Напишите меня

             Задний двор поместья, вдали от садов с ротондами и вымощенных тропинок, украшенных по бокам цветущими кустами, в ранее утро воскресенья заполонился суетой. Коротко стриженный газон степенно грелся под рассветающим солнцем, и безветренную погоду душил густой аромат сирени, знаменующий гордый май.        Лето сулило ряд важнейших событий как для дворянства, так и для простолюдинов — от долгожданного дебюта дочерей виконтов и графов в уходящие дни августа до реформ. Для Минхо же оно было примечательно тем лишь, что он, наконец, имел возможность избавиться от треклятого положения пажа. Не то, чтобы он в этом своем намерении куда-либо спешил, но перспектива существовать как отдельная единица общества, которое, сколько бы ни плевался чрезмерно гордый для признания очевидной истины Минхо, так или иначе имело свое немалое влияние на него. Он не рвался отдавать долг правителю или господу божьему, однако считал, что для доблести — исключительно из личного самоуважения — служба играет немалую роль.        И пускай роль камердинера его полностью и всецело устраивала: изъяви юный граф желание и дальше наблюдать товарища в качестве приближенного доверенного лица, и Минхо счел бы за честь; а посвящение все равно волновало все его думы, тем более что не было ровно никакой гарантии того, что Кристофер, ведомый сугубо лучшими на его собственный взгляд побуждениями, отпустил бы друга в дальнее плавание, прекрасно осведомленный неприязненным отношением того к аристократии и всему, что с ней связано. Поначалу так оно и было, но доверенность в дела почти политические смягчило его отношение, стоило ему только понять, как нелегко иметь ответственность за немыслимые суммы и целые округа, заселенные жизнями. От полного сокрушения образа ветреного дворянства спасли лишь воспоминания о том, какую ответственность приходилось иметь, находясь по другую чашу весов, отвечая за семью в абсолютном банкротстве, где никакой титул учтивости ожидаемой роли не сыграл.        Минхо тяжело дышал, взмахивая шпагой. Та со свистом разрезала спертый воздух и отлетела в тени деревьев. Мужчина ссутулился, опираясь огрубевшими ладонями о колени. Грязная рубаха на нем вся взмокла и неприятно липла к телу. Кто-то похлопал его по плечу, приволочив шпагу обратно его хозяину, и Минхо благодарно кивнул. Горло заныло от сухости, и прищуренный, спасающийся от палящего солнца, взгляд принялся искать графин — он точно помнил, как одна из слуг заботливо приносила трудягам воды.        Волосы прилипли к испарине на лбу, и он стер влагу тыльной стороной ладони — капля пота юркнула на скулу. Вот оно: в тени, ближе к отмосткам ротонды, в лучах яркого солнца сверкнула прозрачная грань графина. Минхо приложил все усилия, чтобы выпрямиться, однако все же придерживая поясницу, по которой получил еще во время рукопашной чуть ранее, и лениво засеменил к своему оазису, наслаждаясь погодой и окружением — двор в поместье убирался с особой заботой. По весне оживали сады, тщательно натирались стены оранжереи и цвели калейдоскопы клумб, — графиня очень любила это дело. Порой настолько, что ту и саму можно было застать за возней в кустах или теплицах. Это ее увлечение побудило и всех тех, кто отвечал за убранство двора, делать это чуть более вдумчиво и бережно.        Он, на деле, мало смыслил во всем этом — ну цветы и цветы. Больше по душе ему приходилось видеть, как кто-то страстно вовлечен в то, что поистине любит. И посему плоды таких трудов наблюдать доставляло особое удовольствие, не сравнимое ни с чем иным. Ему нравились, например, окантовки тропинок. В прошлом году их выстригали обычными кустарниками, теперь же — засевали цветами. Выглядело сочнее.        