Топлёное молоко

Корсет. На Итэре, уже порядком переевшем, чёртов корсет, сковывающий нормальное дыхание и стягивающий кожу. – Господин Аято, это…мешает мне дышать. Особенно сейчас. Можно я сниму его? И, если честно, мне немного стыдно есть, когда Вы рядом... – Итэр, конечно, я не могу запретить тебе чего либо. Но тебе так идет этот корсет, изумительно подчеркивает твою фигуру. И, пожалуйста, не оставляй меня без своей приятной компании, трапезы в одиночестве совсем не насыщают меня,– льётся мёдом с мужских губ, так сладко разрушающих словами всё беспокойство. – Господин, но он правда ощущается слишком тугим. Мне тяжело. Да и Вы смотрите так…кхм, пристально. Мне кажется, или Вы сами ничего не съели?– конечно же, не кажется, ведь это - чистейшая правда. –Нет-нет, я тоже наслаждаюсь едой. Как тебе этот угорь-кабаяки? Он очаровал меня, пожалуйста, попробуй кусочек. Мужчина берет палочками ломтик рыбы в густом соусе и подносит к губам Путешественника. – Позволишь? Но Итэр и вправду верит мужчине, хотя, на самом деле, практически всё стоящее на столе оказывалось в животике этого прекрасного мальчика (хах, такими темпами не мудрено, что его формы…немного округлились) — Он и вправду вкусен, но… Путешественник и впрямь чувствует себя наевшимся, но ему всё мало и мало, а этот корсет…Архонты, как же он сильно сдавливает. Итэру стыдно, может даже непривычно, но он размыкает губы с аппетитом и довольно улыбается, когда нежное мясо чуть ли не растворяется на языке. – Не вижу никаких "Но", блюдо и правда изумительно. Итэр просто очарователен во всем: в сытом румянце, смущенной медлительности, паузах на вдох и выдох, особенно в появившейся мягкости. Его стало приятнее обнимать. Хм, с каких пор они стали позволять себе подобные проявления внимания? Случайность и ловкость положения рук, Аято знает: это началось, когда линия края топа впервые начала передавливать кожу. – Пожалуйста, попробуй еще этот яичный рулетик. Это совсем небольшой кусочек. — Аято..— за правду явным перееданием и стыдом от проявляемого внимания Итэр совсем не следит за словами, как неаккуратно,— Кхм, Господин Аято, простите, но я не могу больше,— с губ тянется тяжёлое дыхание. Путешественник не может есть больше, по крайней мере не с корсетом, который так туго стягивает талию – кажется, Аято уже надевал его на мальчика раньше, и он не давил так сильно. Это изменение немного пугает, но Итэр упорно отказывается придавать этому значение – и из под которого вылезает мягкая прослойка совсем не мышечного животика,— корсет стягивает слишком туго, да и я не должен есть столько... – Ну же, милый, стол еще полон еды, ты съел совсем немного. Сейчас, – упускает, что ранее лишний кусочек был заметен на мальчике куда сильнее, – это никак не испортит твою восхитительную фигуру. Итэр облизывает губы и делает это так мило, пытаясь вкусить последние остатки густого сладкого соуса с угря. Он дышит тяжело, грудь берет полный ход, Архонты, как же этот мальчик полон, как хочется наполнить его еще сильнее. Аято подносит руку к лицу путешественника, стирая большим пальцем остатки соуса по контуру рта и, пользуясь удивлением, подставляя палец между пухлых мягких губ, вынуждая облизать и его. – Всего кусочек, прошу. Обещаю, после этого я сниму корсет. Итэр, кажется, сейчас умрёт от стыда и заполненности, но он, будучи в безвыходной ситуации (и на самом деле наслаждаясь этим), облизывает чужой палец, слизывая остатки густого, наваристого соуса от рыбы. Архонты, как же вкусно! Нет, он не сможет остановиться, тем более, если ему за это обещают ещё и снять корсет. — Можно..я сам?