Напишите меня

      Вскоре репетиции с Ханной возобновились.       Юная графиня быстро поправилась, сменила одеяния на летние платья и выпросила, чтобы уроки проходили на свежем воздухе. В этом ее поддержал семейный лекарь, посоветовав променады в качестве лучшего антидота от любых напастей. Минхо он казался иной раз тем еще пронырой, но лезть на поиски справедливости не стал с тем лишь нюансом, что в этом всем его раздражали не гонорары, которые получал пресловутый врачеватель, а идея их бальных репетиций у всех на виду по его советам.       Минхо не был на одном уровне с другой прислугой. Это знали все. Личный слуга графа, который готовился перенять бразды правления у старого отца. Это прямой путь к рыцарскому титулу, выход в свет.       И отчасти потому Минхо неохотно желал, чтобы кто-то видел, как он медвежьей поступью крутится вокруг завидной дебютантки.       Участь его не обошла и этим прекрасным утром.       Минхо теснился во фраке, пока рассвет лениво нежился по поместью, и зной лета еще не коснулся свежего утреннего воздуха. Терраса за садом поблескивала в лучах солнца бусинной росой, цветущими сорняками и, пожалуй, теплом.       Мужчина не сдержал взгляда на ротонду. Знакомый силуэт суетливо расставил сперва мольберт, затем вдумчиво — мерно отстучав указательным пальцем по пухлым губам — принялся разворачивать его и так, и эдак, пока, в конце концов, взгляд лисьих глаз не зацепился случайно за тучный фрак.       Минхо хотел было утаить все признаки своего вязкого внимания, но Хенджин перехватил его столь уверенно, как делал это каждый вечер в вальсе с мужчиной, что попытки бежать были и тщетны, и глупы.       Юноша на мгновение нахмурился прежде, чем мягко улыбнуться, сощурив глаза от ярких лучей солнца, а после ворожейно зашептал. Минхо словил себя на том, что невольно зеркалит портретиста, и, подавшись чутка вперед, чтобы суметь прочесть по губам, стыдливо признал, что его собственные растянулись в улыбке, стереть которую было ему неподвластно — он очарованно глядел в уста, грезя лишь о том, чтобы они были совсем немного ближе, нежели в сотне футах от него. Его мало волновало, о чем именно толковал Хенджин. Он мог представить — то была очередная колкость, невинная глумливость, пожелания успехов. Хенджин мог ничего и не говорить, водя за нос. Разница лишь в том, что Минхо уже давно не сопротивлялся, давая волю лисьей проказе в его желании очаровать. Глупо возиться, цепляясь за спасительные сучка, когда уже погряз в зыбучих песках юношеского очарования. Он уже проклят.       —Вы сегодня славно выглядите! —Голос откуда-то извне — откуда-то, куда возвращаться уже не хотелось, — выдернул его из чар.       Минхо рассеянно мазнул взглядом по хенджинову лику, и тот, улыбнувшись шире, едва заметно кивнул, облокотившись плечом на снежную колонну ротонды. Ветер играючи вздул его свободную рубаху, разметал смольные пряди по лицу, робко осел у мужчины под грудью, встрепенув некогда окаменелую мышцу в грудной клетке. Фрейлина суетливо заозиралась, завидев пристальный взгляд камердинера, но тот вовремя себя одернул и вернул свое внимание женщине.       —Что, простите? —Точно в полудреме пробормотал Минхо, в стыдливой горячке поняв, что прослушал все то, о чем ему толковала служанка Ханны.       —Говорю, хорошо выглядите! —Фрейлина оправила платья и фартук. —Румяные щеки придают Вашему лицу жизненности. Обычно Вы мрачнее тучи.       Ладонь стремглав взлетела вверх, и тыльная ее сторона попыталась тщетно впитать жар со скулы.       —Мимо меня ни одна мышь не пролезет, —горделиво вздернула подбородок та, сдержанно улыбаясь так, словно, по меньшей мере, поймала развратника на горячем, —ну, и что — или кто — причина этих Ваших ухмылочек?       Фрейлина вновь игриво заозиралась, и Минхо впервые почувствовал, как фрак, сшитый точно по его параметрам, его душит. Он чувствовал, как багровело его лицо, и ничего не мог с этим поделать, бестолково сжимая и разжимая кулаки.       