Лето любви

— Так значит, говоришь, ты — Америка? Воплощение страны, в которой мы находимся на данный момент? — переспросил Альфреда странноватый мужчина в шляпе, скрывающей залысины. Америке доводилось слышать об этом человеке до их личного разговора — на соседнем от него деревянном кресле, раскрашенном в самые разные цвета, сидел никто иной, как писатель Кен Кизи. И он только что разболтал ему свой самый главный секрет. И в этом не было совершенно ничего страшного. Потому что Кизи, как и многие члены данной хиппи-коммуны, принадлежал к лиге психоделических энтузиастов. Ему каждый день доводилось видеть самых разных фриков и людей самых разных религиозных воззрений — часть из которых они извлекали напрямую из собственных кислотных трипов. Если в коммуне кто-то заявлял о том, что он является страной — от него бы скорее ожидали какого-нибудь яркого, смелого, антивоенного перформанса. Или что-то в этом духе. Воздух в коммуне был пропитан весёлой иронией и театральностью. Никто бы не назвал такого человека сумасшедшим. И мало кто поверил бы в это по-настоящему. А кто поверил — тот также бы поверил подобным словам любого другого члена коммуны, кто на самом деле не являлся бы Америкой. Альфред чувствовал себя достаточно комфортно и спокойно в этом поразительно странном месте и сообществе. Писатель протягивает ему косяк. Америка уже давно не отказывается от таких предложений. Он делает несколько плотных затяжек и выпускает дым красивыми кольцами. Несмотря на то что Альфред практически не курил обычные сигареты, он в своё время научился этому способу у ковбоев на Диком Западе. Тогда ему казалось это очень крутым. Кен Кизи смеётся, а потом внезапно вскакивает со стула и декламирует с изрядной долей психоделического пафоса на грани с абсурдом. — Поглядите все на эту картину! Америка обожает марихуану! — снова смеется. — Все слышали? Интересно, любит ли Америка кислоту! Писатель только сегодня вышел из тюрьмы, в который угодил за небольшое количество травки — его вызволяли всей коммуной, собирая залог и помогая защищаться в суде. А сегодняшняя вечеринка коммуны была посвящена шуточному празднованию запрета ЛСД (который на самом деле злил всех обитателей и завсегдатаев этого места). В этом контексте Кизи, конечно, очень веселил импровизированный спектакль, в котором парень изображал его страну и затягивался косяком. Но только писатель не знал, что это был не перформанс. Но мы не будем его винить. У него были свои причины так думать — и Америка вскоре понял почему: коммуна, в которую он угодил, полностью напоминала бродячий цирк-маскарад. В зал ворвались несколько человек в белых комбенизонах, украшенных тут и там лоскутами из обрывков американского флага¹. У Америки непроизвольно сжимается сердце от боли. Он был согласен с этими ребятами из коммуны насчёт войны и президента, но... его флаг! Альфред так старался, когда его делал... Поначалу звёзд на нём, конечно, было меньше, но... он боролся за свою свободу под этим флагом! Он поставил тогда на карту всё! Он потерял самого близкого в своей жизни человека, чтобы над его землёй развевался именно этот флаг. Америка в исступлении разглядывал комбинезоны. Его граждане купили эти флаги для того, чтобы разрезать на кусочки. Из глаз Альфреда непроизвольно брызнули слëзы. На это тут же обратила внимание толкающаяся цветастая толпа, но они восприняли это как если бы он действительно отыгрывал роль Америки, а не был ей. — Америка плачет, когда видит свой флаг разрезанным! Америка никогда не плачет, видя разрезанным Вьетнам! — прокричал какой-то хиппарь рядом с ним. Толпа одобрительно весело загудела. Альфред на секунду подумал, что его раскусили, но по реакциям окружающих понял, что они просто продолжают перформанс. Америке было не до смеха. Он действительно представил Вьетнам разрезанным пополам посреди международного конференц-зала и себя с пилой в руках. Совсем не смешно. Всё ведь к этому и идёт. В последний раз когда он решился сходить на собрание, чуть этим всё и не закончилось — не выходя из ночного кошмара он душил бедную азиатскую страну. Имел ли он право плакать о такой мелочи, как флаг, под которым он занимается в том числе подобными вещами? Наверное нет, но на уровне эмоций Альфреду всё равно было по-прежнему обидно за эти дурацкие комбинезоны. К нему подошла обаятельная девушка с наполовину каштановыми, а наполовину выжжеными в жёлтый волосами — одна из тех персон в комбинезонах. В коммуне им уже придумали название: «люди-флаги»¹. Девушка подошла к нему вплотную и прошептала ему на ухо: — Вау, у тебя потрясающий талант к актёрской игре! Ты отличное дополнение в нашей коммуне — каюсь, поначалу я думала иначе, глядя на твои