— и снова с тяжёлым дыханием, снова с усилиями, чтоб хотя бы говорить произносит Путешественник, уже готовый потянуться за тарелкой с яичным рулетом. Как послушен и податлив, его губы тают под пальцем, смакуя и тщательно убирая все до капельки. Как же жаден этот мальчик, как эта жадность была ему к лицу, к мягким бедрам и складочкам под тугой тканью. – Ты ведь мой гость, мы так редко вместе ужинаем, – всего лишь четыре-пять раз в неделю, и то если Аято занят, без учета обедов и в последнее время еще и завтраков (после веселого плотного ужина уходить домой так... тяжело и грустно), – я очень хочу позаботиться о тебе. Голос все так же ласков, но до ужаса настойчив и неестественности приказывающ. В правой руке уже палочки с кусочком рулета, что был совсем не таким маленьким, как ожидалось, обгоняют затрудненные движения мальчика. Позаботиться? Итэр совсем не против, всё-таки, тянуться за тарелкой так непривычно тяжело, да и к тому же этот корсет…Ох, Архонты, как же сильно он сдавливал, а противиться голосу мужчины было невозможно. Путешественник не следит за тем, насколько больше оказался «кусочек» яичного рулета, и не следит лишь только потому, что во время трапез он забывает обо всём кроме непосредственно еды и её прелестного вкуса (и когда же такое началось? Раньше ведь так не было.) и потому, что хочет как можно скорее избавиться от стягивающей наполненный, округлившийся животик ткани. Чуть-чуть, совсем немного Аято не доносит палочек до губ мальчика. Ему нужно лишь немного потянутся, это не заняло бы никаких усилий, не будь Итэр настолько сыт. Взгляд, почти умоляющий, сталкивается с улыбающимися глазами напротив. Чистый и лукавый. – У моего мальчика что-то не так? Архонты, Итэр готов заскулить от того, насколько же сильно он хочет почувствовать облегчение от снятия стягивающей ткани, насколько же сильно он хочет съесть этот «кусочек». Что-то не так? Он переполнен, он хочет ещё, он не может ждать, но не может потянуться в сторону палочек. — Н-нет..? Что Вы имеете в виду? – Ты словно совсем не хочешь, чтобы я тебе помог. Так нравится ощущение тяжести и спертого дыхания? Хм, мне стоит обратить на это внимание. Глаза очерчивают ровную линию, прекрасно наблюдаемую и понятную: губы - палочки, Итэр всего лишь должен сам дотянутся до еды. Конечно, он хочет, и конечно ему нравится (даже если он этого не осознаёт, нравится подсознательно). Вдох, к горлу подступает быстро проглоченный ком, выдох. — Вы…нет, не подумайте…я…— мысли путаются под наплывом всепоглощающего стыда и смущения. Ему не нравится! Конечно, он даже не обращал на это внимания! И вообще, почему Аято говорит это. Но Итэр и вправду хочет кусочек, а за ним и, возможно, следующий, но в него не влезет. Не с корсетом уж точно. Дотянуться сам. Это кажется невозможным. Путешественник еле дышит, что уж там говорить об этом. Но он укладывает одну ладошку на выступающий из-под корсета мягкий краешек живота, просто, чтоб успокоить самого себя (такой ведь мягкости раньше не было? Почему сейчас так непривычно….нет, это просто Камисато сильнее затянул корсет, не может быть иначе), другая касается края стола, потому что мальчику нужна опора, иначе с места он не сдвинется. Последний момент. Итэр ловит губами кусочек яичного рулета и довольно улыбается от наиприятнейшего вкуса. Какой восхитительный мальчик. Как прекрасен его аппетит, с каким наслаждением он уплетает то, что раньше мог есть целые сутки, в один присест. Аято действительно обожал смотреть на то, как кушает Итэр, как он счастлив от ощущения теплой вкусной пищи, как задумчиво оценивает что-то новое, как поднимает лицо вверх, закрывая глаза, проглатывая большие комки еды, что давят на стенки пищевода, приятно-болезненно растягивая. Такое блаженство смотреть на него, наблюдать, как постоянно становится ему меньше родной боевой наряд, который все чаще сменяется на что-то