Напишите меня

      —Еще раз! — Глас фрейлины проскрипел на весь зал, и такт музыки оборвался ровно в момент, когда каблучок туфли грозно стукнул по вычищенному до блеска паркету.        Пышная раскрасневшаяся, точно это она битый час неуклюже собирала такт за тактом в подобие танца, а не юная графиня, женщина сокрушалась, обмахиваясь веером, то и дело его собирая, чтобы в воздухе продемонстрировать стандартный ритм для бальных плясок. Платья ее зашелестели, и захрустел кринолин под ними.        Леди Бан, утомленная донельзя, стрельнула в Минхо укоризненный взгляд, стремясь предупредить всевозможные издевки, и в чужом взгляде тот мог прочесть мольбу о помощи. Камердинер легонько прыснул, пряча понятливую улыбку сдержанным жестом в кулаке. Фрейлина все не усмирялась: вскидывала руки и охала на отсутствие какой-либо заинтересованности в собственном же дебюте.       —Как же Вы не понимаете, Ваше Сиятельство! — Женщина вновь собрала веер с глухим хлопком, отчего Ханна вздрогнула, переводя взгляд с Минхо обратно на свою слугу. Та манерно запричитала, вскидывая руки, отчего ее пышный бюст, едва сдерживаемый корсажем, пошел рябью: —Это ведь дебют! Вас представят влиятельнейшим джентльменам! Некоторые едут издалека, чтобы составить приличную партию.       Юная графиня неприязненно хмыкнула, уловив момент и ссутулив плечи. Веер тотчас же бесшумно засвистел в воздухе, и деревянный штифт опахала мягко ударился о оголенное плечо. Ханна зашипела, и Минхо, вынужденный выдерживать стойку, едва сдержался от улыбки.        —Кому? — Поинтересовалась леди Бан, невинно захлопав ресничками. —Мне или все-таки своему напыщенному эго?        Фрейлина изумленно охнула, став еще пунцовее, хотя им с Ханной казалось, что дальше просто-напросто некуда.        —Бал устраивается для дебютанток!        —Да, именно поэтому они не имеют права приглашать заинтересовавшего их мужчину? —Девушка поправила корсет, и камердинер учтиво отвёл взгляд. —Или поэтому графиня давно подобрала мне кавалера?        Глухой звук удара штифтом веера по собранным каштановым локонам — на деле просто едва ощутимое касание. Со стороны могло показаться вольностью, если не пускаться в подробности их поистине глубоких и теплых отношений.        Ханна вновь зашипела, тут же оправляя прическу и мельком посматривая на Минхо.        —Пойми же, если тебя не устроит выбранная партия, Ее Сиятельство ни за что не одобрит намерений джентльмена, —женщина поумерила пыл и аккуратно обхватила узкие плечи юной воспитанницы, —к тому же на бал прибудут все трое сыновей герцога. Разве не чудно?        Минхо, лениво рассматривающий носки своих начищенных до блеска туфель, мог почувствовать даже на приличном расстоянии, что юная графиня с фрейлиной не согласилась бы. Но, как ни странно, демонстрировать та этого не стала, лишь сдавленно и, судя по всему, обиженно что-то промычав. Женщина издала гортанный звук, похожий на короткий смешок, видимо, довольствуясь смиренностью девушки.        —Начнем заново, —она хлопнула в ладони, и леди Бан шумно вздохнула, —давайте-давайте, миледи. Сир Ли совсем заскучал, а ведь он деловой человек! Вы даже с менуэтом не справляетесь, что уж толковать об англезе.        Минхо, уловив упоминание его персоны, тут же выпрямился и перевел взгляд на дам, сталкиваясь с прищуром фрейлины. Он — все так же сдержанно — улыбнулся, коротко кивнув, давая понять, что ничего страшного.        Ничего страшного, потому что его господин, не сумевший — никогда даже не пытавшийся этому учиться, стоит признать, — отказать сестре в небольшой услуге, даже не мешкая, отдал его в общество милых дам. Минхо считал это абсолютным вероломством, коего он, верный камердинер, точно не заслуживал. Тем более учитывая род деятельности, в котором он теперь коварными хитросплетениями замешан.        Он ощутимо волновался, пока музыка спешно перетекала из ноты в ноту, близясь к своему лиричному завершению. И вовсе не потому, что юная графиня, готовясь к долгожданному дебюту, закатила истерику, требуя в партнеры на обучение бальным танцам исключительно лишь одного человека — Ли Минхо. Чем тот был обязан такой небывалой щедрости, не знал никто, включая и самого обреченного на многочасовое унижение на паркете. И, хотя прихоть миледи была несколько отягощающей, смущало его всецело исключительно одно «но» — танцевать он не умел.        