Огненное сердце и ледяные руки

Чифую вертит головой в разные стороны, словно деревянный болванчик на пружине, не в силах остановиться. Чудесные картины из всех музеев мира, написанные масляными красками, старинные глиняные кувшины с толстым горлышком или тонкой изящной резной ручкой, фотографии руин храма древних, которые он изучал долгие-долгие годы, сидя в дальнем углу библиотеки, освещенном старой керосиновой лампой, забытой невнимательным завхозом — все это меркло рядом с виднеющимися вдалеке белоснежными башнями Затерянного Столицы. Найденного ими города древних. Даже каменный мост, по которому они шли… Все было настолько необычным, странным, но таким будоражащим, что… — Эй, смотри под ноги, траст. — Мацуно рассеянно моргает, когда его, крепко сжав в районе локтя, грубо тянут вверх, словно тряпичную куклу. Чуть не упал. Хорошо, что рядом оказался этот древний. Когда республиканец вновь твердо встает на ноги, машинально пару раз стукнув носком походного ботинка о каменную плитку для достоверности, крепкая жилистая ладонь старшего исчезает, оставляя после себя лишь несколько порозовевших отпечатков на молочной коже. Вот это сила… Искусствовед переводит взгляд на лицо мужчины и облизывает пересохшие губы. Щеки слегка краснеют: перед глазами все еще стоит та сцена из ледяной пещеры. Все ещё волнует юношеское сердце. Томный чернеющий взгляд, столкнувшийся с его собственным, сильные крепкие руки, обхватившие его худое запястье, и широкий, немного шершавый язык, проходящийся по краям раны. По загривку пробегают мурашки. Мацуно никогда не был особо влюбчивым. У него не было опыта «отношения — мыльная опера», не было бессонных ночей из-за любовных переживаний. Ему хватало вечерних посиделок с лучшим другом несколько раз в неделю и зубрежки танцев древних в освещенной всего лишь одной почти догоревшей свечей комнате студенческого общежития, которую они делили с Мичи с самого первого дня. Иногда, — в те далекие времена, когда сам еще был зеленым, «не нюхавшим пороху» первокурсником — если было особо хорошее настроение, он мог позволить себе пофлиртовать с кем-то. Прищур изумрудных, по-кошачьи хитрых глаз, кончик языка, игриво мазнувший по пухлой розовой губе, и тонкие, длинные пальцы, нарочито невинно заправившие выбившуюся высветленную прядку волос за чуть оттопыренное ухо, стоило заметить на себе заинтересованный взгляд. Музыкальные пальцы парня напротив, лениво водившие по вытянутым буквам рукописи одного из профессоров факультета, начинают мелко подрагивать от нетерпения. Жадные поцелуи в самой дальней секции студенческой библиотеки, где-то на границе с отделом профессоров и аспирантов. Почти всегда это были старшекурсники: Чифую любил более опытных и внимательных партнеров. Как когда вместо дрожащих от волнения при первом невинном поцелуе ладоней зеленого юнца — крепкие жилистых руки уверенного в себе молодого мужчины, иногда плавно опускающиеся с худой талии искусствоведа на мягкие бедра, а после чуть вверх — сжимая в порыве животной страсти упругие ягодицы, обтянутые винтажными кожаными брюками. Мацуно сыто улыбался в поцелуй и сильнее зарывался пальцами в чужие, иногда короткие чуть жестковатые черные, иногда шелковистые светлые волосы на затылке, стараясь притянуть парня ещё ближе. Тихий сексуальный шепот на ушко хриплым баритоном — грязные словечки, отчего-то горячо любимые каждым студентом факультета искусств. Чифую прикусывал губу, подавляя стон. Ему всегда нравилось чувствовать силу партнера. Это было приятно. И юноша не видел ничего зазорного в своем желании получать плотское удовольствие. Он нет, а вот другие… Блондин сдался после пятого или шестого такого «знакомства». Мацуно специально отвечал лишь тем, кто выглядел, как противник всяких нежных чувств: касания и полная отдача в момент близости — вот то единственное, что было важно для студента факультета истории искусств в перерыве между