более комфортное для плотного от еды животика. Некоторое время он на ночь даже надевал одежду любезно предложенную Томой (на самом же деле, Аято, что явно шире мальчишки в плечах, через Тому отдавал свои же неофициальные вещи), однако путешественник отказался от этих настойчивых предложений, после того как во время одной из беспокойных, ворочливых ночей после сразу после вкусного ужина кофта буквально лопнула по шву, что было списано исключительно на избыточную активность во время сна. И так было во всем – он стал неуклюжее, начал быстрее уставать, медленнее двигаться. Бой теперь был лишь условным занятием, всю работу выполняли компаньоны, желающие обезопасить своего ныне нерасторопного друга. Словом – Итэр изменился, и это изменение, причиной которой стал сам Аято, нравилось ему настолько, что он начал позволять себе лишний раз распускать руки, как, например, сейчас. Итэр выдыхает почти вымученно, когда кадык наконец-то дергается, означая, что кусочек съеден. Настала очередь Аято исполнять обещания, и он не будет их избегать. Комиссар кладет приборы и поднимается (как же легко он это делает, мальчишка уже давно не способен на это), подходя к Итэру со спины и присаживаясь. Вот, руки уже тянутся к корсету, но вновь что-то не так. Обе ладони ложаться на корсет по талии, не давя, но плотно обхватывая. Румянцем запылала теперь и шея, на которой так же стала заметна любовь мальчика к ощущению чрезмерной сытости. – Хм, действительно туго. Мне стоит просить твоего прощения. Руки ведут вниз и кпереди, спускаясь до выпирающей из под корсета складочки, подкладывая под нее ладони и обхватывая большим пальцем сверху, поглаживая. – Должно быть, тебе очень больно и неприятно быть в таком положении. Кажется, этой коже уже не хватает места... О, Архонты, эти руки, эти касания, этот мужчина. Итэр в смущении рефлекторно опускает взгляд вниз, делая этим самому себе только хуже – перед глазами он видит результат собственной любви к вкусным и сытным трапезам, в который он упорно отказывался верить, но который на самом деле был так ощутим. Руки так приятно и великолепно проминают мягкость животика, даже не так, мягкость (вполне себе присутствующую!) одной, всего лишь то одной складочки, что вылезла из-под корсета. Но всё остальное ведь всё ещё сковано, и тяжёлые руки Комиссара абсолютно не помогали, даже если не лежали уже на «талии» (если её ещё можно назвать таковой). Мальчик в смущении поджимает губы, и сводит бёдра, хотя внешне едва ли что-то меняется, учитывая то, что они стали куда более обширными. — Господин Аято, снимите, пожалуйста..— едва слышно и тихо, потому что стыдно, но Путешественник, потратив все последние силы на то, что б дотянуться до палочек с кусочком яичного рулета, едва ли может дышать. – Конечно, милый, я ведь обещал. Тягуче и вязко Аято отрывает руки от великолепного тела мальчика, возвращаясь к шнуровке. Он действительно постарался, скручивая узлы и на них очаровательный бантик. Как только шнуровка ослабла, часть нитей под напором тела разошлась сама, облегчая работу мужчине. Итэр начинал дышать быстрее и жадно, то ли от того, что теперь это стало доступно, то ли от подступившего восторга, а может и все вместе. Однако Аято медлил, намеренно иногда вновь подтягивая корсет для удобства под смущенное не отслеживаемое при всем желании мычание путешественника. Не прошло и пяти минут, как ряд петель наконец-то освободился, и злосчастный кусок ткани наконец-то был отложен в сторону. Наконец-то, наконец-то он может дышать, наконец-то дыхание не сковывается, наконец-то ощутимая свобода. И вот та самая складочка, едва ли видимая и едва вылезавшая из под корсета, становится, право, вполне себе заметным животиком, укладывающимся на пышные бёдра. И