Из-за угла поместья, чуть поодаль от ближайшей к Минхо ротонде, вырисовалась фигура графини, а это означало, что завтрак уже давно был подан и пришло время для утреннего променада, — значит, он заложником долга просидел во дворе по меньшей мере пару часов. Графин был аккуратно перехвачен, стеклянная крышка с глухим звуком открылась, и горлышко уже было приставлено к раскрывшимся сухим губам; взгляд его между тем мельком, почти неосознанно, метнулся в сторону графини, примечая еще одну фигуру рядом с той. Женщина, словно почувствовав на себе внимание, тоже обратила свой взор на слугу, и в миг, когда между ними нарисовался зрительный контакт, Минхо, уже не контролируя свое тело, принялся жадно пить нагревшуюся воду. Любопытство не отпускало его, и он, обводя взглядом растянувшуюся улыбку на устах графини, перевел-таки взгляд на ее компаньона. Вода полилась мимо рта, напитывая влагой тонкую ткань рубахи в районе солнечного сплетения. В фигуре, сопровождающей хозяйку, он признал вчерашнего художника. Тот глянул на него вопросительно и чуть натянул пухлые губы в подобии улыбки.        Минхо закрыл графин, давя на крышку чуть сильнее положенного, и отставил тот полупустым обратно на отмостку ротонды. Две фигуры в тени выжидающе остановились, и взгляд графини красноречиво принудил к приветствию. Мужчина стер с подбородка влагу и оправил широкие рукава рубахи, двинувшись им навстречу.        —Доброе утро, миледи. —Вежливый поклон, адресованный хозяйке, и сдержанный кивок для печально известного художника.        —Доброе, сир Ли, —та лучезарно улыбалась, обмахиваясь веером, а после переглянулась со своим компаньоном загадочными взглядами, —а мы только Вас обсуждали с господином Хваном.        Минхо удивленно вскинул на ту свой взор, тотчас же переводя его на Хенджина. Тот смущенно заулыбался, пряча руки за спиной. Оба были похожи на светстких сплетниц, коих застали за их грязным делом. Камердинер фыркнул, стараясь отогнать от себя непочтительное сравнение. Чужой взгляд отчетливо ощущался на теле легким покалыванием: Минхо застал Хенджина с поличным, и тот, испуганно дернув бровями, вынужденно отвлек себя от рассматривания оголенных ключиц слуги, пряча взор в цветущих садах. Камердинер настороженно ощупал шею, затягивая глубокий вырез рубахи кантами.        —И что же вы обсуждали? —Деланно заинтересованно вопрошал Минхо, прожигая недовольным взглядом юного пошляка. Графиня коротко хихикнула, чем, признаться, изумила мужчину — та была неожиданно весела. Таковой он не видел ее давно.        —Вашу вчерашнюю встречу. Хенджин выдал мне все на духу, —женщина прятала улыбку за веером, и выше названный смущенно почесал щеку, ту самую, на которой вчера синяя краска резала глаза камердинеру, теперь же там был молочный островок гладкой юношеской кожи, —вот уж не думала, что Вы имеете и такие стороны. С нами Вы слишком милы и послушливы.        —Как не быть слугой пред господами? —Невозмутимо поинтересовался Минхо, однако все же улыбаясь, развеселившейся от неожиданно глупого вопроса.        —И все же, —графиня мягко рассмеялась, —прошу быть чуть свободнее. Вы росли здесь с Кристофером, и Ваш отец был верным товарищем моему супругу. Было бы славно, чувствуйте Вы себя здесь на равных правах.        Минхо поджал губы и кивнул. Они оба знали, что этого не произойдет. Он и правда вырос в стенах поместья, и тем не менее он, обязанный многим графской семье, не мог позволить себе своевольничать. Не единожды этот вопрос поднимался и Кристофером, и Ханной, и графиней. Минхо просто не мог, и все, кто бы ни начинал этот разговор, заведомо знали, что напрасно распинаются.        —Не составите нам компанию чуть позже за чашечкой чая? —Спрашивала барыня, прекрасно зная, что Минхо не решится отказать. И тот оправдал ожидания. —Славно, тогда приведите себя в порядок, и мы ждем Вас в оранжерее.        Компания ретировалась, неспешным прогулочным шагом рассекая тропинки. Гармония между ними воцарилась неописуемая — у Минхо от встречи осталось стойкое впечатление того, что он встретил не графиню с художником за деловой встречей, коей она и должна была быть, а двух горничных за досугом в дружеской компании друг друга. Женщина и впрямь сияла: обычно, обиженная поведением старшего из сыновей, она подолгу грозовой тучей повергала все имение в напряженное безмолвие. С Кристофером та вряд ли успела помириться — Минхо только вчера заносил ответ от портретиста в покои графини, и та, готовясь ко сну, не удостоила камердинера и словом.        