бесконечной учебой и исследованиями древних манускриптов. Однако, либо юноша плохо разбирался в людях, либо ему совсем не везло: после страстных обжиманий и глубоких французских поцелуев за высокими шкафами с древними трактатами каких-то малоизвестных философов, после которых покалывало кончики пальцев, когда Мацуно отработанным с юношеских лет движением поправлял всклоченные обесцвеченные волосы и готов был произнести несколько слов перед прощанием, слышал вдруг ставшим робким голосом приглашение на свидание. Свидание? Сначала он всегда терялся, глупо хлопая глазами на манер кокетливых девиц. Еще раз… его только что позвали на свидание? На романтическую встречу ради длительного знакомства, которое в некоторых отдельных случаях вообще заканчивается свадьбой и клятвой вечной верности? Разве предлагают такое первому встречному парню, который целовался с абсолютно не знакомым человеком? Потом приходила досада. Опять ошибся. Казалось бы, надо уже прислушаться к старой, мудрой поговорке. Даже старик Дино не раз поучал их, неразумную парочку, с ее помощью: «Не судите книгу по обложке». Хотите сказать, что все подобные «искатели легкой добычи» на самом деле нежные весенние цветочки, готовые после бурного знакомства ждать следующего поцелуя до самой свадьбы, а первого раза и того дольше? Или только ему так везет? Если и правда так, как тогда быть? Он же просто хотел… Ох, неважно. Дальше неловкое прощание. А после избегающая его по всей территории достаточного большого для своей узкой специализации университета сгорбленная фигура оскорбленного в лучших побуждениях старшекурсника с факультета международных отношений древних, с которым у них общие пары только по четвергам и несколько совсем нелепых слухов, касательно натуры талантливого первокурсника с пирсингом в ушах. Поэтому он и плюнул на это дело. В самом деле, он же не животное — и без физической близости можно жить спокойно. От неудовлетворения еще никто не умирал. Наверное… По крайней мере он не слышал о таком. Так он думал до той сцены с совместным купанием, когда впервые коснулся Мичи совсем в не дружеском ключе. Окончательно убедился в ледяной пещере. Мужчина до сих пор ощущает фантомные касания чужих губ на своей коже. Он изголодался по чужому теплу. Мацуно уверен — если бы он тогда стоял, прошло бы лишь несколько мгновений, и искусствовед оказался бы на земле, больно стукнувшись коленками при падении. И дело не только в самой близости. Мацуно не мог объяснить это даже сам себе, но он буквально физически ощущал невероятную силу и жар буйного пламени, заключенные в теле воина. И этот жар заставлял его собственное тело гореть от нетерпения. Боже, Чифую Мацуно, ты совсем с ума сошел?! Помешаться на древнем, которого знаешь всего несколько часов! Даже если он излечил твою рану… Звучит хуже, чем самый несмешной анекдот Дино, над которым надо было обязательно посмеяться, чтобы не разозлить обидчивого и вредного старика. И дело вовсе не в знаменитом боксерском прошлом… С другой стороны, причина ведь не только в этом: Баджи Кейске был настоящим, живым представителем считавшейся почти что вымыслом цивилизации! Как можно было не интересоваться им? Узнать, о чем думает, чем живет?! Чифую чертыхнулся. Древняя цивилизация, конечно. Именно в этом дело. Именно поэтому твой взгляд задерживается на хмуром войне, а не на наследном принце, который, на минуточку, может превращаться в настоящего живого огнедышащего зверя. Дракона, во имя Семи Богов! И… — Ты всегда не следишь за дорогой? Грубый голос, проглатывающий окончания непривычных имперских слов, снова обрывает поток хаотичных мыслей и возвращает его в реальным мир. Кейске смотрит на него искоса, но Мацуно все равно видит огонек заинтересованности на дне его шоколадных глаз. Он обращен к нему, скромному республиканскому ученому. А если… — Нет. Но знаешь, обычно я не встречаюсь каждый день с представителями древней