Спасительная трель каблучков по вымощенной дорожке отвлекла их обоих. Тучная женщина разочарованно охнула, приветствуя юную госпожу; Минхо же чистосердечно признал, что таким радостным Ханне он еще никогда не был.       —Прошу простить! —В тон соловьям заворковала она. —Вчера уснула и забыла про выкройку, сегодня в спехе ее доделывала.       —Некрасиво заставлять ждать кавалера, —запричитала фрейлина, одернув серебристую ниточку с плеча Ханны.       —Некрасиво заставлять ждать даму, а кавалеры для того и необходимы, чтобы ждать. —Важно заявила она. —Я бы доделала ее после танцев, но потом у меня уроки с сиром Ли.       Тут ее глаза загорелись. Слуги переглянулись с легкой улыбкой, выражающей смутное понимание такой реакции девушки. Впрочем, никто уточнять ничего более желания не изъявил, и они неспешно приступили к репетиции.       Все было славно.       Старания Минхо отметили обе дамы, и в этот раз обошлось без стыдливого румянца. Камердинер то и дело выглядывал одинокого художника; терраса была отделена от ротонды пышными фигуристыми кустами и небольшим садом, но даже так Минхо отчетливо видел снежные коллоны и стройный стан, спрятанный в их тени. Мольберт укрывал волшебника кисти от сторонних глаз, и мужчина смущенно осознал, что Хенджин всматривался в них. Он их писал.       Неволею выровнялась по струнке широкая спина, обтянутая фраком, взлетел подбородок. Минхо выровнял локти, более презентабельно перехватил девичью ладонь. Он рисовался и в миг, когда поймал себя на этом, опешил. Словно из него в раз выбили весь воздух.       Он не был сторонником чрезмерного внимания к своей персоне; и он старался думать, что Хенджин писал Ханну — юная графиня была изумительна в своей повседневной домашней красоте, в новых летних платьях, почти зрелая, с высокой — дамской — прической. Но верить ему хотелось в совсем иное: что там, на холстах, с легкой хенджиновской руки рисовалась его фигура, его скудный дешевый фрак, лениво уложенные волосы, «жизненность» лица. И вместе с этой мыслью он сгорал, не понимая, чего желает более всего — заинтересованности в нем или все-таки отсутствие ее вовсе.       Минхо не был сторонником внимания, и его злило, что Хенджин мог его проявить. Злило и то, что он втайне этого желал.       —Сир Ли, что Вы?..       Голос Ханны утонул в суете его звонких мыслей; и Минхо, стараясь смотреть куда бы то ни было, только не на юную госпожу, нашел спасение:       —Кучер! —Выдохнул он, задыхаясь.       Грузный мужчина с фетровой сумкой наперевес тряс над головой письмо. Минхо скромно извинился и поспешил бежать. От Ханны и ее слуги. От Хенджина в тенях ротонды. От собственного раздумья.       Письмо было от Кристофера. В нем он говорил, что уже на пути домой и что к его приезду необходимо подготовить некоторые документы. Дурно все-таки, что почтарь изволил явиться только сейчас, когда Минхо уже по грудь утопал, и вместе с тем момента лучше не подобрать — у него идеальный предлог покинуть поместье тот же час; вся бумажная волокита крутилась вокруг городских писарей.       Он отбыл до обеда, взяв повозку и лишив любого из жителей — временных и постоянных — поместья своего внимания.       Время текло столь быстро за делами, что к моменту, когда все было готово, разливался закат цвета щек смущенной дамы. На дорогах стояла пыль, изнемогая под зноем лета, а поволока зарева степенно обволакивала архитектуру. Минхо нравилось это время суток, особенно в это время года. Лучшее время для променадов или охоты.       Камердинер отправил повозку вперед себя. Отдал пару медяков за коня у хорошего знакомого, пообещав вернуть на следующий же день, и неспешно отправился в поместье. Сумка тряслась позади, конь нетерпеливо норовился перейти на рысцу, но Минхо всякий раз одергивал вожжи и околдованно наблюдал, как неспешно таяло на небосводе солнце под пламенем подожженного горизонта из кроны деревьев и полей.       