Напишите меня

      Ему была дана фора — юная леди захворала.       Минхо старался не думать о том, что причиной на то была его медвежья поступь за практикой танцев. Мало лестного было в том, что он отдавил графине ступы.       Его переживания, впрочем, развеялись за утренней рутиной, которую он привычно проводил за воспитанием духа и тела. Молва о загадочном забугорном госте, отбывавшего здесь рабочий долг, разлетелась столь скоро, что о том уже судачили кухарки да конюхи. И, как обычно это бывает среди простого люда, рождались и багровели сплетни — вились в спертом аромате прогоревших булок в кухонных просторах, плескались в стаканах, клубами паров вылетали прочь, лезли в окна и свистели со взмахами шпаг.       Минхо уже и забыл, каково это — в последний раз он застал круговорот недопониманий, недомолвок и привираний с визитом юного портретиста. Теперь же было трудно усмирить бурлящую в голове мысль о том, что Хенджин здесь настолько долго, что без труда вписался в рутину и неспешную жизнь придворных. Вместе с тем осознанием под ребрами припеклось тепло, с которым он отметил привычность юноши. Это казалось чем-то настолько правильным, что ему было совестно вспоминать их первые встречи, в которые он, Минхо, тщетно отрицал очевидное вкрапление талантливой компании — еще с первых минут было очевидно, как уместно и неоспоримо естественно смотрелся Хенджин в светских кругах.       О Минхо того же не скажешь. Рубаха липла к поджарому телу, пока он упивался полной усердия влагой за разрыванием мускулатуры в воспитании тела. Дух его сбежал. Гулял неведомо где — не то клубился жаром в крохотной комнате, исполненной тихого счета и теплых ладоней, не то гнездился в напитанной сангиной молочной коже, в которой цвело светило в зените. Ему было мало интересно; он коротал время и был благодарен за то, что сегодня у него возникла возможность избежать позорной участи медвежьего кавалера для прихворавшей графини.       Среди суматошных вздохов, свиста шпаг и скрежета дробящихся костей гарцевали нелестные выдумки и небылицы о загадочном забугорном учителе для юной леди. Минхо предпочел забыться в воспоминаниях о нежной юношеской коже под огрубевшими руками.       Предпочел бы, не явись его призрачное вожделение действительностью.       Эта действительность сидела в тенях ротонды, сверкая снежными хребтами плеч, равномерно дергающихся в искусном исступлении. Минхо только в этот самый миг осознал, что дурное состояние Ханны не только спасло его от истления остатков его доблестной гордости, но и лишило того единственного, ради чего Хенджин сюда прибыл. Совесть принялась грызть его с пущим рвением. Он видел, как юноша тянулся к тому, что привычно кличут призванием, и как усердно учился, чтобы не пускать опережающую его славу по ветру.       Отсюда Хенджин казался одиноким. Минхо вдруг подумал о том, что при первой встрече, ворвавшись в квартиру художника против его на то воли, он не обнаружил никого помимо. Юноша судачил о семье пару раз, но он не помнил, чтобы кто-то из придворных слуг передавал какие-либо письма в гостевые покои.       И тем не менее одиночество юного портретиста не казалось печальным, не рвало сердце на куски и не принуждало к вынужденной компании. Хенджин, казалось, довольствовался компанией холста, сангины и блуждающих, неразделенных дум. Он казался недосягаемым, гордым оплотом собственных стремлений.       Помимо стирающих горизонты садов, он писал свою оформленность и законченность первозданным, одиноким естеством. Минхо пришлось проглотить навязчивое желание подойти. Это было не трудно — лицезреть обозримые только Хенджином миры, выплясываюшие из-под руки художника, было даже желаннее. Это было красиво. В некоторой степени завораживающе.       Его огрели по голове сразу в двойной мере: сперва осозание того, что он блуждал по очень скользкой тропе своего потаенного и омерзительно пугающего «я», а сразу после — грубая размашистая ладонь, улегшаяся ему на плечо. Минхо, почти не вдумываясь, скинул недружелюбный жест с себя, а только после взял себя в руки и силился обдумать.       —Ты аккуратнее. —Посоветовали ему, и Минхо в сиплой хрипотце узнал садовника. —И без того молва гуляет на широкую ногу.       Минхо вдруг потеснило ощущение привлеченности к низости, вроде распространению немыслимых слухов. Однако, должно быть, со стороны так оно и выглядело. И камердинеру вдруг подумалось, что лучше уж быть осужденным за сквернословие, чем за то, за что мог поплатиться головой физически — эфемерная его макушка уже лежала подле ног сладкого, запретного плода.       