цивилизации, упоминаний о которой не было долгие тысячи лет. — попытался отшутиться младший. В ответ брюнет хмурит брови, и Чифую понимает: он, увлекшись, опять сболтнул лишнего. Искусствовед машинально прикусывает губу, словно это поможет вернуть сказанное. Не помогает. Древний переводит задумчивый взгляд на черного дракона, идущего впереди, а после вновь возвращает его республиканцу. Голос звучит тише, чем раньше: — Почему нет упоминаний? Если их не было совсем, как вы нашли нас? У вас же должна была быть карта? Теперь очередь Мацуно подбирать слова. Он молчит несколько минут, а после неловко передергивает плечами: — Думаю, лучше обсудить это, когда мы придем на место вместе со всеми. Это будет не самый простой разговор. Уверен, твой принц думает также. — Кейске согласно кивает. Оставшуюся дорогу до площади они шли молча. Мацуно быстро забыл о неловкой паузе, с прежним интересом принимаясь осматривать древние постройки и начинающий выходить на улице простой народ, не замечая все так же следящего за ним любопытный взгляд хмурого война Затерянной Столицы, отчего-то не отходящего от него ни на шаг. Когда они оказываются на площади, древние, стоящие впереди них, оттесняют их чуть назад, образуя неровный полукруг. Мацуно взволнованно следит за лучшим другом и черным драконом, широкая изгибающаяся спина которого склонилась в поклоне перед невысоким мужчиной в алых одеяниях. Республиканец не может объяснить это сам себе, но от одного его вида по коже пробегают мурашки. Сердце отчего-то не на месте: словно бы знает, что в следующую секунду случится что-то непоправимое. Может, он выглядел слишком взволнованным, а может этот древний несмотря на свой грубый внешний вид очень хорошо понимал эмоции людей и их потаённые мысли — искусствовед не знает. Однако в момент, когда его нервозность достигла своего апогея, на талии появилась широкая, жилистая ладонь, тихо звякнув золотыми браслетами, мягко прижимая к себе. Их разделяла ткань его походной рубашки, но Чифую даже так чувствовал жар, исходящий от древнего, стоящего позади него. Горячо… Этот жар спас его от падения: если бы не рука внимательного брюнета, Чифую бы просто рухнул на колени. Ведь в следующий миг правитель Затерянной Столицы, закончив свою длинную речь, большую часть из которой было почти не слышно издалека, обратившись свирепым ящером, сверкающим белоснежной жемчужной чешуей, разинул широкую клыкастую пасть. Мацуно видел, как оттуда вырвалось бушующее пламя, видел ужас и смирение на дне родных лазурных глаз. Он был готов броситься вперед — если не спасти, так умереть весте, разделив с другом последние секунды жизни. Остановила все та же рука. Прижала к крепкой широкой груди, не давая совершить не поправимое. На ухо загнанного мужчины тихий, успокаивающий шёпот: — С ним все хорошо. Посмотри еще раз. — Мацуно машинально следует его словам и перевод взгляд на место, где… Что? Наследный принц, обернувшись драконом, обвился змеей вокруг маленького тела республиканского ученого, скрывая его от всего мира в своих объятиях. Скрывая от бушующего пламени. Неужели… Он спасся. Манджиро спас Такемичи от огня… Мацуно покидают последние силы, он теряет сознание. Когда молодой мужчина открывает глаза в следующий раз, вокруг уже никого нет. Нет ни гудящей толпы, ни черных хиджабов храмовых прислужниц, ни драконьей чешуи — какого бы цвета она не была. Он делает не глубокий вдох. Вокруг слышится тихое журчание воды и пение маленьких диковинных птичек, которых прежде никогда не видел. Лицо обдувает нежный теплый ветерок. Под пальцами складки шелковой ткани, покрывающей твердый холодный мрамор. Он переводит рассеянный взгляд вперед и наталкивается на подсвеченное теплым светом лицо мужчины. Уже вечер. Древний сидит рядом с небольшой тахтой, на которой и проснулся ученый. В широких загорелых ладонях жесткая холщовая ткань, которой он натирает ручку своего меча. Лезвие