Сколько бы он себе ни врал, но возвращаться не хотелось не потому, что он самозабвенно полюбил здешние закаты, свидетелем коих он бывал мириады вечеров прежде, но были другие причины. И Минхо знал, откуда они брали свои начала. Знал и боялся. Злился, пугался, расстраивался, боролся, лгал себе и в итоге смирялся.       К поместью он добрался, готовым к казни. Даже если бы пришлось прибежать к самоубиению.       У врат наблюдались повозки. Две. Ту, которую он отправил часом ранее из города, и ту, на которой неделей назад Кристофер растворился на горизонте бесконечных дел и встреч.       Минхо шустро спешился, повязал коня у загонов с семейными лошадьми и направился внутрь. Он дорожил патроном не за власть, но за дружбу. Он скучал. По простоте и легкости, по тому, как его усмиряли, стоило одной только мысли о чем-то из того, о чем ежесекундно переживал камердинер, проблеснуть в его взгляде. Кристофер был оплотом.       Кристофер знал тайну Минхо.       Невысказанную вслух, страшную, вероломную тайну. Знал и не отрекался ни на минуту.       Кристофер нашелся в своих покоях, разморенный поездкой и семейным воссоединением — алая помада смазано сверкала на скуле в закатный час, выдавая преступницу Ханну с потрохами.       —Здравствуй! —Кристофер тут же поднялся с постели и, оправив рубаху, ринулся в объятия слуги. —Где ты был?       Минхо сдержанно похлопал Кристофера по спине, проглотив порывы сознаться в крепкой братской любви отныне и вовек, и, расслабленно улыбнувшись, слегка отпрянул:       —Делал твою работу.       —Все еще напоминаю, что твоя работа напрямую подразумевает мое одевание и купание, так что нет ничего зазорного скататься в город за милость, какую я тебе позволил, чтобы не делать этого.       Минхо согласно закивал — тереть спину господину за вечерними ваннами охоты не вызывало. Кристофер хмыкнул, застегнул верхние пуговицы рубашки, заправил ее в брюки и направился к выходу из покоев. Камердинер почти инстинктивно заделался хвостом, случайно ухватив сумку с деловыми бумаги. Опомнился у двери, шустро вернулся, чтобы оставить ее на дубовом столе, и поспешил к патрону.       —Ты вовремя, ужин вот-вот подадут на террасу.       —Почему на террасу?       Кристофер, вальяжно потянувшись, завернул в коридор, недра которого выходили во внутренний двор. Он источал усталость и нежелание много судачить о своей поездке. Минхо же и вовсе надеялся поужинать вместе с патроном в его покоях — они всегда так делали, когда их разлучали долгие пересуды или разлуки.       —Так ведь теплеет. Матушка пожелала провести вечер с семьей. Тебя, к слову, тоже пригласила отужинать сегодня с нами. —Господин бросил на слугу беглый взгляд, заведомо предсказывающий реакцию последнего на такого рода предложение, и несдержанно засмеялся. —Знаю-знаю. Сам не в восторге. Всю дорогу только и грезил завалиться в чистые покрывала и проспать до полудня. Но ты ведь ее знаешь.       На улице цвело тепло. Закат неохотно и медленно сползал во тьму, на террасе уже зажгли масляные фонари, садовые цветы, окантовывающие крытую кладку, алели вместе со светилом. Вечерняя свежесть трепыхала скатерть на обеденном столе и пламя свечей. Графиня умела пользоваться роскошью так, чтобы та не выглядела безвкусицей, как множество других потех в руках надменных аристократов.       Стол пустовал, пестрея закусками, винами и приборами.       Кристофер завалился на один из стульев-плетенок и все же расстегнул верхнюю пуговицу. Стащил со стола кубик сыра голыми руками и взорвался хихиканием, точно ребенок, когда Минхо неодобрительно взглянул на него.       Они провели ожидание за разговорами. О делах и планах. О лорде Со, к прискорбному сожалению сира Ли, тоже.       —Он неимоверно расстроился, когда узнал, что Вы, сир Ли, — Кристофер манерничал в потугах подражать Чанбину, —не составили мне компанию в визите.       