Минхо отмолчался, поерзал плечами и скосил взгляд на заляпанные брюки. Совсем скоро будет оглашен завтрак — из ставней кухон уже витиевато распылялась свежая выпечка; громыхали двери, испарились вывешенные на сушку платья.       Вокруг вовсю цвело лето. Минхо любил это время года — семейство Бан частенько выбиралось на променады, гостило по товарищам и друзьям, щедрилось на отпускные. Он всегда тщательно продумывал свой досуг. Ему нравилось выбираться на рандеву с природой, он любил поохотиться и половить рыбу, даже если по итогу отпускал отловленную дичь, если та не была чрезмерно ранена, — а уж он-то об этом щепетильно заботился.       И тем не менее ни сладковатый аромат грушевого сада, ни россыпь радуги в клумбах вдоль вымощенных тропинок, ни тревожная мысль о господине, пропавшего в гостях, не могли выбить из него навязчивую мысль. Она трепыхалась сердцевинной птицей в острогах из ребер и вынуждала подглядеть, ненароком скосить взгляд, невзначай зацепиться за колонны ротонды, в которых хребтами возвышались искусные плечи портретного мастера.       Минхо засматривался. Настолько, что не замечал ничего и никого вокруг. Опрометчиво.       Как знать, сумей он сдержать себя в руках, может быть, он бы услышал, как скоропостижно сникла молва, роем жужжащая вокруг него. А может, то было излишним, потому что любопытное безмолвие ощутилось вслед за появлением некрупного незнакомого стана, который заглянул в теневые хоромы портретиста.       Минхо даже отсюда видел, как мелко содрогнулся Хенджин в кротком испуге, как обронил улыбку, неуклюже заправив за ухо смольную прядь, как сомкнулись в знакомстве руки. Камердинер не помнил черт лица незнакомца, зато гладь молочной кожи, пошедшая волнами от расцветшей на ней улыбки, вшилась безобразной выкройкой в памяти.       И лишь юношеская пронзительность, которая вонзилась в него мимолетным взглядом, вынудила Минхо невольно отвернуться, зацепиться хоть за что-то, лишь бы не выдать свой плохо скрываемый интерес. Пришлось цепляться за незнакомца.       То был экзотической помесью мало вообразимого — от позолота в колосистых волосах до россыпи солнечных слез на щеках и аккуратном, почти детском носу. Он, казалось, был еще младше Хенджина. Но Минхо совершенно точно знал, что это бы не так — юноша, выкроенный из солнечных осколков и из всего самого диковинного, учил юную леди иностранному языку. И хоть камердинер был в курсе причуд графини касательно юных самородков, которым она безвозмездно и нередко совсем не глядя пробивала путь в высшие слои общества, он был уверен, что пустить к Ханне ее сверстника в качестве педагога не решилась бы даже она. По крайней мере, в то хотелось верить, потому как необузданную и иррациональную злость, какую он по неведомой причине ощутил к забугорному гостю, хотелось испытывать к кому-то, кто того достоин. По крайней мере, это не выбивало из колеи остатки его гордости столь скоропостижно, как дума о том, что он испытывал нечто подобное к юнцу. Один раз он уже обжегся.       Минхо смог отмереть лишь тогда, когда Хенджин в компании обсуждаемого всем поместьем гостя ретировался прочь, оставив в тенях ротонды мольберт со всеми своими колдовскими атрибутами.       Он невольно юркнул в искусие таланта и самобытности — его мазнуло очарованием недописанного пейзажа, припрятанными то тут, то там набросками и небрежно оброненных следов — стертый уголь, обломанная сангина, поблескивающая на солнце атласная лента цвета первого снега. Минхо переборол в себе желание заглянуть в наброски и зарисовки. Ему вдруг показалось это даже более интимным, чем моменты их кроткого и робкого единения в его комнате за брадобрейством или разучиванием танцев.       Зарываться в мыслях оказалось более губительным, нежели в работе. Из двух зол Минхо благоразумно выбрал меньшее.       За обедом он проведал юную леди, которая, как оказалось, слегла с простудой — графиня обругала Ханну за слишком ранний выгул летнего платья. Минхо пришлось, сдержав усмешку, поддержать и выдумать молву о том, как легко в раннем июне простудиться, — весьма трудно поверить в собственные слова, когда по его телу расплывалось тепло, гнездилась жаркая роса на поджарой коже спины. Юная леди не переставала дуться, но визит камердинера заметно ее подбодрил. Минхо же было приятно узнать, что виной неожиданного недомогания девушки была не его неуклюжесть.       