длинное, широкое. Чем-то напоминает самое первое оружий южных племен, найденное в одной из ранних экспедиций их университета. Он сам оформлял выставочный стенд. Взгляд мужчины сосредоточен, на руках от напряжения вздулись вены. Из тугого хвоста выбилось несколько смоляных прядей. Завораживает. Мацуно садится, неловко потирая угловатые плечи, словно ежась от холода. На самом деле холодно ему вовсе не было, напротив — он буквально горел под чужим взглядом, но упорно не отводил свой. Кейске, заметив движение пришедшего в себя парня, неспешно откладывает меч и тряпку на не высокий столик рядом с ними и пересаживается поближе к младшему, окидывая взглядом все еще бледное лицо чужеземца. Поджарое оголенное бедро касается его собственной исхудавшей ноги, на которой штаны, облегавшие по фигуре в начале экспедиции, теперь висят, словно на вешалке. Чифую облизывает пересохшие губы. Он открывает рот, чтобы спросить древнего о том, что произошло, но тут же его закрывает, потерянно уставившись на грудь мужчины вдруг оказавшуюся перед его лицом: Кейске его поцеловал. Прижался удивительно мягкими для такого грозного мужчины губами ко лбу республиканца, задержался на несколько коротких секунд и отстранился, вновь окидывая лицо напротив задумчивым взглядом. — А? Ч-что? — Температуры нет. — брови нахмурены, на лбу виднеется небольшая складка. — Ты упал в обморок на площади. Хотя, ничего удивительного — с трастами такое часто случалось от жары, когда их послы приезжали к нам с паломничеством. Поэтому я перенес тебя в городской сад. Здесь влажный воздух. Тебе лучше? Блондин заторможено моргает. Обморок…? Точно! Чифую вздрагивает и тут же хватается за руку древнего, срывающимся от волнения голосом спрашивая: — Мой друг… Что с ним? Он в порядке? Он не ранен? Этот Дракон мог убить его! — ученый не прекращает трясти чужую руку, впиваясь острыми ногтями в загорелую ладонь собеседника. Баджи не отцепляет его руку и не отводит своего взора от его нервного лица. На обвинительно-взволнованный взгляд разозленных изумрудов он только в непонимании склоняет голову. Маленькое золотое кольцо-сережка в правой мочке ударяется о тонкую цепочку, теряющуюся в чернильных прядях. Звон еле слышен, но почему-то впивается ученому в память. Словно бы звук, характерный только для него. Звон клинка молчаливого воина. — Разве это не очевидно? Конечно, с ним все хорошо. С какой стати Его Величеству убивать Рухи наследного принца во время ритуала? Большей глупости я ещё не слышал. Даже от своих солдат. А уж они не отличаются особым умом и сообразительностью. — он смотрит на республиканца, как на городского умалишённого, утверждающего, что люди могут летать, и от этого у Мацуно словно открывается второе дыхание. Ученый пропускает знакомо-незнакомое слово мимо ушей. Он выпрямляет спину и гордо вскидывает подбородок, пальцем тыча в грудь древнего, стараясь не обращать внимание на собственный румянец на щеках и участившееся сердцебиение под загорелой кожей после его касания. Справляется он с переменным успехом. — Да откуда мне знать о таком?! Я же сказал, что мы практически ничего не знаем о вашем народе — о ритуалах в том числе! Только по общим сведениям из легенд других народов. И что это вообще было?! Ты…! — грудь тяжело вздымается после такого напора, и Чифую приходится прикрыть глаза и сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Когда он снова открывает глаза вместо наставленного на него кончика, начищенного только что меча, или хотя бы грозно сверкающих шоколадных глаз, чью радужку почти полностью перекрыл черный зрачок, натыкается на белоснежную клыкастую улыбку. Широкую. Хитрую, но все ещё — он это чувствует — добрую. Красивую… Баджи говорил, что только правящая семья все еще хранит в себе остатки драконьей крови, но Мацуно кажется, что этот древний не меньше них похож на огнедышащих зверей — есть в нем что-то властное, таинственное… Сердце