Минхо несдержанно закатил глаза, но улыбки утаить не сумел.       —Бьюсь об заклад, что расстроился он бы куда больше, если бы узнал, что я.. как-как? —Попытался вспомнить Минхо, защелкав пальцами, и Кристофер, все еще хохоча, повторил одними губами вслед за слугой, — «свечу кислой миной». Тут и там, тут и там!       И господина Бана прорвало, он принялся мерно покачиваться, в дружеской манере хлопая ладонями по Минхо там, куда он дотягивался в сим состоянии. Камердинер тоже смеялся. Ему компании своего патрона очень не хватало — хоть какое-то просветление в затуманенном лисьими глазами сознании.       Кристофер тоже это чувствовал. Неведомо как. Как делал это всегда. Возможно, он догадывался. Возможно, уже знал наверняка. Может, вовсе не ведал, но смуту чувств и сознания читал легко и без запинки. Достойный наследник дворянства. Каких поискать.       —Наслаждаетесь вечером?       Вдруг послышалось откуда-то издалека, точно напетое летним ветром. Оба мужчины, все еще пытаясь отдышаться, одновременно распрямили спины и подняли подбородки, чтобы взглянуть на гостей. Сердце Минхо, взлетевшее к закату в объятия от долгожданной компании своего патрона, мигом обратилось в кандалы и укуталось в пятках.       —Потешаемся в ожидании ужина, —добродушно отвечал Кристофер.       Хенджин смерил взглядом сперва графа, а затем и его слугу, кивнул сдержанно и, пробормотав что-то в духе «если не возражаете», присел по другую сторону стола. Учитель языков из-за границы, вежливо улыбнувшись, последовал его примеру и занял место напротив Минхо.       —Вы составите нам компанию за трапезой? —Ненавязчиво поинтересовался Кристофер; в его тоне слышалось замешательство.       —Графиня поймала нас в оранжерее и настояла на совместном ужине. —Портретист улыбнулся, грациозно заправил прядь за ухо и перевел взгляд на Минхо. Они выдержали безмолвный зрительный контакт на пару мгновений, первым сломался слуга.       —Как продвигается Ваша работа? —Уловив смутное настроение, повисшее в напряженном горячем воздухе над столом, пришел на подмогу Кристофер.       —Славно, спасибо. Все никак не могу словить Вас, чтобы внести пару штрихов и утвердить цельную картину. —Он смущенно потеребил рукава рубашки. —Тогда бы я мог приступить к цвету.       Кристофер понятливо закивал, отмалчиваясь за свою неохоту участвовать в авантюрах матери. Он уважал труд людей творчества, хоть и не всегда понимал его необходимость. Его избегания казались детской потехой, особенно пред лицом того, кто зарабатывает этим себе на жизнь.       —А Вы, стало быть?.. —Граф взглянул на юношу, сидевшего подле портретиста. Минхо вдруг осознал, что, когда тот был нанят, Кристофера тут уже не было.       Юноша засуетился, сверкнув аккуратными мраморными клыками. Крохотное лицо, увешанное рыжими бриллиантами, которые придавали ему вид высокородного аристократа, вмиг исказилось и теперь представляло собой больше детский лик с полумесяцами вместо искрящихся глаз. Он был хорошенький. Таких любили совсем юные леди.       Неудивительно, что Ханне он понравился.       —Феликс Ли, преподаю языки Ее Сиятельству.       Кристофер ответил ему улыбкой. Ему Феликс тоже по нраву — Минхо не надо было читать между строк, чтобы это уловить.       —Не слишком ли Вы юны для этого? —Все же полюбопытствовал граф. Не из желания поддеть или бросить в краску. Скорее чтобы просто поддержать тему.       Минхо молчаливо рассматривал, как садовые гортензии цвета полярных ночей мерцали на ветру, подставляя лик вечерней свежести. Хенджин тоже оставался безучастным. Посему, когда мужчина это осознал, оторвал взгляд от аккуратных зарослей в каемке террасы и смущенно — неестественно, неопознанно, непривычно — отвернулся, когда, не успев выровнять горизонт поля своего зрения на художнике, словил на себе пристальный взгляд лисьих глаз. Хенджин улыбнулся краешком налитых персиковых губ и демонстративно отвернулся к Феликсу, который что-то весьма увлеченно рассказывал Кристоферу.       