А ближе к вечеру к нему постучались. Минхо ждал. Хенджин был в трезвом уме и памяти, но не менее поддатливым, чем вчера. Камердинеру хотелось бы верить, что заслуга тому — исключительное доверие. Потому что сам он против воли вверял себя целиком и полностью.       Хенджин с искусным мастерством и отточенным чутьем это примечал и щедро одаривал несдержанными улыбками, ответной доверительностью и едва ощутимым поощрением, кое проявлялось в мягких пируэтах атлетичного тела.       Минхо вел увереннее; ноги его партнера травмировались меньше. В конце концов, его заболтали и позволили раствориться в такте, выбивая из головы все мысли о счете, позициях и переживаниях.       —Вы потрясающе владеете своим телом, —заметил художник, шумно выдохнув через рот, когда его ловко провернули в танце; он невольно вцепился изящно длинными пальцами в крепкое плечо, слегка стянув с шеи рубашку, —мне следовало сказать об этом давно.       Минхо робко промолчал, внимая приятному теплу, что разлилось в выемках подмятой рубашки под цепкими пальцами; кожа подчас загорелась и заструилась пламенем по подтянутой спине куда-то под поясницу.       Он вдруг выбился, вновь принялся считать, едва заметно шевеля устами. Хенджин хмыкнул над его ухом.       —Сегодня мне посчастливилось пронаблюдать за Вами в деле, —поделился Хенджин, речами заманивая в свои чары бездумья; это помогало, Минхо вновь позволял телу вольничать, чтобы позволить себе сосредоточиться только на тягуче сладком голосе, —утром, когда Вы тренировались. Мне подумалось, что кто-то, искусно владеющий мечом, не может сплоховать в танце.       Минхо не сдержал усмешки. Сильнее вцепился в ладонь и, точно в противовес, ослабил хватку на тонкой талии юноши.        —И как, ошиблись?       —Отнюдь. —Хенджин улыбнулся, вильнул в сторону, выбивая из колеи зацикленное в трансе тело слуги, и Минхо пришлось вновь прижать ладонь к батисту на молочной талии. —Чудесная картина. —Он довольно облизнулся. —Правда, мне показалось, что я Вас отвлекаю.       Минхо едва не запнулся. Хенджин уловил замешательство и сдержанно хихикнул — плут. Лис знал, что Минхо засматривался на него.       —Ничуть, —мужчине удалось придать голосу холодный тон, —муза наперевес с кистями в цветущем саду.. —Минхо притих, придвинулся ближе, чуть сбавил громкость: —Напротив, своего рода вдохновение.       С удовольствием отметил, как заалели уши. В угодьях смольных волос и потемках залитой закатным солнцем комнаты они казались сгорающей звездой, случайно упавшей в крохотное, закрытое ставнями окно, и теперь она расплывалась пламенным маревом в молочном бархате порозовевших от жара щек.       Минхо нравилось то, что он видел. Нравилось ощущать легкую слабость в юношеском теле, какое вынуждало то спасительно хвататься за мужские поджарые плечи. Ему не нравилось, когда с ним играются, но если лицезрение сего шедевра служит ему вознаграждением за каторжные муки, он готов сесть на пожизненное.       —Что вынудило Вас перебраться из залы на свежий воздух? —Поинтересовался Минхо, не желая более смущать художника.       —Лето. —Просто ответил тот, все еще смущенный. —Я плох в пейзажах, но иногда даже я слаб до летнего цветения.       Минхо закивал. Ему, на деле, не было разницы до истинной причины. Он давно принял внезапную утреннюю встречу, пускай и не личную, за данную небесными богожителями благосклонность, кою он приняли исключительно благодарно.       —Так уж плохи, как о себе думаете? —Камердинер лениво кружил Хенджина по комнате, находя их репетиции до того уютными, что хотелось высечь их в традицию.       —Когда-нибудь Вам покажу, —кивнул художник, на выдохе сдунув с лица прядку волос, —нисколько, к слову, не жалею. Мне довелось встретить сразу двух приятных личностей, первый из них то и дело прожигал во мне дыры, благо, со вторым удалось даже побеседовать.       Минхо оступился, пропустил такт и, суетясь, чрезмерно грубо потянул на себя юношу. Тот выдохнул, не готовый к осечкам, и смущенно улыбнулся, словно то был его промах, а не мужчины.       Камердинер уже и позабыл о герое сплетен.       —И как прошло? —Он старался говорить так, словно упоминание стороннего мужчины в их разговоре не выбило его из колеи. В этом он с трудом пытался убедить себя и совершенно точно не в силах был убедить Хенджина. Тот прищурился:       —Славно. —Хенджин удобнее перехватил напряженное плечо, попытался продавить мягкими пальцами мышечную сталь; тщетно. —Сир Ли Феликс оказался чудесным собеседником. Я боялся, что языковой барьер между нами воспрепятствует речам, но он превосходно владеет сразу несколькими языками, невзирая на то, что сам он едва ли старше меня.       