никак не успокаивается. — Ты забавный. — он говорит это и внезапно выставляет перед ученым руку, словно приглашая следовать за собой. Мацуно кажется, что он сможет узнать эту руку где угодно. Широкая, с загорелой кожей и маленьким, едва заметным белеющим шрамом у большого пальца. На запястье толстый кожаный браслет с парочкой цепочек. Она теплая и внушает странное спокойствие. Словно бы каменная стена, защищающая от вражеских стрел. Он вкладывает в нее свою ладонь и лишь потом спрашивает несмело: — Куда? — почему-то самое очевидное место — там, где вся его команда и друзья, — кажется сейчас абсурдным и неправильным. Видимо, так считал не только он: — Разве не очевидно? Знакомить тебя с культурой моего народа. — старший резко тянет его на себя и, не дожидаясь, пока парень сориентируется, ведет его к выходу — небольшой дугообразной арке. Они стремительным шагом покидают временное пристанище. Мацуно едва ли успевает рассмотреть хоть что-то из окружения — несколько резных колонн с капителями и причудливые листья древних растений. Он уверен, что никогда не видел таких прежде. Может, и ничего особенного на первый взгляд, но чувства… Мацуно ничего не остается, как довериться Баджи. Они выходят на какую-то пустынную узкую улочку. Вокруг только простенькие жилые дома с небольшими садами и скромными беседками, но Мацуно все равно засматривается на каждый из них — какими бы банальными не были домики, это все ещё постройки древних. По какой-то невероятной причине живых древних людей, чья нация, согласно легендам, видела сотворение самого Мира и Начало времен. Баджи, заметив его бегающий взгляд, зачем-то начинает рассказывать про жильцов. Впрочем, не упоминая ничего серьезнее имени, возраста или звания по службе — если это, например, солдат из охраны дворца или его сослуживец. В Храм Наследников они пойдут завтра вместе с командой, а сейчас его ведут смотреть, как живут простые люди. Первым делом его ведут к святилищу недалеко от центральной площади. Не главному в городе, тому, что возвышается над всем, а гораздо меньше. Баджи сказал, что это храм Святых, отдавших свои жизни во время Войны Богов во имя защиты города. Сам храм был весьма скромных размеров, в сравнении с главной обителью действующего правителя, однако зоркий глаз искусствоведа, днями и ночами, вооружившись гогглами, пересматривавший множество каталогов с черно-белыми фотографиями с раскопок храмов других народов, сразу отметил, с каких уважением относились архитекторы к возведению храма — количество маленьких деталей на фасаде просто поражало воображение ученого. Детальная резьба и удивительная гармоничность. В отличие от остальных религиозных строений в городе — которые он успел увидеть по пути к площади — в этом храме не было ни одного живого растения. Даже самого маленького зеленого росточка в сырой земле. Вместо этого с невероятной скрупулёзностью вырезанные из белого мрамора петляющие прожилки и тонкие лепестки, игриво обвивавшие перелила и столбы, пестрящие именами безвременно ушедших из жизни. На вопрос младшего об этой особенности Баджи серьезно ответил: — Они находятся в другом мире. Живые растения бы стали искушением для них. Оказалось, что жители древней столицы таким образом «закрывают ворота» в мир живых. Считается, что у людей, достойно проживших свою жизнь и ушедших за «Грань» с чистым сердцем, нет причин стремится к живым. К солнечному свету или же запаху сочной зеленой травы. Они наблюдают за живыми издалека, не стремясь вновь коснуться теплой плоти своей призрачной рукой. Чифую жадно вслушивается в подробности истории чужой религии, тщетно пытаясь себя убедить, что меняющийся тембр голоса никак не сказывается на его сердце. Он отвратительно врет. Даже самому себе. Когда Мацуно заканчивает быстрые наброски в своем походном блокноте на пружинке — которую ему самолично сделал один из ассистентов в старой печке заброшенной лаборатории