по ковру совершенно беззвучно, и даже тяжелые пакеты на моей стороне. Однако в этом нет нужды: из спальни доносятся оживленные голоса. Алина.