Минхо бы соврал, скажи он, что ему по душе лесть в отношении некоего Ли Феликса. Было вдвойне досадно — то же самое он слышал и от графини, и от фрейлины Ханны и совершенно не придавал тому значения; в конце концов, педагог для дворянской семьи обязан иметь ладную оценку своим способностям, иначе дальше церковных училищ он бы и не попал.       И все-таки от Хенджина слышать нечто подобное оказалось мало приятным. Минхо в замешательстве попросил передышки.       —Мне казалось, он куда старше. —Сухо ляпнул Минхо лишь бы поддержать тему.       —Нет, он молод и амбициозен, —в речах Хенджина слышалось восхищение, —рад, что довелось познакомиться с такой выдающейся личностью.       Теперь камердинер чувствовал себя уязвленным. Он — слуга. Без знатного рода, титула и должного приданного. Его если и знали, то исключительно по отцовскому имени — почетный рыцарь, дослужившийся до императорского придворного. Он построил свою славу еще до того, как родился Минхо, который служил еще одной припиской его отцу в виде «славного отца и образцового мужа».       Минхо бы и согласился с тем, не знай подноготной вечного отсутствия отца, который даже на расстоянии держал его в ежовых рукавицах.       —Рад за Вас. —Все так же холодно отвечал мужчина, жадно отпивая пригревшейся на разлитом солнце по всему столу воды.       Послышался скрип кровати. Хенджин по-свойски сел у ее подножия, изящно закинув одну ногу на другую.       —Вы так предсказуемы, —внезапно выдал художник, и Минхо, точно водой облитый, обернулся на голос.       —Что, простите? —Ему послышалось?       —Спрашиваю, пользуетесь ли Вы парфюмом? —Хенджин сложил руки на колене и подпер подбородок кулаком. —Интересно, слышитесь Вы так оттого, что в том особенность Ваших обязанностей, или Вы действительно пользуетесь парфюмом.       Минхо вмиг почувствовал себя еще более уязвленным, чем при речах о забугорном госте. В потемках комнаты, в которую так отчаянно пробиралось закатное солнце, с каждым новым летним днем все отчетливее проявлялись алые уши. Хенджин ласкал их вхглядом и легкой полуулыбкой, полной ехидства и лукавости.       Он мог пахнуть потом ввиду его тренировок, женским парфюмом, учитывая его частый контакт с прекрасной половиной дома, или кухней, потому как его комната была совсем недалеко от нее. Ничего из этого не было очаровательным или хотя бы на йоту приятным.       —«Так» это как? —Попытался съязвить Минхо, готовый к очередному выпаду, но вместо этого Хенджин просто ответил:       —Чудесно. —Он склонил голову вниз, оправил волосы совершенно небрежно, выглядя при этом совершенно сногшибательно; со знанием этого он продолжил: —Я заметил это еще в нашу первую встречу, от Вас слышится легкий липово-древесный аромат. Я всегда стараюсь первым делом прочесть собеседника по тому, насколько он опрятен, как уложены его волосы, как сложен, чем пахнет. Не сочтите за грубость, я нюхал Вас ненамеренно, это скорее дело привычки.       Минхо словно ударили в солнечное сплетение, выбили из легких весь воздух и в одночасье зацеловали самыми горячими поцелуями. Его нюхали? Он откашлялся:       —Не имею привычки пользоваться чем-либо. Скорее всего это просто гигиена.       —Тем даже лучше. Пахнуть так, не прикладывая к этому никаких усилий.. —Хенджин сощурился, улыбаясь лишь глазами, —невероятно. Вы знаете, Ваш аромат легко узнать.       Минхо с секунду задумался, к чему это было сказано. Впрочем, должного времени на догадки художник ему не дал: он поднялся с кровати, легонько ею скрипнув, и прошел к двери.       —На сегодня достаточно, —задумчиво протянул Хенджин, и Минхо не покидало ощущение того, что все в юноше сегодня чересчур: чересчур неуместной хитрости, чересчур непосредственности. Чересчур очарования. Его кидало из одного котла эмоций в другой, не давая времени на передышку или хотя бы на осознание того, что именно происходит, произошло и может произойти. Минхо ощущал себя несмышленым ребенком; это чувство никогда не было лестным. —Вы восхитительно справились.       Минхо затуманено кивнул, слепо глядя на дверь.       Его в очередной раз оставили в загадках и бурлящих варевом чувств из смущения, очарованности и чего-то едва уловимого.       Традицией, в конечном счете, стали подначиваемые Хенджином ночные размышления, а вовсе не танцы, как того ожидал Минхо.