Будь моим злодеем

      Весна. Ос Альта. POV Нолли       Я понимаю, что дело дрянь, когда равканский офицерик госбезопасности, скользкий и пресный даже с виду, начинает стремительно увеличиваться в размерах, как надувная игрушка, пока его лысая голова не загораживает собой люстру.       Лишь один человек на свете казался мне настолько огромным. Или это я была такой крошечной? Слабой. Ничтожной.       «Послушной, – то ли соглашается, то ли возражает затихающий голос рассудка, – как всякий ребенок, который пыта...»       НОЭЛЬ! СНОВА ПРЯЧЕШЬСЯ, МАЛЕНЬКАЯ ЛГУНЬЯ? ВСЁ РАВНО НАЙДУ. Не заставляй меня повторять дважды, Ноэ-эль.       Он никогда не кричал – наоборот, понижал голос, не хотел, чтобы прислуга нас слышала. Но я вздрагивала от каждого слова, потому что знала, что будет дальше. Монстр, объявивший себя моим отцом, требовал любви... и благодарности.       Не будь такой глупой, min isen, я только расплету твои косы. Ничего страшного, верно? Подойди ближе. Поешь, ты ведь проголодалась. Налить тебе вина? Оно поможет согреться. Дочерям Фьерды не полагается пить, но мы никому не скажем. Не хочу, чтобы ты заболела... Еще одна гримаса, неблагодарная девчонка, и ты вернешься в подвал. Там очень, очень холодно. Сама виновата, я всего лишь наказал тебя за побег. Женщине пристало быть подле отца или мужа. Не вынуждай меня повторять! Правильно, что не плачешь, родители гордились бы тобой. Ужасная смерть! Так внезапно... Я понимаю, Ноэль, я тоже потерял семью. Реджи, мой единственный сын, и жена, Габи... Я любил их больше жизни. Ты чем-то похожа на нее: те же серые глаза, та же непокорность. Чересчур строптивая, совсем как ты. Я это исправлю, уж поверь... Такие красивые волосы, и такие длинные, наверняка доставляли твоей маме немало хлопот...       Голову я обрила при первой возможности, наивно надеясь, что вместе с волосами исчезнет и память. Я ошибалась: тот разговор, как и другие, намертво въелся под кожу. Не слова, нет. Ощущения. Прикосновения. Запахи. Мое тело помнит каждого, кто его касался, а он делал это часто, с особым удовольствием. И горе мне, если я пыталась этого избежать.       – ...Не хочу замуж! Не хочу уезжать! – обиженно хнычет Софи, накручивая мои спутанные спросонья пряди на пухлые пальчики. Я этого не люблю и обычно не позволяю, но сестренка так расстроена. – Пусть лучше за господина Аскани! Почему он выбрал тебя?! Почему, почему? Ты его обыграла в «дальдозу», Нолли, выигрывать у мужчины – неприлично!       – А может, он именно об этом и мечтал, – ухмыляюсь я, – чтобы его наконец обыграли? Ай! Софи, прекрати. Больно.       Шепчу. Если мачеха или кто-нибудь из слуг застанет нас здесь, в моей постели, озорничающих, беды не миновать.       – Ты не похожа на нас, – простодушно замечает сестра, – ты чернявая, совсем как они. Вот пусть тебя и забирают!       – А я слышала, что царевичи Ланцовы светловолосые... Принцы женятся на принцессах, Фи-фи, а я не принцесса.       – Чепуха! Папа любит тебя больше всех. И платья у тебя без корсета! Эх, хотела бы я оказаться на твоем месте...       Я сглатываю, пытаясь обуздать приступ паники, но тщетно. К навязчивому писку в ушах прибавляется тахикардия, и без того потрепанное сердце сейчас взорвется. Дышать больно, но я дышу, назло, вопреки, из упрямства. Я всё еще жива.       А ты, тварь, нет. О тебе давно никто не вспоминает. Сдох, как бешеный пес, жаль, не от моей руки. О, какое упущение!       Ольга Арнольдовна... Оля! Кто-то вдалеке зовет меня по имени. Думает, что зовет. Оля? Это не мое имя. Элья Аскани, Вольф Хельд, Борька Безбожник, Оби Узома, Ирэн Крюгер, Ольга Орлова, Нолли Фалькенберг... Они все ненастоящие.       Так это ты? Я до последнего надеялся, что злые языки... клевета... Djel jerendem! Я должен убить тебя, но... не могу. Проклятая ВЕДЬМА! Убирайся. Пошла. Вон! Всемилостивый боже, спасибо, что ты не дал нам детей... Не-на-ви-жу.       Тело не забывает и не прощает, но прямо сейчас оно пожирает само себя, рождая в мозгу почти агонические образы.       Мне срочно нужна кровь. Хотя бы глоточек! Еще пара минут, и я вскрою чьи-нибудь вены при свидетелях, причем, как минимум, трое из них существуют не только в моей голове. Не выдадите, Петр Сергеевич? Хм, а если ножом для бумаг?       Временами я всерьез жалею, что проклятье не наделило меня клыками, как у нормальных кровососущих, или, на худой конец, хоботком.       