Вскоре подобрались все члены семьи Бан. Фрейлину Ханны тоже усадили за стол, и та разбавляла скуку в перерывах между беседами всякими наивными глупостями — Минхо она безумно нравилась. Будь она барыней, с ее-то харизмой, от нее не было бы отбоя. Властная женщина, умеющая быть кроткой и сдержанной, когда это необходимо. Немного навязчивая да и сплетница каких поискать, но такая не дала бы своей фамилии угаснуть даже после собственной кончины. В Ханне она воспитывала все то, что умеет сама, поэтому юная графиня точно не пропадет.       Они судачили о делах, о саде, о картинах Хенджина, об успехах Феликса, о дебюте Ханны — обо всем подряд. Тема неспешно и плавно перетекала из одной в другую, не давая пламени свечей замереть ни на мгновение. Солнце давно перекатилось за горизонт, утопив в океанских водах небосвод.       Минхо вяло следил за происходящим. Иногда ему удавалось выловить в речах собственное имя, что-то сочинить в качестве ответа и вновь уплыть в раздумья или, напротив, абсолютную зияющую пустоту сознания. Что-то горько его расстраивало, и Минхо смутно осознавал, почему. Не хотел осознавать, но на подкорках сознания уже знал причину.       —Я бы с радостью посетил Ваши края, —прогромыхал Кристофер, и Минхо, точно по щелчку, очнулся: тарелки уже давно пустовали, запела трель цикад, слуги степенно убирали со стола, ненавязчиво и призрачно летая туда-сюда; —Вместе с сиром Ли, если Вы не будете возражать.       —Конечно, нет! И Вы, —Феликс заулыбался фрейлине Ханны, раскрасневшейся от вина, —Вас я тоже буду ждать!       Минхо озадаченно осмотрелся, намеренно — ценой жизни — игнорируя любопытный, насмехающийся взгляд одного неприятного художника.       Он все прослушал.       Вскоре шум стих, и в воздухе повис стук тарелок и приборов. Супруги Бан покинули стол первыми, наказали Ханне тоже отправлятсья спать. Тучную слугу юной леди едва одолели кухарки и уволокли в комнату.       Хенджин и Феликс вели ленивую беседу, совсем-совсем тихо.       Минхо взглянул на Кристофера. Тот довольно откинулся на стуле, разглаживая рубашку на животе.       —Ну, —начал граф первым, точно выкрав мысль Минхо завязать диалог, —нам предстоит долгий разговор, да?       Минхо непонятливо застыл, бегло смочил пересушенные губы и несдержанно кинул еще один взгляд в сторону юношей.       —Он помолвлен, Хо, —вдруг горячо признался Кристофер шепотом, словно таил этот секрет долгие лета.       —Что? —Взволнованно переспросил Минхо.       —Лорд Ли помолвлен. Об этом было упомянуто четыре раза за этим столом, —он хохотнул, все еще тихо, но нежелательное внимание все-таки привлек и шустро усмирился, —и он пригласил нас на свою свадьбу через пару месяцев после дебюта Ханны. Тебя тоже, Хо.       Минхо вдруг окутала небывалая паника.       Его поймали. С поличным. Он знал, что друг догадывался. Нет, тот знал наверняка. Но впервые — за всю историю их знакомства — это было высказано вслух. Самим Кристофером.       Вместе с волнением в нем нарастало спокойствие. Словно то, о чем он постыдно молчал, оказалось не важным, и теперь его отпускало. Его вдруг разморило выпитое за ужином вино, которое не подступало к разуму, пока в нем роились переживания, а теперь, когда их там боле не было, ударило в одночасье, да так, что хмель не давала ему ровно дышать.       —Дашь знать, когда захочешь поговорить, хорошо? —Кристофер похлопал его по плечу и, поднявшись из-за стола, распрощался с гостями.       Минхо кинул еще один — последний — взгляд на Хенджина, тот тотчас же его унюхал и ответил прищуром лисьих глаз. Они продержали контакт долю секунды, а после Минхо одеревенело поднялся и скрылся прочь.       Ему было хорошо и дурно.       Подумать только — распереживался из-за мальчонки! Попался собственному господину! Мужеложство!       