Почему? Все просто — сын воеводы, не имеющий наследуемого дворянского чина, был вынужден пойти по стопам отца. Гнаться за титулом учтивости он не спешил: не так воспитан. Пажом получил необходимую подготовку и уверенно шел в рыцари. После, правда, в его жизни нарисовался мальчишка, чуть старше его самого. При дворе не было разбору в происхождении — раз уж всех одинаково лупят за провинности и неудачи в учебе, то и дела до того, за кем подтирали слуги, а кто собирал гроши на крошки, никакого нет. У них нарисовалась небывалая страсть, какая только может вспыхнуть между двумя драчливыми мальчишками, которым не терпелось показать себя, а, как известно, нет лучше мотивации, чем достойное соперничество.        И вот он тут. Камердинер и самый верный товарищ лорда Кристофера Бана, все еще пытающийся дослужиться до почетного звания рыцаря. Вынужден составлять компанию его младшей сестре и единственной дочери графа Бана — одной из самых достойных дебютанток в эти лета. Совершенно не умеющий танцевать. Фехтовать, седлать коня, внимать иностранным речам, — что угодно; он умел все это. Но не танцевать.        —Уже лучше! —Возглас женщины прозвучал пощечиной, и Минхо, вздрогнув, выплыл из дум, рассеянно поглядывая на запыхавшуюся миледи. Фрейлина горделиво вздергивала подбородками и, удерживая веер подмышкой, разорялась на одинокие аплодисменты. Ханна не выглядела столь уверенной. Она смотрела на ту исподлобья и устало дула на выбившуюся каштановую прядь, желая убрать ее с напудренного лица. —Закрепим материал и перейдем к парным танцам?        Юная леди застонала, и Минхо нервно прыснул, не то забавляясь ситуацией, не то благодаря фрейлину за дотошность, потому что сам он еще морально не готов. Тотчас же словил на себе гневный взгляд, несомненно, принадлежавшей девушке.        —Сир Ли, что скажете, мне кажется, миледи просто восхитительно справляется? —Женщина вновь заулыбалась, обмахиваясь веером, и Минхо, кинув беглый взгляд на страдалицу, весьма четко ощутил в красноречивом выражении лица той, что за любой, даже самый безобидный комментарий ситуации, его четвертуют.        —Несомненно! —Напускным серьезным тоном отвечал ей Минхо, с особым удовольствием считая количество складок меж злостно нахмуренных бровей на лбу графини, коих с каждым новым его словом становилось все больше и больше. —Боюсь, нас неминуемо ждет вражда за внимание юной леди на банкете. Очень не хотелось бы расстраивать других дебютанток, но, судя по всему, те останутся без кавалеров в свой самый запоминающийся вечер.        Ответом ему был сдавленный писк Ханны, в котором сквозила не то угроза, не то сожаление о выбранном партнере для танцев.        —А отбою-то! Отбою на смотринах не будет! —Восторгалась женщина, и Ли с важным видом закивал.        Заиграла музыка, юная леди стрельнула молнией взгляд на камердинера, словно напоминая, что от его участи ему никуда не деться, и она еще отомстит, и встала в позицию.        На середине их прервал скрип двери. Минхо рефлекторно оправил фрак и взглянул на нежданного гостя. Пожалуй, это впервые, когда он так радовался появлению его патрона. Кристофер, словив на себе недоброжелательный взгляд сестры, заулыбался, а после кивнул своему камердинеру. Тот пожал плечами, давая понять, что он тут надолго, не упуская возможность упрекнуть того, из-за кого он здесь застрял. Граф медленно кивнул, нахмурившись и принялся ожидать окончания менуэта.        —Могу я украсть у вас своего верного слугу? —Весело поинтересовался Бан, входя в просторный зал, когда последняя нота стихла.        Фрейлина запереживала, вновь обильно краснея, — она только добилась какой-никакой концентрации от своей непослушницы, и они вот-вот должны были приступить к парному танцу. Ханна нечитаемым взглядом уставилась на брата. Минхо вообще-то тоже было интересно, по какому случаю его-таки вырвали из адовой колесницы, тем более учитывая особенное удовольствие Кристофера касательно страданий камердинера. Однако сейчас все, что имело значение, — избавить себя от участи протирать паркет до дыр в бесконечных репетициях.        —Прошу прощения, долг зовет, —Кристофер не удержался и выдернул из кос миледи шпильку, отчего ее прическа растрепалась сильнее, и он нежно взъерошил каштановую макушку; Ханна на это лишь недовольно забурчала, переводя взгляд на ее неудавшегося партнера по танцам и поджав губы, —сир Ли еще успеет составить вам компанию, да?        Минхо сжал челюсти, удерживая себя от того, чтобы не дать тому хорошую оплеуху.        —Конечно, Ваше Сиятельство! —Напускным приторным тоном вторил ему Минхо и, когда они оба ретировались, он-таки несдержанно зарядил тому по плечу.        Впрочем, Кристофер, избавившись от вынужденной высокопарности, не на шутку встревожил Минхо. На самом деле, его друг — он не поскупится назвать его так, тем более что на том настаивал сам лорд Бан, по крайней мере, хотя бы тет-а-тет — был из числа той породы людей, которых всегда желали видеть на светских посиделках и охотно набивались на променад, но притом повесой и кутилой он никогда не был. Просто умел притягивать к себе людей, удерживать на уважительном расстоянии, и трудолюбиво — не будет преувеличением сказать, с пылом и страстью — относился к выполняемому делу. От людей он уставал тоже быстро: неудивительно, Минхо бы и минуты не продержался на банкете, вынужденный окучивать и веселить зевак. Граф потому, к слову, камердинера и учтиво не принуждал к сопровождению его на такого рода встречах, если не знал заранее, что на них не произойдет что-то из того, что принудит его нуждаться в компании друга.        Однако за длительное знакомство Минхо, видевший воочию взросление своего господина и в тот период, когда он им не являлся, научился различать безмолвие Кристофера. И сейчас оно было напряженным. Не таким, чтобы вызывать досаду или злость, и не таким, чтобы изводиться. Казалось, что тому просто-напросто нужно было присутствие камердинера, словно его нахождение рядом в момент, коему суждено произойти с минуты на минуту, служило бы ему поддержкой как таковое, даже если Минхо и сам того не осознавал и ровным счетом ничего для этого не делал. Хотя у Кристофера не было и сомнений, что тот понял все еще до того, как они остановились у дверей графини.        —Мы повздорили немного, —принялся объясняться Кристофер, нервно поглядывая на ручку дубовой двери, —сам все поймешь.        Минхо повел бровью, послушно заходя следом за юным графом.        В покоях помимо графини была ее слуга, которая тотчас же спешно ретировалась. Камердинер проводил ее взглядом, точно пытаясь уловить в ее действиях что-то, что могло бы служить ответом на вопрос о том, почему здесь царит физически ощутимое напряжение.        —Сир Ли, —ласковый голос графини приветствовал его, и он уважительно ответил тем же, —как там Ханна? Есть успехи?        Минхо, вспомнив недовольное выражение припудренного лица юной леди, хотел было ей ответить, но Кристофер перебил его:        —Ты все еще не передумала, мама?        Послышался стук ложки о фарфоровую кружку. Женщина отпила немного травяного чаю — Минхо только сейчас уловил в воздухе аромат бергамота с чем-то едва уловимым, но, несомненно, приятным, — и поджала крашенные губы. Тишину комнаты вновь разрезал стук кружки о блюдечко с орнаментом. Та была невозмутима.        Камердинер не знал, что произошло между сыном и матерью, но из того, что ему уже довелось видеть, он был уверен, что, что бы то ни было, оно было раздуто из ерунды и от большой любви, граничащей с капризным упрямством, — это у них семейное. У всех.        —Я старею, —начала она и в доказательство принялась ощупывать накрахмаленные впалые щеки, —тем более это дебют моей единственной дочери. Такого в моей жизни больше никогда не будет, Лукасу еще долго даже до обучения грамоте. А ты уже весь в делах и не появляешься дома. Я считаю, самое время.        Кристофер терпеливо потер переносицу.        —Позволь уточнить, самое время не потому, что ты на днях побывала на чае у леди Ян, и те зме.. —Он запнулся, словив на себе угрожающий взгляд матери, от которого даже у Минхо что-то внутри содрогнулось: он не встречал человека страшнее, чем женщина, вот уж точно. Кристофер нервно облизнулся и спешно исправился: —Те дамы из вашего чайного общества..        —У нас литературные вечера. —Важно поправила его графиня, и Кристофер заскулил — безмолвно, но Минхо услышал.        —Допустим.. Так вот, ты уверена, что это не по той причине, что ты увидела что-то у своих подруг и захотела себе такое же?        Слух разрезал продолжительный стук ложечки о стенки фарфоровой кружки с остывающим чаем. Графиня будто собиралась с мыслями. Камердинер не подавал виду, что ситуация его забавляет. Не то, что женщина — дворянка — смеет посягать на приблуды, что дарованы ей этим самым чином. Нет — серьезность Кристофера.        Минхо все еще не имел ни малейшего понятия, что именно не так и почему его патрон так против того, чего бы ни возжелала его мать.        —Нет, —вдруг продолжила женщина чуть более уверенно, —просто леди Ян посоветовала мне знатока. И я уже написала ему.        —Ты сделала что? —Кристофер вскинул на графиню изумленный взгляд, и та понуро опустила голову, невозмутимо продолжая делать вид, что ничего не замечает.        —Он все еще не ответил. Я была так удивлена, я думала, что, ежели увидет графскую печать на конверте, тут же прибудет, а его все еще нет… Ни его, ни ответа.        Женщина, впрочем, не выглядела расстроенной. И Кристофера, и Минхо это напрягало.        —Хоть кто-то дружит с головой, —кивнул юный граф, и камердинер перевел на него недоуменный взгляд: даже для него это чересчур, что уж говорить о Ее Сиятельстве; но та продолжала равнодушно изучать орнамент на фарфоровой кружке, —ты же знаешь, это пустая трата денег и времени. Моего в частности.        Минхо уже не терпелось узнать, о чем они все-таки толкуют. Но, благо, терпеливостью его не обделили.        —В таком случае я закажу семейный портрет без старшего из сыновей. —Женщина вновь отпила чаю. Кристофер молча смотрел на ту какое-то время, пытаясь сообразить, как реагировать на эту жалкую выходку, а после просто — все так же молча — развернулся и ушел.        Минхо замешкался: приказа ему не поступило. Но по закону морали он был вынужден остаться с тем, кто был разбит более всего. И в сложившейся ситуации он не совсем разделял стороны.        Он не единожды становился свидетелем таких вот размолвок и прекрасно знал, что это вскоре само собой разрешится, потому как в имении графа царила неприкрытая и не стесненная излишними напущенностями любовь. Семья была дружной, пускай даже если время от времени возникали перепалки.        Минхо понимал графиню, которая никогда не скупилась на выражение этой самой любви всевозможными способами — от хранения писем, первых вышитых платков и первых выходных парадных костюмов до портретов, коих в поместье было не так много, но зато все — от самых именитых художников. Понимал он и Кристофера, который, проникшись жизнью, полной забот, понимал, в какие суммы им обойдется хороший портретист, даже если от этих потерь их казна не сильно опустеет. А еще он знал, что лорд Бан терпеть не мог монотонную работу, и выстаивать часами натурщиком перед художником — поистине героический поступок. Однако и упрямости такой не одобрял — но что поделать: раз уж сказал, то стой, будь добр, до последнего — так у них, в графстве этом, и работает.        —Минхо, —оклик застал его врасплох, и он весь подобрался, слушая, что последует за неформальным обращением, что бывало из уст графини крайне редко, —окажешь услугу? —Она зашелестела бумагами, что небольшой стопкой лежали на краю чайного стола. —Передай это письмо ему лично и убедись, что он прочел его. Будет лучше, если при тебе же он и ответит на него. Можно косвенно, тебе же я могу доверять?        Графиня улыбнулась — нежно, как улыбалась с одним из своих детей. Минхо очень долгое время прожил под их крышей, и даже несмотря на это, ему льстило такое расположение дворянки. Он кивнул и перехватил письмо вместе с бумажкой, на которой аккуратно был выведен адрес.        —Только, Минхо.. —Окликнули его на самом выходе из покоев, и камердинер обернулся через плечо. —Меня предупреждали, что он.. Самобытный. Имей в виду.        Минхо вновь кивнул, задаваясь вопросом, что значит — «самобытный»?