Из носа течет щекотная соленая струйка. Я, как тогда, совершенно неуместно провожу языком по перепачканным губам, машинально слизывая теплую кровь. Арне Аскани – мой первый муж, оскорбленный в лучших чувствах, принял это за издевку, а вот закаленные господа федералы лишь слегка вытягиваются в лицах. Нет, все-таки своя кровь не годится, значит, план Б.       – Оля, – меня мягко берут под локоть, надежно придерживая сквозь рукав черной кожанки, возвращая в реальный мир, и на секунду мне мерещится тот, кого я не жду встретить в своих кошмарах, но продолжаю надеяться. Однако горький табачный шлейф выдает Ключевского. – Ты не в форме, второй. – Наш излюбленный каламбур заставляет обнажить зубы. На улыбку нет сил, срабатывает условный рефлекс. Мой «командир корабля», пусть и бывший, ни о чем не спрашивает, командует тихо: – Обопрись на меня. Товарищи, перерыв двадцать минут! Ольга Арнольдовна никуда от вас не денется.       – Десять, Ключевский, – сняв очки, сухо возражает сдувшийся офицеришка. – У нас каждая минута на счету, разве не ясно?       Почему же, с вами всё предельно ясно. Прикидываете, через сколько дней после захвата гражданского рейса с двумя сотнями пассажиров на борту вас отпустят домой покемарить. Не сочувствую, но и не завидую. О-ох, как больно! Тьфу.       Я сплевываю на алый ковер столь не аристократично, что даже ко всему привычный Ключевский хмурит седые брови.       – Пойдем, Орлова, умоешься, промочишь горло. Могу чаю налить или квасу накапать, хотя если давление подскочило...       – Виновата, товарищ командир. Давно не садилась за штурвал, нервы сдали, – хрипло вру я, стараясь не опираться на него и при этом не рухнуть на пол.       Дурнота, которую я не способна контролировать, и страх надвигающегося конца (позже мы с Делькой всласть посмеемся над этой шуткой) подстегивают поскорее забиться в укромный темный угол. Светлый тоже сгодится, я не привереда, нет.       – Повезло, что они у тебя сейчас сдали, а не в небе над Равкой. – Знакомый кривой оскал Ключевского фонит нежностью.       Эта безграничная, теплая, почти отцовская нежность и нескрываемая гордость во взгляде немолодого уже мужчины на юное, как он сердечно верит, дарование. Впрочем, рядом с таким человеком не удавалось ощущать себя как-то иначе.       – На случай, если снова решишь удрать, не попрощавшись, – проницательно опережает события Петр Сергеевич, – скажу сразу: ты всё сделала правильно. Посадить «Сойку» в одиночку, ночью, при такой видимости, и... Я горжусь тобой.       Ни капли обиды за побег пятилетней давности. Он просто... рад меня видеть. Пожимает холодные дрожащие пальцы, еле сдерживается, чтобы не схватить в объятия и утащить в берлогу и, забаррикадировавшись там, отпаивать горе-напарника коньяком и фирменным сладким чаем из термоса. А я вдруг понимаю, что спасительные кожаные перчатки остались в кабине, и оттого чужие эмоции теперь хлещут в непривычно голые поры, затапливают, вызывая унизительное желание уткнуться в худое плечо и завыть. Перекрываю канал, пока не поздно, пусть это и чревато новой порцией крови. Ладно, с перчатками разберусь позже. Есть и хорошая новость: нагнуть и трахнуть меня по-прежнему не хотят, но эмоциональная связь между нами осталась. Сойдет. Выбирать всё равно не приходится. Просто сделай это, Ноэль. Умой лицо и сделай.       – Простите, Петр Сергеевич, – со всей искренностью, которая во мне еще осталась, шепчу я и засовываю язык ему в рот.       Слабый подавляющий импульс, чтобы погасить первый всплеск удивления, и вот меня уже целуют в ответ. О, все-таки думал и чуть-чуть хотел, да? Собственное мимолетное разочарование исчезает раньше, чем я успеваю его заглушить. Да неужели каждый из вас втайне мечтает выебать свою дочь?! Плевать. Не до философии. Выбирая между кровью и сексом, я скорее предпочту первую, она надежнее, но оказывается, что такой сдержанный внешне Ключевский – просто кладезь жизненной силы и магии.       Я не знаю, как это работает и почему. Главное, что работает. Возможно, я сейчас собственными руками сокращаю и без того укороченный срок, но какая разница? Люди умирают каждый день, этого не изменить. Опухоль вернется и добьет его, совсем скоро, лет через семь, а я ничего не смогу сделать. Не смогу помочь и спасти, как не сумела спасти Карла.       Он так ни разу мне и не явился. Ушел в вечность, в мир без горя и страданий. Я должна радоваться, но... я так скучаю.       