Обвинения в грехопадении, в вероломстве роились в голове, оттуда перескакивали на шею удушьем, ковали тело нервной чесоткой — фрак тотчас же был откинут прочь, вслед за ним устремилась рубашка. Хотелось продавить заразу кинжалом, вонзить под самое сердце, выдернуть пиявку и бросить в пекло.       Феликс Ли помолвлен! Хенджин знал! С самого начала все знал! Душегуб! Глупый мальчишка!       Глупый Ли Минхо.       —Прошу прощения? —Послышался тихий голос — так звучат лисы перед тем, как освежевать заживо свою жертву. Хенджин протиснулся в дверной проем и, завидев полуголого мужчину, тотчас же отвернулся, глупо переминаясь с ноги на ногу на одном месте. —Прошу прощения!       Минхо, должно быть, не услышал, как он стучал. Или он не стучал вовсе. Он мог. Никому не надо знать, что сегодня состоится его убийство. Хенджин здесь для этого.       —За что именно? —Тихо взмолился Минхо, даже не пытаясь прикрыться. Шрам, рассекающий живот, больше не волновал его. Не в эту самую секунду.       Хенджин медленно и робко перевел взгляд обратно на мужчину, почитал с секунду его лицо, а затем принялся изучать поджарое тело в пляшущем свете свечей — они обволакивали его рельефы и рисовали загорелой коже медового оттенка.       —Что? —Растерянно переспросил юноша, не силясь оторвать взгляда от оголенного торса Минхо. Он медленной поступью двинулся вперед, цепляясь за стены, столы и стулья.       —За что ты просишь прощения? —Увереннее вопросил Минхо.       —А за что бы ты хотел, чтобы я извинился? —И вот к юноше вернулась вороватость. Мужчина чувствовал на себе прожорливые глаза, чувствовал, как его толкают к краю пропасти, из которой ему уже не выбраться.       У него есть только один шанс спастись.       —Лорд Ли.. —Начал было Минхо, но юноша незаметно для них обоих подступил столь непозволительно близко, что он мог слышать сладость выпитого за ужином вина, аромат его парфюма. Мужчина дышал Хенджином в эту самую секунду; ему было страшно открыть рот, чтобы продолжить то, о чем он начал говорить, потому что боялся, что тут же поперхнется кошмарной, греховной близостью.       —Что Лорд Ли? —Хенджин выдыхал слова, медленно и тягуче, точно мед. Минхо вновь обдало вином с толикой кокетства.       Один-единственный шанс.       Хенджин неуверенно накрыл ладонью шрам на животе. Сердце предательски переметнулось туда и теперь билось под пальцами юноши.       Минхо порывался что-то ответить, но вместо этого неосознанно — волнительно, страшно, желанно — нашел пухлые, налитые кровью губы своими. Дракула, Арахна — вот он кто. Сладкий до того, что сводило челюсти, с привкусом дорогого вина и дешевых трав для ванны. Ужасно неумелый — Минхо вел, как многими вечерами до того, когда они выплясывали страсть по комнате; и Хенджин податливо поддавался, капризничал, норовя вкусить его плоти и крови — кусался непозволительно много. Пах изящно, Минхо мог слышать утреннюю свежесть и петуньи в его волосах, немного угля и кострища, мыла неведомых ароматов. Но по большей степени — неугасаемую юношескую страсть.       Ладони Хенджина изучали оголенную горячую кожу мужчины, выглаживая по линиям мускулов и шрама. Минхо стащил атласную ленту с затылка юноши, и смольные волосы божественно рассыпались по молочной коже, ужасно мягкие — он бережно гладил их, впивался пальцами в кожу на затылке, оглаживал кипяченные уши, накрывал щеки, запоминая мышечной памятью вырезы скул и подбородка.       Его лицо ложись в ладони так правильно и хорошо, словно изначально вытачивалось только для того, чтобы в этот самый миг оказаться в руках Минхо.       Они целовались совсем по-детски. Так долго, что задыхались, а когда давали себе мгновение на передышку, беспрестанно изучали себя в отражениях глаз друг друга. Выглядели до страшного развратными. Разгоряченные, потерянные. Желанные.       Один-единственный шанс.