***

       Долго теряться в догадках не пришлось. Минхо скользнул брезгливым взглядом по лицу этого нечто.        Начнем, пожалуй, с того, что, когда завели речь про талантливого портретиста, Минхо воображал себе взрослого мужчину с сединами в волосах, которые, как минимум, спрятаны за фетровой шляпой — эталоном моды «с иголочки». Он должен был быть элегантным и воспитанным выпускником какой-нибудь школы живописи и иметь письменное подтверждение своему искусному ремеслу, оформленное рамочкой на самом видном месте его просторной и убранной мастерской. В конце-то концов, это не бродяга с подворотен — портретист, пишущий для дворян и у дворян.        И даже в тот самый миг, когда он продолжал истошно стучать в дверь квартиры на самом отшибе града, а ответом ему служила неприветливая тишина, Минхо не терял надежд: спит, отсутствует, набивает себе цену, — что угодно. Но не перекошенного молочного лица с взлохмаченными смольнами прядями, на скуластой щеке которого — потрескавшийся застывший мазок синей краски, и перекошенные очки, которые с привычного места на переносице, сместились набок, точно показательно увеличивая то произведение искусства на щеке, которое продолжало идти крохотными трещинками от каждого движения нижней челюсти.        Минхо вдруг осознал, что это нечто говорит.        —А Вы?.. —Хрипло поинтересовалось оно, и Минхо с удивлением обнаружил в том слишком юные черты лица. Надежда вновь воспламенилось в нем — наверняка какой-нибудь паж или подмастерье. Камердинер прокашлялся.        —Где твой господин?        Минхо заглянул за спину нечто, пытаясь взглядом выловить кого бы то ни было. Нечто недоуменно почесало щеку. Ту самую, с мазком. Краска чуть отошла, застревая в коротко стриженных ногтях. А после расступилось, пуская внутрь незваного гостя, так до конца и не поняв, что конкретно он имеет в виду.       Минхо вошел и заозирался: небольшая узкая прихожая — примечательно, с одной парой обуви на входе, — дешевый и безвкусный ковер вел в небольшой угловой закуток со столом и массивным шкафом. Из него — дверь прямо напротив входа и просторная арка, открывающая вид на, судя по всему, само рабочее место, что больше выглядело как руины после войны творчества с неухоженностью: то тут, то там холсты — некоторые занавешенные тканями, другие же абсолютно открытые для рассматривания. Комната была самой большой, но при этом абсолютной пустой: стол у самого входа, забитый баночками-кистями-бумагами, мольберт у большого окна без штор и тюля. Одна стена была под потолок занавешена темной тканью, на ее полах, в складках, стоял простой деревянный табурет. И больше ничего.        Минхо вернул все свое внимание недоразумению в очках. Почему-то эти очки особенно не давали ему покоя.        —Вы кого ищете? —Вдруг нечто проснулось, смущенное столь откровенным рассматриванием незнакомца квартиры и спрятавшееся за тем самым столом в закутке, который, как оказалось, служил кухней. Минхо небрежно мазнул его взглядом по лицу.        —Поправьте очки. —Несдержанно зашипел мужчина, почти брезгливо глядя на пятно краски на чужой щеке, которое было увеличено линзами очков.        —Что? —Рассеянно переспросил тот, подавшись вперед, задевая бедрами край стола, и тот зашатался не то под неуклюжим гнетом юноши, не то от того, что половицы тут неровные, и на пол полетели баночки, которые не удостоили должным вниманием, оставляя валяться где ни попадя.        —Поправьте очки. —Терпеливо повторил Минхо, который в потугах отвлечься от неприязненной картины, перевел взгляд обратно в «мастерскую», пытаясь разглядеть те картины, что не были укрыты от глаз мишурой. Взгляд его цепляют оголенные тела — мужские и женские. Отчего-то это только сильнее вынуждает раздражаться — что за пошлость?        Юноша шумно охнул, понятливо закивал и тут же поправил очки. Неуклюже попытался рассмотреть Минхо, но тот, словно почувствовав неприкрытый интерес со стороны, мигом вернул свой взор незнакомцу, и последний, испуганно дернувшись, словно его застали, по меньшей мере, за чем-то особо неприличным, спешно отвел взгляд.        Минхо же, напротив, рассматривать не переставал. Когда молчание затянулось, нечто-таки подало глас:        —Так что, стало быть, Вас сюда привело? —Беспечно, даже пренебрежительно. У Минхо от такого поведения свело скулы. Он чуть смял письмо от графини в руках и собрал крупицы самообладания.        —Ее Сиятельство Бан писала некоему художнику, который проживает здесь. Я хочу его видеть. —Он одернул лацканы и испытующе посмотрел на юношу, ожидая, что тот его сейчас развернет, заверив, что мастера сейчас нет, или еще лучше — никогда не было; и тогда он уйдет со спокойной душенькой.        Юноша какое-то время молчал, почесывая затылок и тем самым еще сильнее взъерошивая смольные локоны. Минхо выжидал.        —Если Вы ищете Хван Хёнджина, — заговорил, наконец, он, и Минхо встрепенулся, полез в письмо, чтобы сверить получателя, —то вот он я..        Минхо кивнул себе — все правильно. Имена сходятся. А после до него дошло то, о чем сдавленно и тихо пробубнил юноша. Он резко вскинул голову, устремляя взгляд на юношу, словно пытаясь найти в его выражении лица хоть что-то, что выдало бы в нем из рук вон плохого шутника. Но тот, казалось, сам удивленный не меньше, обескураженно молчал, часто моргая.        —А что за леди Бан? —Буднично поинтересовался названный Хенджином, подчеркнуто игнорируя изумление Минхо. И вопрос еще больше выбил того из колеи — что за чудак? Не знает о дворянстве? Каждая фамилия на слуху!        Хенджин неспешно принялся изучать кипу бумаг на столе, а после протяжно заохал, часто кивая. Минхо перечитал имя на конверте. Врал? Не может быть, он назвал имя прежде, чем его озвучил камердинер. Прикидывался? Вероятность такая тоже была, но, если честно, чем больше он это обдумывал, тем больше убеждался, что, кажется, все сошлось. Все, кроме причины явки придворного слуги к человеку вроде этого Хван Хенджина.        —Нашел! —Он поднял конверт и, не мешкая, разорвал графскую печать. Минхо нервно усмехнулся. Взгляд Хенджина спешно забегал по строчкам, а после письмо было отложено в сторону. —Прошу прощения, я не очень люблю разбираться с бумагами, —рассеянно улыбнулся он, выходя из-за стола с таким видом, будто приглашение в имение графской семьи было чем-то обыденным, что весьма маловероятно, учитывая, что тот жил в дыре, что язык не поворачивался назвать жильем, —не думал, что за мной даже пошлют.        Он оправил края домашнего халата, зачесал пятерней смольные волосы назад и, подойдя ближе к Минхо, протянул руку.        —Хван Хенджин, художник, о котором Вы судачили. —Улыбка на его лице ничего общего с рассеянностью, с какой его встретили на пороге, более не имела: напротив, та была.. нечитаемой. Но Минхо она неимоверно раздражала.        —Ли Минхо, камердинер лорда Кристофера Бана. —Жест со стороны оказался проигнорирован, и взгляд мужчины вдруг метнулся вглубь мастерской, точно опомнившись, он вновь зацепился взглядом за изображения голых телес. Хенджин, видимо, проследив за взглядом гостя, заметно встрепенулся, загораясь не то от стыда, не то от воодушевления:       —О, понимаете ли, мне любопытна анатомия, и.. —С запалом начал было он, не чураясь активной жестикуляции, но Минхо небрежно его оборвал:       —Не интересует.        Хенджин, точно в воду опущенный, понятливо поджал пухлые губы, и Минхо, наблюдая за этим, никак не мог совместить в голове юношеские — детские — черты лица со славой, прыгающей вперед него, с непристойными портретами, с его поведением. «Самобытный», — всплыло в голове голосом графини, и камердинер хмыкнул, ощущая себя так, словно над ним издеваются.        —Так Вы согласны на предложение? —Устало поинтересовался Минхо, потирая виски.        Хенджин задумался. И Минхо соврет, если скажет, что не понадеялся на отрицательный ответ.        —Согласен. —Тянул между тем художник. —Но плату устанавливаю я сам. —Все так же медленно произносил Хенджин, а после, словно опасаясь, что его неправильно поймут, спешно добавил: —В плане, в зависимости от размеров портрета уйдет много материала, и меня не совсем плата интересует. В плане, не деньгами. В плане, деньгами тоже, но если есть возможность, то я бы.. —Забубнил он, и Минхо заметил, что голос у того какой-то шипящий, то ли мурлыкающий, то ли шелестящий, непонятно. —В общем, я ведь смогу это обговорить с самим заказчиком?        Минхо усмехнулся, легко поведя плечом, — и манер тебе никаких, словно титул графини ничего и не значил; Хенджин от этого действия весь подобрался. И тем не менее камердинер кивнул.        —Да, решите на месте. Напишите ответ, я лично передам Ее Сиятельству, —последнее интонационно выделил, словно намекая, как именно стоит обращаться к кому-то, вроде графини, —и если ее все устроит, то завтра за Вами пошлют.        Хенджин закивал и принялся что-то искать, скрываясь за аркой, ведущей к его рабочему месту. Минхо устало размял шею и уже через пару минут мял в руках рванный кусок плотной бумаги, на котором был аккуратно — почти каллиграфично — выведен ответ. Со всеми почестями, надо отметить. Ситуацию это, конечно, мало спасало.        Мужчина красноречиво приподнял бровь, точно спрашивая у юноши, точно ли тот уверен, что письмо графине можно передать именно в таком виде, но тот блеснул глазами, в которых — бездонная пустота. Сама невинность. Минхо в очередной раз прыснул, сунул огрызок в конверт, который сам и принес, и, попрощавшись, был таков.        Интересно, как отреагирует графиня? А Кристофер?        Его экипаж тряхнуло на повороте, и мысли Минхо, словно по щелчку, свелись к тому, что он просто-напросто вспоминал лицо юного художника, все в образе которого кричало о чем-то не то, чтобы отталкивающем, скорее.. Цепляющим. Не в хорошем смысле — Минхо не переставал раздражаться, и тем не менее снова и снова возвращался к застывшей краске на щеке, к смольным прядям и картинам, которые, несмотря на неприличное их содержание, были, надо признаться, искусно написаны. И баночки эти с красками, и огрызок бумаги с ответом самой графине, и поджатые пухлые губы. Очки, съехавшие с переносицы. Все хороводом закружилось в голове, вынуждая Минхо то и дело усмехаться да хмыкать, пока в конечном счете он не рассмеялся во весь голос, а, успокоившись, полностью отпустил образ «самобытного» Хван Хенджина.