вся эта мягкость так прекрасна, так ощутима (не для самого Итэра, конечно, он всё ещё отказывается верить). По коже виднелись полосы перетяжки, смятые складки (особенно на мягких бочкáх, которые просто обожал Аято), натёртости. Хотелось поцеловать каждое покраснение, извиняясь за свою грубость и неостановимое желание накормить, которое все еще никуда не делось. Одна рука заботливо ложится на мягкий животик, чуть-чуть похлопывая, вторая располагается на бедре, Аято со спины словно обнимает мальчика, ощущая грудью его спину и плечи. А тихие шлепки заставляют смущение только сильнее ползти по щекам, ведь это – самое настоящее подтверждение всего то, чего упорно добивался Аято и того, чего не замечал мальчик. Разве раньше кто-то мог так похлопать ему по животу? Нет ведь, не было! Так почему сейчас… – Всё хорошо? Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит? — Да, всё в порядке..ничего не болит, практически, просто кожа устала,— не просто кожа устала, а она горит от собственного обжорства, от тянущей ткани и от смущения. – В таком случае, мы можем продолжить,– «Продолжить»? – физически Итэр полон, полон так, что едва может пошевелиться и едва ли сможет сразу после окончания трапезы подняться, но ему всё равно хочется,– Тебе удалось попробовать все виды сашими? Конечно, ему не удалось. Слишком многое, стоявшее на столе, привлекало внимание, а съесть хотелось буквально всё только вот руки не доходили, а наполненность не позволяла. Вот так просто, не вставая, не убирая руки с уже полного живота мальчика, Аято берет палочки Итэра и подцепляет кусочек рыбы. Они тонкие и легкие, их можно съесть целой тарелкой, если голоден. – Этот прекрасный тунец определённо заслуживает твоего внимания, – Комиссар не ждет ответа, сразу подносит рыбу к губам, не давая возможности возразить. Если он захочет – Итэр съест. Отказать себе он в силах (или по крайней мере раньше был в силах, а сейчас разучился), но отказать Аято с его тянущим голосом и широкими ладонями он не может. "Какой умница" вертится на губах в улыбке, когда мальчик цепляет зубками кусочек рыбы, а после чуть торопливо прожевывает. – Ещё. Аято не отстает, беря другой кусочек, давая Итэру попробовать все ассорти. Ну как же он мил. Архонты, как же Путешественник хочет попробовать всё! Только вот снятие корсета особо не помогло и не поспособствовало. Ему всё равно много и всё равно тяжело. — Господин…— слова сопровождаются тяжёлым дыханием - подтверждением собственного обжорства и того, что это переходит границы,— Я больше не могу...я наелся..— «но я хочу ещё». Тело бастовало, тело отказывалось, а сознание хотело больше и больше, так, что б окончательно уйти в бессознательность. Что вообще стало с этим мальчиком, какого чёрта такие мысли вообще живут в его голове? А Аято совсем его не слушал, словно потерялся только в своих мыслях о том, как распухает мальчик, словно его возбуждает их положение, словно перед ним цель засунуть в некогда миниатюрного мальчика весь стол. Все виды сашими были попробованы, а теперь нужно найти что-то новое, что бы особенно задело мальчика. – Твое внимание увлекла эта говядина по-сычуаньски, хм, она действительно хороша? Камисато придвигает тарелку ближе к себе, боковым зрением наблюдая за тем, как глаза мальчика засветились от перспективы вернуться к лакомству. Кусочек мяса между палочками, мягкий, идеальной прожарки, такой восхитительно сочный и влажный, в чудесном соусом. Он тает во рту, но на этот раз не Итэра. И Итэр словно светится, но не только от желания вновь ощутить на языке столь понравившееся блюдо, но и от того, что ест он не один, это смягчает в голове ощущение того, что съел он слишком много – они ведь ели вдвоём (и что, что для Аято это дай бог