скучноватые пижонские шмотки! Мы были уверены, что на первой вечеринке ты будешь молчалив и напуган нами, но ты... Ты так артистичен! — вдохновлённо тараторила она. — Ты был таким жалким и плачущим, когда изобразил Америку, смотрящего на ошмётки своих флагов! Это потрясающе! Пошли, я покажу тебе ещё один перформанс, его делает один из наших завсегдатаев. С этими словами его утащили в гараж и на какое-то время он даже испугался — вдруг ему и правда поверили и теперь хотят принести его в жертву во имя мира во Вьетнаме? Он отбросил эту мысль. Хиппи слишком пацифисты, они бы не стали этого делать. Ну и конечно, Альфред боялся не за свою жизнь — он понимал, что в случае угрозы одним толчком отбросит любого угрожающего ему человека к противоположной стенке комнаты. Но ему не хотелось так быстро терять этих новых необычных знакомых и покидать коммуну (даже несмотря на инцидент со флагами) — а в случае конфликта это бы неизбежно пришлось сделать. Но Альфреда всего лишь привели в комнату для домашних театральных постановок, которая больше напоминала гараж — повсюду валялся всякий хлам, а вместо импровизированного занавеса висели драные одеяла. Занавес открывается и Альфред видит, как на сцену выходит чудаковатый парень в оранжево-зелëных цветах и в каске времён Первой Мировой². Болтает нечто эксцентричное о том, что убил сегодня ребёнка. Все в зале смеются, кроме совсем новичков коммуны. Все знают, что он никого не убил — это перформанс и метафора. Вероятно, это была пародия на солдата — на агрессивность и разрушительность военных. А может быть, парень просто надел, что под руку подвернулось и решил делать ставку на абсурд? Трактовать можно было как угодно. Альфреда слегка замутило от вида этой каски. Он не так долго воевал на той войне, как его друзья из Европы, но это всё ещё была неприятная война, унесшая много жизней. На его теле до сих пор красовался шрам от неё. Перформанс вызвал у него смешанные чувства, но по крайней мере он был антивоенным или как минимум мог быть понят как таковой, а Альфред был в целом согласен с тем, что мясорубка Первой Мировой должна была вызывать отвращение ко всему, что связано с войнами. Он и сам долгое время не хотел ввязываться в европейские разборки и надевать такую же чёртову каску, какая была показана сегодня на сцене, но пришлось. Альфред думал, что возможно, ему не стоило быть слишком сентиментальным к различным вещам из прошлого. В конце концов, он же не Англия. Черт побери. Ему не нравилось, как была расшатана его психика в последнее время. Его расстраивали любые напоминания об Англии — от британского акцента некоторых посетителей коммуны до музыки, ставшей уже практически его любимой. Его расстраивали лоскутки из флага. Его расстроила каска времён Первой Мировой... для страны, смотрящей далеко в будущее (каким он себя видел), он становился слишком ностальгирующим и зацикленным на прошлом. От этого нужно было избавиться. И у Альфреда уже была одна идея на примете. Только сегодня он слышал, как Кен Кизи что-то говорил о том, что ЛСД может перезагрузить мозг. Ему определённо нужно было это попробовать! Альфред елозит языком во рту по маленькому кусочку картона, который ему дал Кизи. Интересно, когда должно подействовать? Как это будет? Он нервно переминается с ноги на ногу и посматривает на писателя, стоящего рядом с ним. Внезапно в помещение входит ещё один человек — довольно высокий и одетый полностью в оранжево-синее. На лице у него оранжевым нарисована маска. Альфред на секунду всматривается в его глаза и видит некоторую печаль. Ему становится любопытно и он дёргает Кизи за рукав, чтобы спросить кто это такой. И почему он выглядит гораздо менее беззаботным, чем окружающие? Америке поясняют, что этого человека звали Кен Бэббс³ и он служил во Вьетнаме пилотом вертолёта, пока не был разочарован в войне. У Альфреда замирает сердце. Америка думает о том, что этот парень, вероятно, даже не знает, как часто эти вертолёты разбиваются. Что это чуть ли не самая опасная должность на этой войне. Насколько на волоске от гибели он был... Альфред безумно хочет спросить у этого парня всё, что тот знает и думает о войне. — Ты вправду хочешь знать, как так было? Америка кивает. — Пойдём, мне нужно кое-что показать тебе. Бывший военный тащит Альфреда на другой конец гаражеподобного помещения и тыкает пальцем на коробку посреди несусветного бардака. Америка недоуменно смотрит на парня. — Открой её. Альфред с удивлением извлекает из ящика огромную стопку машинописного текста. — Вам явно нужно время, чтобы прочитать это и понять всё, — человек нервно смеётся и уходит в другой конец комнаты, оставляя Альфреда наедине со своей книгой. Америка приступает к