Удивительным было и то, что именно в компании Хенджина графиня цвела и пахла. У Минхо вот послевкусие их до абсурда нелепого знакомства осталось едва ли приятным. Он обвел стан юноши: ну да, пожалуй, сейчас он выглядел чуть более приемлемо для выхода в свет. Скромновато для встречи с графиней, но не слишком вычурно, каким предстал пред камердинером прошлым вечером. На нем был темно-изумрудного цвета сюртук со слегка дутыми плечами, под ним виднелась белая батистовая кружевная рубашка. Для завершения образа городского денди не хватало лишь цилиндра, и отчего-то Минхо был за это благодарен. Тонкое чувство стиля, которое, впрочем, не поддавалось осмыслению самим мужчиной, все же изумило его. Чудаком от этого тот казаться не переставал, зато теперь хоть можно было убедиться, что юноша отдавал себе должное в том, пред кем склонял голову. Хотелось верить, что тому причиной служил визит Минхо, который не скрывал горькой издевки пред чужим невежеством, но вместе с тем казалось, что Хван Хенджин — куда более загадочная и не поддающаяся никаким объяснениям личность, притом очень упрямая и своевольная. «Самобытная», что называется.        Процедура приведения себя в порядок не заняла у Минхо много времени.        Дверь в оранжерею тихо скрипнула, и в нос ударил, помимо сочного запаха цветения, аромат травяного чая. За широкой клумбой виднелся стол. Отсюда Минхо мог видеть госпожу, заливающуюся хохотом, и то и дело дергающуюся спину ее компаньона. Тот о чем-то оживленно толковал, не скупясь на щедрую жестикуляцию. Его голос заполонял просторное пространство помещения и эхом отскакивал от стекол. Минхо успел лишь уловить что-то о масляных красках и некоей даме в телесах прежде, чем поспешил составить им компанию.        Хенджин коротко кивнул присоединившемуся камердинеру и продолжил рассказывать, словно его и не было. Минхо поведение художника смутило, в то время как графиня ничего эдакого во всем происходящем явно не замечала. Кто-то обзавелся фаворитом.        —Я просила для тебя сдобы для чая, ты ведь еще не завтракал? —Отсмеявшись, все-таки обратилась к нему графиня. Минхо едва заметно дернул бровью, явно теряясь от резкого неформального обращения. Женщина между тем продолжила. —О, прости, ты, наверное, смущен? Изволь, прошу. Мы обсудили с Хенджином это дело, и я решила, что пора. Я думала об этом долго, но опасалась. Господин Хван мигом развеял сомнения.        Минхо опешил — они сделали что? Обсудили его? Отношение графини к нему? С левым пройдохой? Нет, конечно, расположение графини льстило, и ему было приятно отбросить формальности — по крайней мере, что это было сделано по отношению к нему. Но почему, извольте поинтересоваться, это было обсуждено с кем-то вроде Хван Хенджина?        Виновник негодования камердинера спокойно попивал чай и невозмутимо тянул в рот с блюдца заморскую сладость.       —Ничего страшного. —Спешно пришел в себя Минхо, натянув улыбку, и графиня тепло улыбнулась, прекрасно зная, что слугу, человека весьма замкнутого и сдержанного, это коим-то образом, но задело. —Благодарю за заботу.        Женщина махнула рукой.        —Признаться, вчера, когда Минхо принес мне твой ответ, —отпив немного чаю, продолжила графиня, и пришел черед удивляться тому, что дворянка за недолгие минуты променада и завтрака уже отбросила формальности с художником, —я была изумлена! Мне осточертели напускные манеры. Этикет был самым ненавистным мне уроком в юности. И я сразу поняла, что хочу работать с тобой.        Хенджин смущенно посмеялся. Минхо внезапно почувствовал себя лишним, что было совершенно неуместно — он, будучи слугой, бывал и в ситуациях, когда его самоощущение было на уровне интерьера.        —А я вот весь вечер провел в стенаниях, —отвечал ей художник, кидая укоризненный взгляд на Минхо, впрочем, широко улыбаясь, —подумал, что был слишком своеволен.       —Отнюдь! —Вновь зашелестела в усмешке графиня. —Я видела твои работы. У герцогини Ян. Мы как раз тогда обсуждали с ней то, что искусные гении не такие, как обычные люди.        —Забавно слышать это от графини. — Фамильярничал Хенджин, несдержанно прыская в кулак.        —С титулом рождаются, а вот с талантом — нет. —Пожала плечами госпожа, и Хенджин вынужденно согласился. —Я не могла дождаться нашей встречи, и потому вырвала тебя таким ранним утром. Уж прости. Всю ночь глаз не сомкнула.        —И как? Оправдались ожидания? —Лукаво улыбнулся художник, и Минхо, удивленный чужой наглости, шумно хмыкнул. Хенджин, словно только вспомнив, что с ними есть кто-то помимо них двоих, перевел на мужчину взгляд и — Минхо мог поклясться — несколько высокомерно осмотрел того с головы до пальцев рук, а после, как ни в чем не бывало, вернул свое внимание хозяйке поместья, которую вопрос, казалось, тоже застал врасплох, и теперь та вволю смеялась.        —Несомненно.        А после Минхо не особо вслушивался, решив-таки, что раз совмещать полезное с приятным не выйдет, то хотя бы займется «полезным»: он принялся есть. Утренние тренировки нагуляли в нем безудержный аппетит. И он, убедившись, что графиня занята беседой с портретистом, принялся беззаботно наполнять желудок. Обычно ему не перепадали свежеиспеченные сдобы — по утрам он всегда занят тренировками, а к концу завтрака оставалась лишь каша. Больше ничего, кроме хлеба, и не пекли до следующего утра.        Графиня между тем обсуждала с Хенджином уже что-то посерьезнее — кажется, детали ее заказа. Юноша о чем-то очень увлеченно судачил, рассуждая о некоей грунтовке и подмалевке, затем о размерах и типах красок, — едва ли госпожа уловила хоть что-то из долгого и, признаться, утомительного рассказа компаньона. Думал он так не потому, что в принципе был несколько предвзят по отношению к юноше, — вообще-то его распаленное разглагольствование вынуждало и его волей-неволей вслушиваться в чужие речи, — а по той простой причине, что он говорил на языке, не ведомом им. Но выглядел он столь страстным и заинтересованным в том, о чем толковал, что у Минхо, наконец, не возникло раздражающей мысли о том, что Хенджин ему неприятен.        Правда, когда тот, наконец, замолк, испытующе поглядывая на графиню, а после и на камердинера, словно ожидал ответа и от него; Минхо был готов отказаться от прежней мысли, уступая место сопутствующей — что-то в нем все-таки неимоверно вымораживало. От одного только взгляда что-то скрежетало под ребрами, вынуждая мужчину невольно поежиться на своем месте.        —Хорошо, доверяю это дело тебе, —наконец, произнесла графиня, впечатленная ничуть не меньше, на устах ее играла загадочная улыбка, в коей читались нотки впечатления, словно и она, ровно как и Минхо, была уверена в том, что перед ней самый обычный ребенок, позабыв о действительной причине его визита в поместье, —сколько времени это у тебя займет?        Хенджин призадумался, постукивая костяшкой пальца по нижней губе. Глаза у того были чуть прищурены, родинка под одним из них спряталась в складках молочной кожи.        —На самом деле, подготовка — всего пару дней, а дальше уже зависит от вас.        —Это как?        Хенджин засуетился, поерзал на месте и принялся распаляться:        —Понимаете ли, я готов работать часами напролет, —начал он, —а вот выстоять столько времени правда трудно. Я не в первый раз берусь писать с натуры, —Минхо вдруг вспомнил написанные голые тела в его мастерской и снова несдержанно хмыкнул, за что был одарен неприязненным прищуром юношеских глаз; камердинер вскинул брови и тихо выдохнул, как бы давая понять, что он не нарывается, и Хенджин продолжил: —и поверьте, многие переоценивают себя. Герцогиня Ян рассчитывала, что закончим за пару недель, —он покачал головой, прикусив нижнюю губу, —мы писали картину почти три месяца.        Графиня охнула.        —Любое движение — и портрет исказится, Вы должны быть к этому готовы. И подготовьте к этому семью.        Та суетливо закивала, принимаясь обмахиваться веером. Воцарилась тишина, Минхо лениво рассматривал носки своих туфель и чуть заметно потряхивал ногой.        —Хорошо, —веер шумно закрылся и ударился о поверхность стола, женщина поднялась из-за стола, —решено. Когда будет удобно заехать?        —Что? —Зашелестел — или все-таки замурлыкал? — голос художника.        —Я выделю тебе гостевые покои на время работы. Так когда?        —О, —он, не совсем ожидая такого поворота событий, задумался и пожал плечами, —могу хоть сегодня, если изволите.        Нога Минхо затряслась с пущей силой. Краешек чужой туфли аккуратно стукнулся о носок его собственной. Минхо вскинул взгляд на Хенджина, и тот в ответ смерил его нечитаемым взглядом. Больше нога не тряслась.        —Восхитительно, —захлопала та, —Минхо, составишь компанию гостю?        У Минхо не было права выбора.