Мое извращенное воображение рисует долговязую фигуру в безнадежно устаревшей форме фьерданского лейтенанта. Я не хочу помнить рано одряхлевшего старика, прикованного к постели болезнью, которую тогда еще не умели лечить. Нет, там, на чужой гнусной войне, должен был погибнуть юный белокурый мальчик. Но не погиб, благодаря моей глупости. Я не выполнила приказ. Я, тогда еще равканская разведчица, с позором провалила свое основное задание, пожалев врага.       «Не бери на себя слишком много, любовь моя», – сказал он мне незадолго до смерти, заходясь лающим кашлем, который не могли унять надолго никакие лекарства.       Я брала его холодную прозрачную руку в свои и осторожно сжимала, чувствуя, как ледяная игла привычно входит в сердце и тянет, тянет, тянет, наполняя невидимый шприц. Отдавая эти крохи жизни и здоровья человеку, которого не готова была отпустить. С каждым разом цилиндр «шприца» заполнялся всё медленнее и неохотнее. И Карл Фалькенберг, мой славный, доверчивый и по-прежнему смущенно розовеющий, как юноша, от слов любви Карл, словно догадываясь о чем-то, всегда отнимал руку до того, как постепенно слабеющая я решалась отдать всё.       Что если это и был способ снять проклятье? Совершить заведомо неравный обмен, заключить с мирозданием – богом, бесом, кем угодно – эту невыгодную сделку, променяв свою пустую, одинокую, вечную жизнь на возможность встретить старость вместе, здоровыми и счастливыми. Что мне было терять? Что. Мне. Было. ТЕРЯТЬ?! Но Карл, отчего-то вбивший себе в голову, что все блага и испытания даются нам не просто так, а ради чего-то, такой жертвы не хотел. Боялся, что я, везучая тварь без родины, без имени, пережившая несколько революций, не один десяток войн и сонмы правителей, могу пострадать! Он бы не позволил. Все-таки не надо было ему говорить...       Никто не всесилен, ромашка. Даже ты.       – Курица ты камикадзе, – потрясенно бормочет Ключевский, когда я с неподдельным наслаждением растекаюсь на полу в его кабинете, утирая рукавом слюну с воспаленного рта. Ноет и болит у меня теперь только он. Блаженство! – Объясни: ну на хрена?       – «Говорит Ольга Орлова, она же Курица-камикадзе, здравствуйте, Петр Сергеич», – мурлычу я, повторяя свой сегодняшний ответ диспетчеру практически дословно. – Всё просто: я могучий бессмертный демон, который сосет, чтобы выжить.       – По-твоему, это смешно? Я... – Ему хватает благородства не поминать всуе жену и двух взрослых детей. – Олька, я тебе в отцы гожусь!       Я смеюсь, потому что это и впрямь забавно. Расслабься, первый, в нашем мире нет и не может быть человека, годящегося мне в отцы.       – Мне это было необходимо, и я этого хотела, но, если вы жалеете, можем притвориться, что ничего не произошло.       – Хотела, говоришь? – мрачно уточняет Ключевский, садясь рядом, обнимает себя руками. В ясных зеленых глазах сгущаются грозовые тучи. – Тогда почему?..       – Надоело убеждаться, что мои близкие не вечны. Боялась, что придется идти на ваши похороны. Ненавижу похороны!       Откровенность пьянит: запретный плод сладок даже забродившим. Правда в том, что я чудовищно устала врать и скрываться.       – А ведь вы могли побывать на моих, представляете?! Если бы не... Только представьте! Вы бы пришли, Ключевский, только честно?       Слезы, которые я пытаюсь незаметно смахнуть, остаются на рукаве кожанки, будто в насмешку. Откуда они взялись? Чему или кому посвящены? Убитым пилотам, которых ты знала лично? Или счастливо выжившим сулийским террористам? Любимому покойнику-мужу, не разделявшему твою страсть к небу и полетам, зато наградившему поистине птичьей фамилией? Фалькенберг, «соколиная гора»... Вашей единственной дочери, которая медленно угасает в компании сиделки, кота и телевизора, но сегодня имела все шансы пережить мамашу? Или болезненной худобе резко постаревшего Ключевского, его обвисшим щекам и глубоким, как борозды, морщинам? Один знаменитый нос картофельных очертаний от него и остался. Ты еще, помнится, смеялась: ах, Петр Сергеевич такой статный, такой утонченный, ручки белые, пальчики тонкие – князь, как есть! А нос картошкой...       Ты так и не научилась отпускать, Ноэль.       – Знаешь, что самое интересное? – Ключевский внимательно смотрит на наручные часы. – Мы даже не опоздали. Идем?       Я киваю, признательная за всё, о чем не говорят вслух и за что не благодарят открыто. Размазываю слезы по щекам, мысленно хваля себя за предусмотрительность. Отсутствие помады и подводки, зареванное стервозное лицо. Это располагает.       В конце концов, пора заканчивать игры и найти Алекса. Мы задолжали друг другу несколько ответов.