одного из ушедших на пенсию профессоров — и удовлетворенно кивает сам себе, пряча огрызок простого карандаша в небольшой нагрудный карман, его запястье снова обхватывает чужая рука. Все так же горячо. Неимоверно. Вновь узкие улочки. Вновь они одни. — Ничего удивительного. — Пояснил Баджи, лениво почесывая затылок. — Сейчас все гуляют на свадьбе. Мы можем тоже пойти, но… Ты, вроде как, нехило приложился головой. Не заболит? Мацуно удивленно моргает. Да, было бы здорово погулять на настоящей свадьбе древних — чьей бы он не была. Однако… В висках до сих пор пульсировало. Не так сильно, чтобы морщиться или отлеживаться на ещё одной каменной скамье где-то около уличного фонтана, но идти в эпицентр гвалта голосов и — Мацуно уверен на все сто процентов — очень громкой музыки… Так себе идея. Однако то, что этот с виду грубый и неотесанный мужчина, на самом деле оказался настолько чутким, что переживает о подобной мелочи… Зачем же он так с ним? Чифую ведь не железный! Он лишь молча кивает, подтверждая слова древнего. В какой-то момент Мацуно, закусив губу, решается на глупость — тонкие пальцы, обтянутые молочной кожей, мягко прикасаются к загорелой ладони. Искусствовед едва успевает закусить губу, чтобы не пискнуть от удивления: ему отвечают. Рука Баджи крепко сжимает его, переплетая пальцы. Они отправляются в библиотеку при дворце младшего из братьев. Кейске после того, как они прошли мимо двух молчаливых стражников, чьи доспехи Мацуно разглядывал чуть ли не под микроскопом, старательно запоминая гравировку и швы сплава крупных деталей, поведал, что доступ сюда имеют далеко не все поданные Царства огненного дракона. Только доверенный круг лиц. Щеки Чифую краснеет. Тогда почему можно ему? — Ты же хотел посмотреть. Поэтому я тебя и привел. — Кейске просто пожимает плечами и говорит это таким голосом, словно объясняет ребенку очевидные вещи. Чифую не отвечает. Щеки горят. Его ладонь все ещё крепко сжимает чужая. Сначала они идут в зал искусства. На высоких каменных полках — каждая из которых имеет свой неповторимый узор, вырезанный умелой рукой мастера — покоятся множества свитков. Есть толстые, с пожелтевшими, ссохшимися страницами, напоминающее повидавшего за свою жизнь много боли и печали старика, чья сгорбленная фигура одиноко сидит на лавочке, дрожащей рукой кидая голубям крошки ржаного хлеба. Были и совсем новые, белоснежные — точно платье молодой девушки, идущей под венец. Трепет ресниц и взволнованной дыхание. После зал с историческими летописями, хранящими в себе события каждого года жизни древних. В отличие от прошлых свитков, эти выглядят одинаково: одной толщины, с крепкой толстой палочкой-держателем. Выложены в ряд. Словно войско бравых солдат, охраняющих покой мирных жителей. Чифую улыбается. Они проходили один зал за другим, пока не оказались на небольшом балконе, с которого открывался чудесный вид на главную площадь города, где собрался, кажется, весь честной народ. Высокий, буйный костер, мелодии традиционных музыкальных инструментов жителей Космантры и завораживающие танцы прекрасных дев, чьи тонкие фигуры облегали белоснежные наряды. Это было восхитительно, но искусствовед, почему-то, оперившись локтями на каменные перила, вновь повернулся в сторону стеллажей. Мацуно с детским восторгом рассматривал каждый, давая себе молчаливое обещание прочитать как можно больше, до того, как они покинут… Покинут? Юноша вдруг замер, кажется, перестав даже дышать. Они прибыли сюда с экспедицией, чтобы найти Затерянную Столицу. В лучшем случае — неплохо сохранившиеся черепки и развалины, оставшиеся от наследия некогда одной из самых могущественных наций, живших на этой земле. Но обнаружили людей. Настоящий, живой древний народ, со своей культурой, теплом во взгляде обсидиановых глаз и хитрой, но по-прежнему доброй ухмылкой. Ха, Чифую перестань врать. Хотя бы самому себе. Это не о народе — все о нем. О