***

       По правде, скажи кто Минхо, что ему пришлось бы вернуться в ту расхлябанную квартиру на отшибе града, он бы не поверил, потому что куда легче поверить в то, что он — индюк. И тем не менее вот он, стоял на пороге узкой прохожей, пока по квартире суетливым тайфуном метался юноша.        Вещей у того по итогу оказалось не так много. Однако не количество смутило Минхо. Он с немым вопросом смотрел на бесчисленные свертки полотен и прочих кожаных кейсов, о качестве которых не то чтобы, переживал, но вопросики, конечно, возникали. Хенджин недолго помолчал, рассматривая сперва лицо-кремень своего сопровождающего, а после — свой багаж. Пока что его смущал только сопровождающий.        —Вы весь день меня прожигаете взглядом, —наконец, подал голос тот, и Минхо хмыкнул, —вот опять! Эти Ваши усмешки, что бы они ни значили! Вы заладили со своими манерами, а по итогу у Вас их ничуть не больше!        Хенджин аж покраснел от негодования. Минхо подумалось, что картина эта довольно занятная.        —Не воспринимайте на свой счет, —невозмутимо обронил Минхо, перехватывая чужой багаж, —я страстный любитель шуток, каждый раз старые по кругу прокручиваю в голове.        Хенджин, схватив оставшийся багаж, нагнал камердинера. Гнев его праведный никак не утихал.        —Во время речей графини Вам, судя по всему, было не так смешно?        Минхо, полностью игнорируя факт способности у гостя говорить, загружал экипаж, а после и вовсе, не дожидаясь, пока того же сделает художник, скрылся в салоне.        —Что же Вы молчите? Не знаете, что в обществе принято решать недоразумения разговорами? —Хенджин ввалился на сиденье напротив Минхо, который решил, что окно ему куда интереснее перепалок с детьми.        —Не хочу давать Вам горячую тему для обсуждения с кем бы то ни было, —отмахнулся от него камердинер, —и разве у нас с Вами были какие-то недоразумения?        —Вот Вы вроде старше, а ума-разума с ноготок. —Вздохнул художник. Минхо стрельнул в того раздраженным взглядом. —И вообще-то есть. Вы не извинились за то, что было вчера в моей квартире.        Минхо попытался разглядеть в чужом лице хотя бы намек на насмешку, но тот был серьезен.       —А Вы считаете, что должен?       —Несомненно! —Фыркнул — то ли зашелестел, то ли замурлыкал. —Вы совершенно бесцеремонно явились в мою квартиру, приняли меня не за того человека и смели осудить за вкусы.       —Под «вкусами» имеется в виду малевание голых девах, я правильно понимаю?        Хенджин вспыхнул, негодуя еще сильнее. Минхо заметил, что он испытывает своего рода удовольствие от подтрунивания над юношей, при этом, однако, особой неприязненности к тому не испытывая. По крайней мере, не такой, как в первую их встречу.        —Я уже объяснял, что я интересуюсь анатомией..        —Не сомневаюсь, —скалился Минхо, —а я вот балетом из интереса заниматься начал.        На него поднялся удивленный взгляд пары широко раскрытых глаз. И Минхо изумленно усмехнулся — детская наивность во плоти.       —Грубиян.       —Как пожелаете.        По приезде — оставшуюся часть поездки они провели в полнейшей тишине — Минхо сопроводил Хенджина в его комнату, уже подготовленную к заселению гостя. Графиня заверила художника, что тот волен отдыхать до конца дня, а уже завтра можно приступать к работе.        До конца дня Минхо новоиспеченного сожителя более не видел: ужин он тоже пропустил за вечерней тренировкой, а обедал и вовсе с Кристофером в его покоях.