чтению и погружается в океан чужих мрачных воспоминаний. В процессе чтения он в определенный момент замечает, что его слегка потрясывает, а буквы начинают плясать перед глазами и видоизменяться. Альфред сначала чуть было не отчитывает себя за очередное проявление слабости в ответ на давно беспокоящий триггер, но потом вспоминает и нервно прочëсывает языком собственный рот в поисках той злополучной картонки. Разумеется, картонка полностью растворилась несколькими минутами ранее. — Черт, как же я мог забыть об этом! — испуганно пробормотал Альфред, постепенно начиная терять связь с повседневной реальностью и уже не думая, что перезагрузка мозга при помощи ЛСД являлась хорошей идеей. ***** Исторические справки и прочие комментарии (а в данной главе - просто ссылки на фрагменты из книги, которой я вдохновлялась): 1. «Внутри, в громадном помещении, полнейший беспорядок, который отчасти создает нечто, похожее поначалу во мраке на десять-пятнадцать ходячих американских флагов. Флаги оказываются мужчинами и женщинами, большинству из которых едва за двадцать, в белых комбинезонах того типа, что носят рабочие в аэропорту, только с пришитыми где только возможно кусками американского флага - в основном звезды на синем фоне. но кое у кого на штанинах вертикальные красные полосы. Кругом стоят театральные подмостки, завешенные вместо занавеса одеялами, вдоль стен свалены грудами целые ряды выдранных где-то с корнем театральных кресел, металлолом, канаты и балки». «Горянка - высокая девушка, крупная и красивая, с ниспадающими на плечи темно-каштановыми волосами. Вот только нижние две трети ее ниспадающих волос напоминают кисть художника, которую обмакнули в кадмиево-желтую краску,- в Мексике она заделалась крашеной блондинкой. Она поворачивается и демонстрирует на спине своего комбинезона круг, составленный из звезд. - Мы купили их в магазине военного обмундирования, - говорит она, - правда, отпад? Тамошний старикан говорит: "Уж не хотите ли вы разрезать эти флаги и пустить их на свои наряды?" А я ему отвечаю: "Что вы! Нам охота раздобыть несколько горнов и устроить парад". Но посмотрите вот на это! Вот из-за чего мы их купили» 2. «Одно из приспособленных под занавес одеял отодвигается, и со сцены высотой футов девять спрыгивает на пол невысокая фигура. Оказывается, это паренек футов пяти ростом с чем-то вроде авиаторского шлема времен первой мировой войны на голове... он весь в светящихся вихрях, зеленых и оранжевых. Даже башмаки. Такое впечатление, будто он подпрыгивает над двумя флюоресцирующими шарами. Наконец он останавливается. У него славное личико с большими усами и огромными глазами. Глаза прищуриваются, и на лице вдруг появляется ухмылка. - Я только что пристукнул там, наверху, восьмилетнего мальчика,- говорит он. После чего он принимается гнусаво хихикать и, весь сверкая, вприпрыжку несется в угол, в самую груду мусора. Все смеются. По-видимому, это нечто вроде традиционной семейной шутки. По крайней мере, я единственный, кто оглядывает подмостки в поисках останков». 3. «В помещение Склада входит рослый парень - весь в оранжево-синем, как паяц в пантомиме, и с намалеванной на лице оранжевой маской дневного свечения, отчего он удивительно напоминает Духа. если вы, конечно, еще помните ту серию комиксов. Мне говорят, что это Кен Бэббс, который во Вьетнаме был пилотом вертолета. Я завожу с ним разговор и спрашиваю, как там было, во Вьетнаме, и он мне отвечает, совершенно серьезно: - Ты и вправду хочешь знать, как там было? - Да. - Иди сюда. Я тебе покажу. Он уводит меня в глубь гаража и показывает на картонную коробку, стоящую на полу, просто на полу, среди всеобщей разрухи и безумия. - Все там, внутри. - Все там, внутри? - Именно, именно, именно. Я запускаю руку в коробку и извлекаю оттуда машинописный манускрипт страниц в четыреста-пятьсот Принимаюсь листать. Это роман, о Вьетнаме. Я смотрю на Бэббса. Он одаривает меня теплой дружеской улыбкой, и его маска ярко светится и морщится. - Все там, внутри? - говорю я. - Тогда, сдается мне, нужно время, чтобы во всем разобраться. - Да, да, именно! именно! именно! - говорит Бэббс заливаясь таким смехом, точно в жизни ничего забавнее не слыхал. - Да! Да! Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха! Именно! Именно! - и маска на его лице светится и дергается. Я снова кладу роман в коробку, и теперь мне предстоит целыми днями рецензировать роман Бэббса о Вьетнаме лежа на полу гаража среди всей этой сумятицы, словно в ожидании смерча, который наконец выхватит рукопись у меня из рук и расшвыряет по всему округу Сан-Франциско, а Бэббс где-то поблизости будет твердить очередной одураченной жертве: «Да, да, именно! именно! именно!»