мужчине. Грозном, но понимающем, сильном, но с нежностью во взгляде раскосых шоколадных глаз — подобного которому не встречал в своей жизни. И больше не встретишь, ведь вам все равно однажды придётся уйти… Когда будут сделаны фото, переписаны карты и сделаны слепки — вы покинете это место. Ваш дом не здесь… Из оцепенения его вырывает тепло чужой ладони, оказавшейся у него на лбу. Она мягко провела по молочной коже, а после коснулась кончиками пальцев отросших на висках коротких черных волосков. Лицо напротив было спокойно, но Чифую видел, что зрачки бегали, быстро сканируя его лицо. Баджи был обеспокоен. — Все хорошо? Болит голова? — он немного наклоняет голову вбок, становясь ещё ближе. Их лица едва ли разделяет десяток сантиметров. Чифую снова слышит этот звон. Тот самый, когда золотая серёжка в чуть растянутой мочке бьется о тонкую цепочку, спрятавшуюся где-то в чернильных прядях. Его звук… А кто казал, что… Его дом там? Он встает подле него и фокусирует взгляд на Кейске. Руки дрожат, собственный взгляд мечется по лицу напротив. Ученый то чуть подается вперед, то отклоняется, словно не решаясь. Рот открывается и закрывается… Ну же! Один шаг, последний рывок! Лицо напротив вдруг озаряется пониманием и какой-то сумасшедшей радостью. Баджи едва слышно шепчет: — Ты чувствуешь… — не вопрос — утверждение. А после его целуют. Мацуно издает еле слышный вздох. Снова библиотека. Снова рядом с полками, заваленными сотней трактов философов и историков. Снова вокруг ни души. И все же… В этот раз на высоких стеллажах оригиналы рукописей древних ученых. Вместо тусклого жёлтого света керосиновой лампы и нескольких маленьких фонарей — отблески горящего костра, освещающие их прижавшиеся во мраке ночной мглы к друг другу тела. На руках, что крепко обнимают его за узкую талию, нет ни привычных для студентов или аспирантов часов-секундомера, ни пятен от чернил. Крепкие бицепсы, по которым проходятся собственные дрожащие от избытка чувств пальцы, не обхватывает белоснежная хлопковая рубашка или кожаные ленты портупеи, как у него самого. Вместо них лишь разгоряченная песочная кожа и литые мускулы. Мацуно вдруг забыл всех, с кем был до сегодняшнего дня. Безликие старшекурсники и молодые преподаватели стерлись из его памяти, как и приключения в стенах родного университета, где-то в дальней секции библиотеки. Вместо них жадные губы мужчины напротив. Кейске голодно сминает нижнюю, оттягивая на себя и прикусывая. Клыки царапают нежную кожу. Губа распухает, выступает несколько капелек крови, которые тут же слизывает длинный язык древнего. Чифую и сам распален. Он зарывается пальцами в густые локоны и еле слышно всхлипывает, услышав довольный рык. Все-таки он был прав. Баджи тоже не человек — дракон. Мифические зверь, в чьей груди горит неистовое пламя. Мацуно не против сгореть. Он так увлечен, что не замечает сосредоточенный на них пронизывающий взгляд двух пар глаз, чьи владельцы прячутся за высокими шкафами. Лицо мужчины повыше больше напоминает оскал. Брови низко опущены, а кривая ухмылка растянута до самых ушей. В глазах одно — жажда крови и зрелищ. Голос же напротив — почти святая невинность: — Хочешь использовать это для осуществления плана? — он поворачивается к своему собеседнику, окидывая его фигуру жадным взгляд. Руки медленно скользят от предплечий к лебединой шее, а после на угловатые плечи. В ответ как всегда ледяная сталь и смертельная усталость: — Если это будет полезно. Человеческие чувства весьма непредсказуемы. Сложно сказать — козырь это или обычная шестерка. Впрочем, мне плевать. По-детски надутые губы и жалостливый взгляд: — Хочешь я сделаю её бубновой или червовой? На дне чужих глаз только неприязнь. Он скидывает его руки со своих плеч: — Делай, что хочет. — покидает библиотеку, не оборачиваясь. Его собеседник следует за ним, всё так же сохраняя на лице безумную улыбку. Стража так и не замечает посторонних.