третий-четвёртый кусочек чего-либо, в отличии от Итэра, съевшего почти всё). – Какое великолепие! Милый, у тебя прекрасный вкус, – рука начинает ласково гладить уже полный от еды животик. Эти касания, эта ладонь, вся обстановка, Архонты, как всё прекрасно! Остановиться в таком положении, кажется, невозможно, – должно быть, ты перепробовал не мало всего, если так быстро определяешь шедевры на глаз. И пока палочки тянутся за новым кусочком, взгляд мальчика их прослеживает, выслеживает и смотрит так заискивающе желающе. Абсолютно сытый Итэр смотрел голодными глазами, даже завистливо от того что этот кусочек достанется не ему. Он сам тянется к ним (не без труда от переполненного животика и собственной, в таком состоянии, неповоротливости), желая ощутить чуть островитян вкус на языке. — Господин Аято, пожалуйста, можно..— не договаривает, потому что стыдно, а Комиссар ведь и так поймёт. Аято не отвечает, лишь надкусывает немного с абсолютно блаженным видом, дразня мальчика еще сильнее, а после оставшуюся часть подносит к губам путешественника, позволяя разделить трапезу во всех отношениях. За этим кусочком следует еще один и еще, пауза перед каждым становится все больше, а дыхание тяжелее. Но слаще всего не смакующий вкус, а ощущение того как становится больше живот юноши под рукой, как тянется кожа, как он становится более тяжелым и упругим. Восхитительное удовольствие. Кусочек за кусочком, и вот снова всё блюдо пропадает в животике этого раскормленного и сжёгшего мосты самоконтроля мальчика. Да и вообще, зачем как-то себя контролировать в этом плане, если всё такое вкусное! На столе осталось ещё так много всего, но это уже вне его сил. Фух, кажется, он и вправду переел, и эти мысли даже проглядываются в его голове (даже там!), но, конечно, преуменьшено по сравнению с правдой. Итэр позволяет себе чуть расслабиться, спиной, грубо говоря, опираясь на торс мужчины – и имей бы Путешественник анализировать, крайне явно заметил бы различия их фигур даже по ощущениям. Дыхание всё ещё тяжело, а кожа и впрямь горит. И сколько он вообще съел, раз уж чувствует себя так? Он ведь наедался до тяжести и скованности движений, но не бессознательности же! Одну из своих маленьких, но чуть пухлых (даже они едва едва изменили свои очертания!) ладошек юноша укладывает на верхнюю часть своего живота, пытаясь принести самому себе хотя б какое-то облегчение и избавление от тянущей (но, конечно, приятной) боли. Да и такая поза не только помогала расслабиться, давая опору под спиной, но и побуждала даже прикрыть глаза в этом наслаждении. Мальчик, что от тяжести даже прилег на груди Аято, был так очарователен и мил. Сытый животик даже с откинутой спиной лежал на мягких ляжках, которые бы хотелось измять ладонями пока кожа не сотрётся, круглые щеки устало улыбались от приятной заполненности и наслаждения. Комиссар продолжал держать ладонь на теле юноши, ощущая все его упругость. – Согласишься остаться на ночь? Естественно, я не тороплю твоё решение, – ему нравилось ощущать тяжесть мягкого тела, да и мальчик сам уж точно не сдвинется с места, – Можем просидеть тут хоть до утра. Ох, конечно, Итэр не поднимется сам, ни сейчас, ни ближайшие полчаса-час уж точно (и это минимум!), слишком уж он сыт, слишком наполнен, вообще всё слишком. Да и думать сил особо то и нет, так что отвечает Путешественник первое, что проскальзывает в полубессознательной голове: — Я…конечно, если Вы не против…я бы остался,— стыдно. Где-то глубоко в подсознании ему стыдно за то, что в очередной раз он остаётся у Комиссара, но для себя самого он объясняет это чем угодно, но только не тем, что он просто не может даже самостоятельно нормально подняться после их ужинов, что уж там говорить о чём-то другом.